Текст книги "Возвращение Тени (ЛП)"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Кристофер Толкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)

Первая полная рукопись этой главы (озаглавленная просто «VI» и, как обыкновенно на этой стадии, без заглавия) вполне разборчива на большей части своего протяжения, но, как столь часто, становится быстрее и грубее, оканчиваясь торопливым карандашом. Его мой отец местами прошёл чернилами – отчасти чтобы улучшить выражение, отчасти чтобы прояснить собственный почерк; это, безусловно, принадлежит к тому же периоду, но уже после того, как он начал следующую главу.

Как и в двух предыдущих главах, окончательная форма главы 8 FR («Туман на Курганных Нагорьях») в значительной мере уже налицо: на большей части протяжения впоследствии были внесены лишь самые малые изменения. В дальнейшем я отмечаю те различия, что кажутся мне любопытными, хотя большинство весьма незначительны.

В первом абзаце песня и видение «во сне или наяву» рассказаны теми же словами, что в старом тексте, но приписаны не одному Бинго (Фродо в FR), а всем хоббитам.

Когда они оглянулись на лес и увидели холмик, на котором отдыхали перед спуском в долину Уитивиндла, «росшие там пихты виднелись теперь маленькими и тёмными на Западе» (см. с. 113).

Когда хоббиты разлучились в тумане и Бинго жалобно вскричал «Где вы?» (FR, с. 150), у моего отца сперва была на уме совсем иная история:

– Сюда! Сюда! – раздались голоса, вдруг ясные и недалёкие, справа. Слепо ринувшись к ним, он вдруг ткнулся в хвост пони. Несомненно хоббичий голос (это был Одо) испуганно вскрикнул, и [он] упал, споткнувшись обо что-то на земле. Это что-то пнуло его и взвыло.

– На помощь! – крикнуло оно несомненным голосом Одо.

– Слава богу, – сказал Бинго, катаясь по земле в объятиях Одо. – Слава богу, я нашёл тебя!

– И впрямь слава богу! – облегчённо сказал Одо. – Но непременно ли надо было удирать без предупреждения, а потом сваливаться с неба прямо на меня?

Мой отец отверг это, едва написав, и написал вместо того, как в FR: «Ответа не было. Он стоял и слушал» и т. д.

Первая версия заклинания умертвия была отвергнута и заменена формой, что значится в FR (с. 152), но внесённые изменения были весьма незначительны, кроме строки 7, где вместо «пока тёмный владыка не поднимет руку» в первой версии стояло «пока король тёмной башни не поднимет руку».^[5] В черновых пробах к этому стиху мой отец написал: «Тёмный владыка восседает в башне и глядит на тёмные моря и тёмный мир», а также «рука его простирается над холодным морем и мёртвым миром».

Рука, «ступающая на пальцах», подползала к Фродо Туку (к Сэму в FR), и там, где в FR «Фродо повалился вперёд на Мерри, и лицо Мерри было холодным», в старой версии Бинго повалился вперёд на Фродо Тука. В изменённых приписываниях, когда «состав действующих лиц» был переменён, нет очевидного порядка; так, далее в главе Одо говорит «Где моя одежда?» (Сэм в FR), а когда Том Бомбадил говорит «Одежды своей вы больше не найдёте», именно Фродо Тук спрашивает «Что ты хочешь сказать?» (Пиппин в FR). В целом я далее не отмечаю таких частностей, если они не кажутся значимыми.

Об отвергнутой форме стишка, которому Том Бомбадил научил хоббитов и который Бинго пел в кургане, см. с. 123. Первые две строки отвергнутого стишка были использованы позже в главе, когда Том уходит за пони (FR, с. 155).

Когда Мерри сказал «Что это, во имя чудес?», нащупав золотой обруч, что соскользнул ему на один глаз, старая версия продолжается: «Тут он осёкся, и тень легла на его лицо. „Я начинаю вспоминать, – сказал он. – Мне думалось, я умер, – но не будем об этом говорить“». О Людях Карн-Дума (FR, с. 154) не упомянуто.

Имена, что Том Бомбадил даёт пони, восходят к самому началу, за исключением «Востроуха», который сперва звался «Четвероногом»! Когда он велел сокровищам, лежащим на солнце на вершине кургана, лежать там «вольными для всякого, кто найдёт, – птицы, зверя, эльфов ли, людей и всех добрых созданий», он прибавил: «Ибо создателей и владельцев этих вещей здесь нет, и день их давно минул, и создатели не смогут потребовать их назад, пока мир не будет исправлен». А когда он взял брошь для Голдберри, он сказал: «Прекрасна была та, что давным-давно носила её на плече, и Голдберри будет носить её ныне, и мы не забудем их – сгинувший народ, древних королей, детей и дев и всех тех, кто ходил по земле, когда мир был моложе».

Тогда как в наброске, данном на с. 125, хоббиты отказываются взять что-либо из сокровища в кургане, в первом тексте история такова, что Том выбрал для них «бронзовые мечи, короткие, листовидные и острые», но более ничего не сказано в их описание (ср. FR, с. 157), хотя следующее было добавлено карандашом и, возможно, принадлежит ко времени написания рукописи: «Эти, сказал он, были сделаны многие века назад людьми с Запада. Они были врагами Владыки Кольца». Рукопись продолжается:

и они повесили их на кожаные пояса под куртками, хотя пока и не видели в них толку. Битва никому из них не приходила на ум как одно из возможных приключений, к которым могло привести их бегство. Насколько Бинго мог припомнить, даже великий и героический Бильбо как-то умудрялся не пускать в ход свой малый меч даже на гоблинов, – и тут он вспомнил пауков Лихолесья и потуже затянул пояс.

О намёках в словах Тома в FR на историю Ангмара и приход Арагорна здесь, разумеется, нет и помину.

Как уже отмечено, конец главы грубо набросан карандашом и местами надписан чернилами. Переход через ров – границу старого королевства, о которой «Том, казалось, помнил что-то печальное и не хотел много говорить», – и их выход наконец к Дороге почти таковы, как в FR (с. 158), но остаток лучше привести полностью, как он сперва набросан карандашом, насколько это можно разобрать.

Бинго съехал на тракт и поглядел в обе стороны. Никого не было видно.

– Ну вот, наконец-то мы снова здесь! – сказал он. – Полагаю, из-за короткого пути Мерри мы потеряли не больше дня. Впредь лучше держаться торной дороги.

– Лучше держаться, – сказал Том, – и скакать быстро.

Бинго поглядел на него. Чёрные всадники снова вернулись в его мысли. Он чуть тревожно оглянулся на заходящее солнце, но дорога была бурой и пустой.

– Думаешь, – спросил он, запинаясь, – думаешь, нас будут – э-э – преследовать нынче ночью?

– Не нынче ночью, – сказал Том. – Нет, не нынче ночью. Может, и не на следующий день. Может, и не в ближайшие дни.

Следующий отрывок весьма беспорядочен, и мало что можно разобрать (в первом карандашном тексте); надписанный чернилами, он гласит:

Но наверное сказать не могу. Том не хозяин Всадникам, что выходят из Чёрной Земли далеко за пределами его края. – Всё равно хоббитам хотелось, чтобы Том пошёл с ними. Они чувствовали, что он знал бы, как с ними обойтись, – если кто и знал. Теперь они наконец вступали в земли, вовсе им незнакомые, лежащие за пределами всех, кроме самых дальних, преданий Шира, и они начинали чувствовать себя по-настоящему одинокими, изгнанными и довольно беспомощными. Но Том теперь желал им последнего прощания, веля держаться бодро и скакать дотемна без остановки.

Карандашный текст продолжается:

Но он ободрил их – немного, – сказав, что, по его догадке, Всадники (или некоторые из них) ищут теперь среди курганов. Ибо он, кажется, думал, что Всадников и умертвий связывает какое-то родство или сговор. Если так, в конце концов могло оказаться к лучшему, что они были схвачены. От него они узнали, что в нескольких милях по дороге была старая деревня Бри, на западной стороне Холма Бри.^[6] В ней был трактир, которому можно доверять: «Белый Конь» [надписано сверху: Гарцующий Пони]. Хозяин был добрый человек и небезызвестен Тому. «Только помяните моё имя, и он обойдётся с вами честно. Там вы уснёте крепко, а после утро споро отправит вас в путь. Ступайте теперь с моим благословением». Они умоляли его дойти с ними до трактира и выпить с ними ещё разок. Но он рассмеялся и отказался, сказав: «Тому надо приглядеть за домом, и Голдберри ждёт». Затем он повернулся, подбросил шляпу, вскочил на спину Лампкина и поехал за насыпь, прочь, распевая, в сгущающиеся сумерки.

Этот отрывок, вплоть до «Ступайте теперь с моим благословением», был отвергнут, и новая версия написана чернилами на отдельном листе; этот второй текст совпадает с прощальной речью Тома в FR, с. 159 («Том даст вам добрый совет…»), но здесь он выписан стихотворными строками и с такими отличиями: «достойный хозяин» – Барнабас Баттербур, а не Барлиман, и отсылка к нему сопровождается такими строками:

He knows Tom Bombadil, and Tom’s name will help you.

Say ‘Tom sent us here’ and he will treat you kindly.

There you can sleep sound, and afterwards the morning

Will speed you upon your way. Go now with my blessing!

Keep up your merry hearts, and ride to meet your fortune!

Он знает Тома Бомбадила, и Томово имя вам поможет.

Скажите: «Том прислал нас сюда» – и он встретит вас радушно.

Там вы уснёте крепко, а после поутру рассвет

Споро отправит вас в путь. Ступайте теперь с моим благословением!

Храните сердца весёлыми и скачите навстречу удаче!

Что эти переделки позднее первого карандашного черновика следующей главы, видно из того, что на всём протяжении того черновика трактирщика звали Тимоти Тайтус, ещё не Барнабас Баттербур (с. 140, примеч. 3).

Конец этой главы снова надписан чернилами, но, насколько я могу разобрать, лишь чтобы прояснить почти нечитаемый карандашный текст:

Хоббиты стояли и глядели ему вслед, пока он не скрылся. Затем, с тяжёлым сердцем (несмотря на его ободрение), они сели на пони, не без оглядок назад вдоль Дороги, и медленно тронулись в вечер. Они не пели, не разговаривали и не обсуждали события прошлой ночи, а молча брели вперёд. Бинго и Мерри ехали впереди, Одо и Фродо, ведя запасного пони, – позади.

Совсем стемнело, прежде чем они увидели огоньки, мерцающие в некотором отдалении впереди. Перед ними вздымался Холм Бри, преграждая путь, тёмным склоном на фоне туманных звёзд, и под ним, на западной его стороне, уютно гнездилась деревенька.

Глава 8. ПРИБЫТИЕ В БРИ

Мой отец без перерыва перешёл к описанию жителей Бри. Впоследствии он надписал первоначальный карандашный текст чернилами, и в этом виде, по необходимости, я и привожу его здесь.^[1]

В некотором смысле небольшая – в ней было, пожалуй, около пятидесяти домов на склоне холма и большой трактир из-за движения по Дороге (хотя теперь оно стало меньше прежнего). Но на деле это была деревня, выстроенная Большим Народом, – главным образом (ближайшее к Ширу оседлое поселение этого рослого и загадочного племени). Немногие в те дни селились так далеко на Западе, и народ Бри (вместе с соседними деревнями Стэддл и Крик) был общиной чудно́й и довольно обособленной, не принадлежавшей никому, кроме самих себя (и более привычной иметь дело с хоббитами, гномами и прочими чудны́ми обитателями мира, чем были или есть привычны люди Большого Народа). Они были смуглолицы, темноволосы, широки, коренасты, веселы и независимы. Ни они, ни кто-либо другой не знал, почему и когда они поселились там, где жили. Земля в тех краях и на многие мили к востоку была в те дни довольно пуста.

Этот отрывок мой отец затем вычеркнул и начал заново. Он всё ещё нумеровал страницы непрерывно от начала Главы VI (истории об умертвии), но, дойдя до песни Бинго в трактире, осознал, что давно уже зашёл в новую главу, и проставил здесь «VII» – то есть в начале этого нового рассказа о народе Бри. И снова без заглавия.

Рукопись этой главы – документ чрезвычайно запутанный: карандаш, надписанный чернилами (порой остающийся отчасти разборчивым, порой нет), карандаш не надписанный, но перечёркнутый, карандаш, оставленный как есть, и свежее сочинение чернилами, вместе со вставками на листках и сложными указаниями для вставок. Нет оснований полагать, что «слои» значительно разнесены во времени, но история развивалась по мере того, как отец писал, и единственный способ дать связный текст – привести рукопись в её последней форме. Глава дана почти полностью, ибо, хотя многое было сохранено, лишь по полному тексту ясно видно, какова́ была история, но для удобства я делю её в этой книге на две главы, разрывая повествование там, где кончается глава 9 FR («Под вывеской „Гарцующего Пони“») и начинается 10-я («Бродяжник»).

Взаимосвязи строения глав в дальнейшей части истории неизбежно сложны, и лучше всего их видно из таблицы:

[Здесь в оригинале – таблица соответствия черновых глав главам FR.]

В начале этого текста видно, что присутствие Людей в Бри было временно оставлено, и описание их облика в только что приведённом отвергнутом отрывке теперь применено к хоббитам земли Бри; трактирщик – хоббит, а у «Гарцующего Пони» круглая парадная дверь, ведущая в склон Холма Бри.

В Бри (и в соседних деревнях Комб и Арчет)^[2] жил, конечно, хоббичий народ. Далеко не все хоббиты жили в Шире, но Чужаки были народ деревенский, чтобы не сказать (хотя в Шире часто так говорили) неотёсанный, и в большом счёте их не держали. Вероятно, их было куда больше рассеяно по Западу мира в те дни, чем воображали в Шире, хотя многие и впрямь были не лучше бродяг и скитальцев, готовых вырыть грубую нору в любом откосе и оставаться лишь столько, сколько им удобно. Однако жители деревень Бри, Комб и Арчет были народ оседлый (на деле не более деревенский, чем большинство их дальней родни в Хоббитоне) – но довольно чудно́й и независимый, и не принадлежали никому, кроме самих себя. Кожей они были смуглее, волосом темнее, чуть плотнее, заметно шире (и, пожалуй, малость крепче) среднего хоббита Шира. Ни они, ни кто-либо другой не знал, почему и когда они поселились именно там, но там они и были, в умеренном достатке и довольстве. Земля кругом была в те дни очень пуста на многие лиги, и мало кого (из Большого Народа или Малого) можно было встретить за дневной переход. Из-за Дороги трактир в Бри был довольно велик, но движение, на восток или на запад, стало меньше прежнего, и трактир служил теперь главным образом местом встреч праздных, словоохотливых, общительных или любопытных жителей деревень и чудны́х обитателей более дикого края вокруг.

Когда наши четверо хоббитов наконец въехали в Бри, они были очень рады. Дверь трактира была открыта. Это была большая круглая дверь, ведущая в склон Холма Бри, у которого дорога сворачивала, петлёй уходя вправо, и пропадала во тьме. Из двери на дорогу лился свет, над нею качался фонарь, а под ним – вывеска: толстый белый пони, стоящий на задних ногах. Над дверью было выведено белыми буквами: «Гарцующий Пони. Хозяин Барнабас Баттербур».^[3] Внутри кто-то пел песню.

Когда хоббиты слезали с пони, песня кончилась, и грянул взрыв хохота. Бинго шагнул внутрь и едва не врезался в самого большого и толстого хоббита, какого видывал за все свои дни в сытом Шире. Это был, очевидно, сам г-н Баттербур. На нём был белый фартук, и он сновал из одной двери в другую с подносом, полным наполненных кружек.

– Можно ли нам?.. – сказал Бинго.

– Минуточку, прошу прощения, – крикнул хозяин через плечо и сгинул в гомоне голосов и облаке дыма за дверью. Через миг он снова вынырнул, вытирая руки о фартук. – Добрый вечер, господин, – сказал он. – Чего изволите?

– Постелей на четверых и стойла на пять пони, – сказал Бинго, – если это возможно устроить. Мы нынче проделали долгий путь. Вы, верно, г-н Баттербур?

– Так и есть, – ответил он. – Барнабас моё имя, Барнабас Баттербур к вашим услугам – если это возможно. Но дом почти полон, и стойла тоже.

– Я и боялся, что так, – сказал Бинго. – Слышал, дом у вас отменный. Нам особо советовал остановиться здесь наш друг Том Бомбадил.

– В таком случае всё можно устроить! – сказал г-н Баттербур, хлопая себя по ляжкам и сияя. – Заходите прямо внутрь! А как поживает старина? Сумасброден и весел, но веселья в нём больше, чем сумасбродства, ручаюсь! Что ж он сам не пришёл, вот бы повеселились! Эй! Ноб!^[4] Иди сюда! Где ты, мохноногий копуша? Бери сумки гостей! Где Боб? Не знаешь? Так выясни! Живо-живо. Не шесть же у меня ног, ни шести рук, ни шести глаз. Скажи Бобу, что пять пони надо поставить в стойла. Да хорошо смотри. Ну так освободи место, хоть бы и в спальнях им стоять!^[5] Заходите прямо внутрь, господа, все до одного. Рад знакомству! Как, бишь, вы назвались? Г-н Хилл, г-н Риверс, г-н Грин и г-н Браун.^[6] Не скажу, чтоб слыхал прежде эти имена, но рад познакомиться и услыхать их теперь.

Имена Бинго, разумеется, выдумал на ходу, вдруг почувствовав, что вовсе не мудро оглашать их настоящие имена в хоббичьем трактире на большой дороге. Хилл, Риверс, Грин, Браун звучали для хоббитов куда более странными именами, чем для нас, и у г-на Баттербура были свои причины счесть их неправдоподобными. Однако пока он об этом ничего не сказал.

– Да что там, – продолжал он, – смею сказать, на свете полно чудны́х имён и чудно́го народу, о каких мы тут и не слыхивали. Ширский народ мы нынче видим нечасто. Бывало, Туки-то, к примеру, частенько заезжали поболтать со мной или с моим стариком-отцом. Редкостно добрый народ были Туки. Говорят, в них была бри́йская кровь, и они не вполне походили на прочий ширский народ, но не мне о том судить. Да что там! Надо бежать. Но погодите-ка минутку! Четыре всадника и пять пони? Дайте подумать, что-то это мне напоминает? Неважно, припомнится. Всё в свой час. Одно вытесняет другое, как говорится. Нынче я малость занят. Понаехало народу, нежданно. Эй, Ноб! Неси эти сумки в комнаты гостей. Вот так. С седьмого по десятый по западному проходу. Поживей! Ужинать будете? Будете. Так я и думал. Скоро, не сомневаюсь. Хорошо, господа, скоро так и будет. Сюда вот! Эта комната, надеюсь, придётся вам в самый раз. Простите уж. Надо бежать. Тяжкий труд для двух ног, да я не худею. Загляну ещё попозже. Чего понадобится – звоните в колокольчик, и Ноб придёт. А не придёт – кричите!

Он умчался, оставив их слегка запыхавшимися. Он не переставал говорить с ними (вперемешку с раздачей приказов и наставлений другим снующим по проходам хоббитам) с той минуты, как поприветствовал Бинго, и до того, как ввёл их в небольшую, но уютную отдельную гостиную. В очаге горел яркий огонёк; были там весьма удобные кресла и круглый стол, уже накрытый белой скатертью. На нём стоял большой колокольчик. Но Ноб, маленький круглый кудрявый краснолицый хоббит, прибежал хлопотать вокруг них задолго до того, как они подумали им воспользоваться.

– Чего-нибудь выпить желаете, господа? – спросил он. – Или показать вам ваши комнаты, пока готовится ужин?

Они умылись и уже наполовину осушили по доброй глубокой кружке пива, когда г-н Баттербур снова прибежал рысцой, а за ним Ноб. С ними вошёл славный запах. В мгновение ока стол был накрыт. Горячий суп, холодное мясо, свежие караваи, горы масла, сыр и свежие плоды – вся та добрая, простая, плотная еда, милая хоббичьему сердцу, была поставлена перед ними в изобилии. Они принялись за неё с охотой – не без мимолётной мысли (особенно в уме Бинго), что за это надо платить, а запас денег у них не бесконечен. Слишком скоро настанет пора, когда им придётся проходить мимо добрых трактиров (даже если удастся их сыскать).^[7]

Г-н Баттербур повертелся вокруг немного, а затем собрался уходить.

– Не знаю, не угодно ли вам присоединиться после ужина к обществу, – сказал он, стоя в дверях. – Но, может, вы предпочтёте отыскать свои постели. Всё же общество радо будет вас приветить, коли пожелаете. Путников из Шира – чужаками мы их зовём, не прогневайтесь – мы нынче видим нечасто, и любим послушать новости или какую новую песню, что у вас на уме. Но как вам угодно, господа. Звоните в колокольчик, если чего пожелаете.

Не было упущено ничего, чего бы они могли пожелать, так что в колокольчик звонить им не пришлось. Столь освежёнными и ободрёнными они почувствовали себя к концу ужина (около 55 минут ровной работы, не задержанной лишним разговором), что решили присоединиться к обществу. По крайней мере, Одо, Фродо и Бинго. Мерри сказал, что, по его мнению, там будет слишком душно.

– Я либо посижу тут тихонько у огня, либо выйду подышать воздухом на улице. Следите за собой и не забывайте, что вы будто бы бежите тайно и что вы – г-н Хилл, г-н Грин и г-н Браун.

– Ладно, – сказали они.

– Сам берегись! Не заблудись и не забывай, что в доме безопаснее всего.

Затем они пошли и присоединились к обществу в большой общей зале трактира. Собрание было велико, как они обнаружили, едва глаза их привыкли к свету. Свет шёл главным образом от большого огня в широком очаге, ибо довольно тусклые лучи трёх ламп, свисавших с потолка, мутил дым. Барнабас Баттербур стоял у огня. Он представил их так быстро, что они не уловили и половины названных имён и не разобрали, кому принадлежат те, что уловили. Кажется, было несколько Магвортов (на их взгляд, чудно́е имя), а также другие, довольно ботанические имена вроде Рашлайт, Хизертоус, Ферни и Эпплдор (не говоря уж о Баттербуре);^[8] были и кое-какие (для хоббитов) обычные имена вроде Бэнкс, Лонгхолс, Брокхаус, Сэндхивер и Туннелли, не безызвестные среди более деревенских жителей Шира.

Но они отлично обошлись и без фамилий (в том обществе ими почти не пользовались). С другой стороны, общество, едва обнаружив, что чужаки из Шира, расположено было дружелюбно и любопытствовало. Бинго и не пытался скрыть, откуда они, зная, что одежда и говор выдадут их тотчас. Но он объявил, что увлечён историей и географией, на что было много кивания головами (хотя ни одно из этих слов не было знакомо бри́йскому говору); и что он пишет книгу (на что наступило безмолвное изумление); и что он с друзьями намерен попытаться разузнать кое-что о разных рассеянных восточных хоббитах. Тут грянул целый хор голосов, и, если бы Бинго и впрямь собирался написать такую книгу (да имел бы много ушей и довольно терпения), он за несколько минут узнал бы немало, а также получил бы кучу советов, к кому обратиться за более обильными и глубокими сведениями.

Но спустя время, видя, что Бинго не выказывает никаких признаков того, что вот-вот напишет книгу, общество вернулось к более свежим и увлекательным темам, а Бинго сидел в углу, слушая и оглядываясь. Одо и Фродо очень быстро освоились и вскоре (к немалому беспокойству Бинго) принялись живо рассказывать о недавних событиях в Шире. Слышались смех и кивание головами, и кое-какие вопросы. Вдруг Бинго заметил, что чудно́го вида смуглолицый хоббит, сидевший в тени позади прочих, тоже внимательно слушает. Перед ним стояла огромная кружка (больше похожая на кувшин), и он курил трубку со сломанным черенком прямо под своим довольно длинным носом. Одет он был в тёмное грубое бурое сукно и, несмотря на тепло, был в капюшоне, – и, что весьма примечательно, на нём были деревянные башмаки! Бинго видел, как они торчат под столом перед ним.

– Кто это там? – сказал Бинго, улучив случай шепнуть г-ну Баттербуру. – По-моему, его вы не представили.

– Его? – сказал Барнабас, скосив глаз и не поворачивая головы. – О! Это один из дикого народа – следопытами мы их зовём. Он наведывается время от времени (больше осенью и зимой) последние несколько лет, но говорит редко. Не то чтоб он не умел порассказать редкостных баек, когда захочет, уж поверьте моему слову. Как его настоящее имя, я и не слыхивал, но тут он известен как Топотун (Trotter). Слыхать, как он идёт по дороге в этих башмаках: клац-клап – когда ступает по тропе, а это нечасто. Зачем он их носит? Ну, этого не скажу. Но на Восток и на Запад тут управы нет, как мы говорим, разумея Следопытов и ширский народ, не прогневайтесь.

Г-на Баттербура в этот миг кликнули, не то он мог бы шептать в таком духе без конца.

Бинго обнаружил, что Топотун глядит на него, словно расслышал или угадал всё, что было сказано. Вскоре Следопыт щелчком и взмахом руки пригласил Бинго подсесть к нему, и когда Бинго сел рядом, он откинул капюшон, открыв длинную косматую голову, часть волос свисала на лоб. Но они не скрывали пары зорких тёмных глаз.

– Я Топотун, – сказал он тихо. – Очень рад познакомиться, г-н… Хилл, если старый Барнабас верно расслышал ваше имя?^[9]

– Верно, – сказал Бинго довольно сухо: ему было совсем не по себе под взглядом этих тёмных глаз.

– Что ж, г-н Хилл, – сказал Топотун, – на вашем месте я остановил бы ваших молодых друзей, что болтают чересчур много. Выпивка, огонь и случайные встречи – дело хорошее, но – что ж, это не Шир. Тут бродит чудно́й народ – хоть и мне бы того не говорить, – прибавил он с усмешкой, заметив взгляд Бинго. – И через Бри не так давно проезжали чудны́е путники, – продолжал он, вглядываясь в лицо Бинго.

Бинго вгляделся в ответ, но Топотун не подал больше никакого знака. Он, казалось, вдруг прислушался к Одо. Одо теперь давал комический отчёт о Прощальном Угощении и как раз добрался до исчезновения Бинго. Наступила тишина ожидания. Бинго почувствовал серьёзную досаду. Какой был прок исчезать из Шира, если осёл взял да и выдал их имена пёстрой толпе в трактире на большой дороге! Уже и теперь Одо сказал довольно, чтобы пустить в догадки острые умы (Топотуна, к примеру), и скоро станет очевидно, что «Хилл» – не кто иной, как Болджер-Бэггинс (из Бэг-Энда, Андерхилл). И Бинго почему-то чувствовал, что будет опасно, даже гибельно, если Одо помянет Кольцо.

– Лучше сделай что-нибудь, да побыстрей! – сказал Топотун ему на ухо.

Бинго вскочил на стол и начал говорить. Внимание тотчас отвлеклось от Одо, и несколько хоббитов засмеялись и захлопали (возможно, решив, что г-н Хилл принял эля больше, чем ему на пользу). Бинго вдруг занервничал и, по своей привычке во время речи, принялся перебирать в кармане разные вещицы. Смутно он нащупал там цепочку и Кольцо и звякнул им о несколько медных монет, но это не больно ему помогло, и после нескольких приличествующих слов, как сказали бы в Шире (вроде «Все мы весьма признательны за любезность вашего приёма» и тому подобного), он умолк и закашлялся.

– Песню! Песню! – закричали они. – Ну-ка, господин, спой нам что-нибудь.

В отчаянии Бинго затянул нелепую песню, которую любил Бильбо (вероятно, он её и сочинил).^[10]

[Песня]^[11]

Раздались громкие рукоплескания. У Бинго был хороший голос, а общество было не слишком разборчиво.

– Где старина Барни? – кричали они. – Ему бы это послушать. Выучить бы ему свою кошку играть на скрипке, вот бы поплясали. Несите ещё эля, и давай-ка ещё разок!

Они заставили Бинго выпить ещё и спеть песню сызнова, и многие подхватывали, ибо напев был хорошо известен, а слова они схватывали быстро.

Изрядно ободрённый, Бинго заскакал по столу, и когда он во второй раз дошёл до «и корова прыгнула выше луны», он подпрыгнул в воздух. Слишком уж рьяно:^[12] ибо приземлился он прямо в поднос, полный кружек, а затем поскользнулся и скатился со стола с грохотом, лязгом и стуком. Но куда сильнее заняло общество и разом оборвало их крики и хохот его исчезновение. Когда Бинго скатился со стола, он попросту исчез с грохотом, словно провалился сквозь пол, не проделав в нём дыры.

Местные хоббиты повскакивали на ноги и принялись звать Барнабаса. Они отшатнулись от Одо и Фродо, которые остались одни в углу, и на них издали глядели мрачно и подозрительно, словно они были спутниками бродячего чародея сомнительного происхождения и неведомой силы и цели. Был там один смуглолицый малый, что стоял, поглядывая на них с этаким понимающим видом, от которого им делалось не по себе. Очень скоро он выскользнул за дверь, а за ним один из его приятелей: пара не из приглядных.^[13]

Бинго тем временем, чувствуя себя дураком (и совершенно справедливо) и не зная, что ещё делать, отполз под столами в угол к Топотуну, который сидел всё так же невозмутимо. Затем он прислонился к стене и снял Кольцо. По злой случайности он как раз перебирал его в кармане в роковой миг и в внезапном испуге при падении надел его.

– Эге! – сказал Топотун. – Это ты к чему? Хуже всего, что могли бы сказать твои друзья. Влип ты по самые уши, а?

– Не понимаю, о чём ты, – сказал Бинго (раздражённо и встревоженно).

– О нет, понимаешь, – сказал Топотун. – Но лучше обождём, пока шум уляжется. Тогда, если не возражаешь, г-н Болджер-Бэггинс, я хотел бы перемолвиться с тобой словечком наедине.

– О чём? – сказал Бинго, делая вид, что не замечает внезапного употребления его настоящего имени.

– О, о чародеях и тому подобном, – сказал Топотун с усмешкой. – Услышишь кое-что себе на пользу.

– Что ж, – сказал Бинго. – Увидимся позже.

Тем временем у очага шёл спор в хоре голосов. Г-н Баттербур прибежал рысцой и пытался слушать разом множество противоречивых рассказов.

Дальнейшая часть текста, вплоть до конца главы 9 в FR, почти слово в слово та же, что и в окончательной версии, с лишь такими отличиями, каких и следовало ожидать: «г-н Андерхилл» (Mr Underhill) в FR – это «г-н Хилл»; «Вон г-н Тук – он-то не исчез» – это «Вон г-н Грин и г-н Браун – они-то не исчезли»; и нет упоминаний ни о Людях Бри, ни о гномах, ни о странных Людях – в обиде удаляется просто «общество». Но в конце, когда Бинго сказал хозяину: «Не присмотрите ли, чтобы наши пони были готовы?», старое повествование расходится:

– Вот так так! – сказал хозяин, щёлкнув пальцами. – Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони!

Как уже объяснялось, хотя я и кончаю главу здесь, самая ранняя версия без перерыва переходит в то, что впоследствии стало главой 10 «Бродяжник»; см. таблицу на с. 133.

Заметка о песнях в «Гарцующем Пони»

(i) Песнь о тролле

Когда мой отец дошёл до сцены, где Бинго поёт песню в «Гарцующем Пони», он сперва использовал «Песнь о тролле» (примеч. 11 выше). Первоначальная её версия, под названием «Корень сапога» (The Root of the Boot), восходит к его годам в Лидском университете; она была частным образом напечатана в брошюрке под заглавием «Песни для филологов» (Songs for the Philologists), Университетский колледж, Лондон, 1936 (об истории этого издания см. с. 144–145). Мой отец был чрезвычайно привязан к этой песне, что шла на напев «The fox went out on a winter’s night» («Лис вышел зимней ночью»), и моя любовь к строке «If bonfire there be, ’tis underneath» («Коль есть там костёр – то под ним он, внизу») – из самых ранних моих воспоминаний. Два экземпляра этой брошюрки попали к отцу позднее (в 1940–1941 годах), и в некий неустановимый срок он выправил текст, убрав закравшиеся мелкие ошибки. Я привожу здесь текст, как он напечатан в «Песнях для филологов», с этими поправками.

КОРЕНЬ САПОГА

A troll sat alone on his seat of stone,

And munched and mumbled a bare old bone;

And long and long he had sat there lone

And seen no man nor mortal –