Текст книги "Возвращение Тени (ЛП)"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Кристофер Толкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

Ortal! Portal!

And long and long he had sat there lone

And seen no man nor mortal.

Тролль сидел одиноко на камне-седле

и мусолил мосол в вечерней мгле;

век за веком сидел он один во мгле,

не видя ни люда, ни смертных —

Мёртвых! Твёрдых!

век за веком сидел он один во мгле,

не видя ни люда, ни смертных.

Up came Tom with his big boots on;

‘Hallo!’ says he, pray what is yon?

It looks like the leg o’ me nuncle John

As should be a-lyin’ in churchyard.

Searchyard, Birchyard! etc.

Вышел Том, в сапожищах, шажком:

«Эй! – говорит. – А это там что ещё в нём?

Похоже на ногу дядюшки Джона,

что в погосте давно бы лежать – поделом!

Сысколом, Берёзколом!» и т. д.

‘Young man,’ says the troll, ‘that bone I stole;

But what be bones, when mayhap the soul

In heaven on high hath an aureole

As big and as bright as a bonfire?

On fire, yon fire!’

«Юнец, – молвит тролль, – эту кость я стянул;

да что нам кости, коль дух упорхнул

в горнюю высь, где над ним блеснул

венец, что любого костра светлее —

с костра, на горе ей!»

Says Tom: ‘Oddsteeth! ’tis my belief,

If bonfire there be, ’tis underneath;

For old man John was as proper a thief

As ever wore black on a Sunday –

Grundy, Monday!

Том говорит: «Зуб даю, сдаётся:

коль есть там костёр – то под ним он найдётся;

ведь старый-то Джон был жулик, какого

под чёрным не сыщешь в воскресный —

Воскресный, чудесный!

But still I doan’t see what is that to thee,

Wi’ me kith and me kin a-makin’ free:

So get to hell and ax leave o’ he,

Afore thou gnaws me nuncle!

Uncle, Buncle!’

Но всё ж не пойму, тебе-то с чего

зубатиться с роднёй моей, естество:

ступай-ка ты в ад да проси у него,

покуда не сгрыз ты дядьку —

Дядьку, Оладьку!»

In the proper place upon the base

Tom boots him right – but, alas! that race

Hath a stonier seat than its stony face;

So he rued that root on the rumpo,

Lumpo, Bumpo!

И в надлежащее место, что ниже спины,

Том двинул сапог – но, увы, той родни

сиденье каменней морды, поди ж;

и взвыл наш Том, наподдав по тумбе —

Лумбе, Бумбе!

Now Tom goes lame since home he came,

And his bootless foot is grievous game;

But troll’s old seat is much the same,

And the bone he boned* from its owner!

Donor, Boner!

Хромает Том с тех пор, как пришёл,

и босой ноге его горький солон;

а троллев-то зад как был, так и цел,

и кость уволок у владельца —

Дарельца, Костельца!

* bone (гл.) – стащить, умыкнуть.

Помимо исправления ошибок в тексте, напечатанном в «Песнях для филологов», мой отец изменил также третью строку в строфе 3 на «Hath a halo in heaven upon its poll» («Имеет в небе нимб на челе»).

Первоначальная карандашная рукопись песни ещё цела. Заглавие было Pēro & Pōdex («Сапог и Зад»), а строфа 6 в первом виде шла так:

In the proper place upon the base

Tom boots him right – but, alas! that race

Hath as stony a seat as it is in face,

And Pero was punished by Podex.

Odex! Codex!

И в надлежащее место, что ниже спины,

Том двинул сапог – но, увы, той родни

сиденье не мягче, чем морда, поди ж,

и Перо был наказан Подексом.

Одексом! Кодексом!

Мой отец сделал новую версию песни для Бинго, чтобы тот спел её в «Гарцующем Пони», подходящую для задуманного места, и, как уже упомянуто, она находится в рукописи нынешней главы, но она всё ещё в черновом, неустоявшемся виде и была оставлена незаконченной. Решив, что в этом месте он её всё же не использует, он не ввёл её тотчас обратно во «Властелина Колец»; в главе XI будет видно, что, хотя посещение хоббитами места встречи Бильбо с тремя троллями было полностью налицо с первой версии, песни там не было. Её ввели сюда лишь позднее, но ранние черновики «Песни о тролле» Сэма идут чередою от версии, предназначавшейся для Бинго в Бри.

Песни для филологов.

Истоки материала в этой книжице восходят к Лидскому университету 1920-х годов, когда профессор Э. В. Гордон (коллега и близкий друг моего отца, безвременно скончавшийся летом того же, 1938, года) делал машинописи для нужд студентов кафедры английского. «Его источниками, – по словам моего отца, – были рукописи моих собственных стихов и его… со множеством добавлений современных и традиционных исландских песен, взятых большею частью из исландских студенческих песенников».

В 1935 или 1936 году д-р А. Х. Смит из Лондонского университета (в прошлом студент Лидса) отдал одну из этих машинописей (невыправленную) группе студентов-отличников, чтобы те набрали её на елизаветинском печатном станке. Итогом стала книжица под заглавием

ПЕСНИ ДЛЯ ФИЛОЛОГОВ

Дж. Р. Р. Толкина, Э. В. Гордона и других

Частно напечатано на кафедре английского в Университетском колледже, Лондон

MCMXXXVI

В ноябре 1940 года Уинифред Хазбендс из Университетского колледжа написала моему отцу и объяснила, что «когда книги были готовы, д-р Смит спохватился, что так и не спросил ни вашего разрешения, ни разрешения профессора Гордона, и сказал, что книги нельзя распространять, пока это не будет сделано, – но, насколько мне известно, он так вам об этом и не написал и не сказал, хотя я не раз ему о том напоминала. Печальный итог в том, что бо́льшая часть напечатанных экземпляров, оставшись нерозданной в наших комнатах на Гауэр-стрит, погибла, как и сам станок, в пожаре, что уничтожил ту часть здания Колледжа». Поэтому моего отца попросили дать своё разрешение задним числом. К тому времени ей было известно 13 экземпляров, но впоследствии она нашла ещё, не знаю сколько; мой отец получил два (с. 142).

«Песен для филологов» – тридцать, на готском, исландском, древне-, средне– и современном английском и латыни, и несколько стихотворений на макароническом смешении языков. Моему отцу принадлежали 13 (6 на современном английском, 6 на древнеанглийском, 1 на готском), а Э. В. Гордону – два. Три древнеанглийских стихотворения моего отца и одно на готском напечатаны с переводами в приложении к книге профессора Т. А. Шиппи «The Road to Middle-earth» («Дорога в Средьземелье», 1982).*

* Здесь удобно привести объяснение моего отца о значении Берёзы, что появляется в двух стихотворениях, приведённых профессором Шиппи (см. его книгу, с. 206–207); ср. также «Берёзкол» в припеве строфы 2 «Корня сапога». В заметке на одном из своих экземпляров «Песен для филологов» мой отец написал: «[руническая буква] B, Bee и (из-за рунического имени [буквы]) Birch – всё символизирует средневековые и филологические штудии (включая исландский); тогда как A, [руническая буква] и Āc (дуб) обозначают „современную литературу“. Эта более приятная геральдика (и дружеское соперничество с подначками) выросла из мрачного утверждения в Программе, что занятия должны „делиться на две Схемы, Схему A и Схему B“. A была главным образом современной, а B – главным образом средневековой и филологической. Песни же, празднества и прочие увеселения были по большей части достоянием [Схемы B]».

(ii) Кошка и скрипка

«Кошка и скрипка», что стала песней Бинго в «Гарцующем Пони», была опубликована в 1923 году в «Yorkshire Poetry», т. II, № 19 (Лидс, Swan Press). Я привожу здесь текст, как он находится в первоначальной рукописи, написанной на бумаге Лидского университета.

КОШКА И СКРИПКА,

или

Расстроенный детский стишок и раскрытая его скандальная тайна

They say there’s a little crooked inn

Behind an old grey hill,

Where they brew a beer so very brown

The man in the moon himself comes down,

And sometimes drinks his fill.

Стоит, говорят, кривой трактирок

за старым седым холмом,

там варят такой коричневый эль,

что сам Лунный Старик нисходит на хмель

и пьёт допьяна порой.

And there the ostler has a cat

That plays a five-stringed fiddle;

Mine host a little dog so clever

He laughs at any joke whatever,

And sometimes in the middle.

И есть у конюха кошка там,

что пилит на скрипке пятиструнной;

а у хозяина – пёсик-хитрец,

любой он шутке смеётся, стервец,

порой – в середине самой.

They also keep a hornéd cow,

’Tis said, with golden hooves –

But music turns her head like ale,

And makes her wave her tufted tail,

And dance upon the rooves.

Держат там и рогатую корову,

с золотым, говорят, копытцем —

но музыка ей, что эль, мутит,

хвостом она машет, в зенит летит

и пляшет по самым крышам.

But O! the rows of silver dishes

And the store of silver spoons:

For Sunday there’s a special pair,

And these they polish up with care

On Saturday afternoons.

Но О! ряды серебряных блюд

и ложек серебряный строй:

для воскресенья – особая пара,

её натирают усердно и яро

субботней порой дневной.

The man in the moon had drunk too deep,

The ostler’s cat was totty,*

A dish made love to a Sunday spoon,

The little dog saw all the jokes too soon,

And the cow was dancing-dotty.

Лунный Старик нахлестался вглубь,

кошка конюха – в шата́нье,

блюдо к воскресной ложке льнёт,

пёсик все шутки ловит вперёд,

корову трясёт в плясанье.

The man in the moon had another mug

And fell beneath his chair,

And there he called for still more ale,

Though the stars were fading thin and pale,

And the dawn was on the stair.

Лунный Старик хватил ещё кружку

и сполз под стул, и там

ещё подавай ему эля, кричит,

хоть звёзды бледнеют, рассвет стучит

уже по самым ступеням.

Then the ostler said to his tipsy cat:

‘The white horses of the Moon,

They neigh and champ their silver bits,

For their master’s been and drowned his wits,

And the Sun’ll be rising soon –

И конюх молвил хмельной своей кошке:

«Белые кони Луны

ржут и грызут серебро удил,

ведь их господин рассудок пропил,

а Солнце вот-вот из волны —

Come play on your fiddle a hey-diddle-diddle,

A jig to wake the dead.’

So the cat played a terrible drunken tune,

While the landlord shook the man in the moon:

‘’Tis after three,’ he said.

Сыграй же на скрипке хей-дидл-дидл,

джигу, чтоб мёртвых поднять!»

И кошка хватила пьянющий мотив,

а хозяин тряс Старика, теребив:

«Уж за́ полночь – три!» – опять.

They rolled him slowly up the hill

And bundled him in the moon,

And his horses galloped up in rear,

And the cow came capering like a deer,

And the dish embraced the spoon.

Вкатили его на холм не спеша

и впихнули в Луну кое-как,

а кони его – галопом вослед,

корова, как лань, отбивала балет,

и блюдо обняло ложку впотьмах.

The cat then suddenly changed the tune,

The dog began to roar,

The horses stood upon their heads,

The guests all bounded from their beds,

And danced upon the floor.

Вдруг кошка мотив переменила,

пёс зарычал, как гром,

кони на головы встали враз,

гости с постелей – все в пляс,

заплясали по полу кругом.

The cat broke all his fiddle-strings,

The cow jumped over the moon,

The little dog howled to see such fun,

In the middle the Saturday dish did run

Away with the Sunday spoon.

Порвала кошка все струны разом,

корова прыгнула выше Луны,

пёсик завыл от такой потехи,

а субботнее блюдо средь той утехи

с воскресной ложкой – бегом!

The round moon rolled off down the hill,

But only just in time,

For the Sun looked up with fiery head,

And ordered everyone back to bed,

And the ending of the rhyme.

Круглая Луна с холма скатилась,

да только-только в срок,

ведь Солнце вспыхнуло огневой главой,

велело всем – в постель на покой,

и стишку настал итог.

* totty – шаткий, нетвёрдый, дурной от хмеля (англ. диал.).

Две версии, что находятся в рукописи нынешней главы, постепенно движутся к окончательной форме, и с поправками, внесёнными во вторую из них, она практически достигнута (FR, с. 170–172).

Глава 9. ТОПОТУН И ПУТЬ К ЗАВЕРТИ

Первоначальная безымянная глава VII продолжается без перерыва через то, что стало в FR главой 10 «Бродяжник», и обрывается посреди главы 11 FR «Нож во тьме», но первая часть повествования, которую я сейчас привожу, существует в двух структурно совершенно различных формах (обе чётко написаны чернилами). Их мой отец пометил «Короткая» и «Альтернативная», но для целей этой главы я буду звать их A («Альтернативная») и B («Короткая»). Соотношение между ними – текстологическая головоломка, хотя, думаю, её можно объяснить;^[1] вопрос этот, впрочем, не очень важен для истории повествования, ибо обе версии явно принадлежат к одному времени. Сперва я привожу альтернативную A (на которой мой отец впоследствии написал «Использовать эту версию»).

– Вот так так! – сказал хозяин, щёлкнув пальцами. – Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! В последние дни тут кое-кто справлялся о компании вашего обличья; пожалуй, мне стоило бы перемолвиться с вами словечком.

– Да, конечно! – сказал Бинго с упавшим сердцем. – Но не здесь. Не зайдёте ли к нам в комнату?

– Как пожелаете, – сказал хозяин. – Загляну пожелать вам доброй ночи и проверить, что Ноб принёс всё нужное, как только управлюсь кое с чем; тогда и потолкуем.

Бинго, Одо и Фродо пробрались назад в свою гостиную.^[2] Света не было. Мерри там не оказалось, а огонь прогорел. Лишь раздув угли в пламя и подбросив хворосту, они обнаружили, что с ними пришёл Топотун. Вот он сидел себе спокойно в кресле в углу.

– Эгей! – сказал Одо. – Тебе чего?

– Это Топотун, – поспешно сказал Бинго. – Думаю, он тоже хочет перемолвиться со мной словечком.

– И хочу, и не хочу, – сказал Топотун. – То есть: у меня своя цена.

– О чём ты? – спросил Бинго, озадаченный и встревоженный.

– Не пугайся. Я вот о чём: я расскажу тебе, что знаю, и отдам, что у меня есть, и более того – сохраню твою тайну под своим капюшоном (а он плотнее, чем держите её ты и твои друзья), – но я потребую награды.

– И какова же она, позволь спросить? – сердито сказал Бинго; он не без причины заподозрил, что они напоролись на проходимца, и неуютно подумал о своём небогатом оставшемся кошельке.^[3] Всего его едва ли хватило бы, чтобы ублажить проходимца, а расстаться хоть с малостью он не мог.

– Немного, – ответил Топотун с весёлой ухмылкой. – Всего лишь вот что: вы должны взять меня с собой, пока я сам не захочу вас покинуть!

– Ах, вот как! – отозвался Бинго, удивлённый, но не сильно успокоенный. – Но даже будь я склонен сказать «да», я не пообещал бы ничего подобного, пока не узнаю о тебе и твоих вестях куда больше, господин Топотун.

– Превосходно! – сказал Топотун, закидывая ногу на ногу. – Кажется, ты снова приходишь в чувство, и это всё к лучшему. До сих пор ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Что ж, хорошо: я расскажу тебе, что знаю, а остальное оставлю на тебя. Это по-честному.

– Тогда говори! – сказал Бинго. – Что ты знаешь?

– Ну, дело вот в чём, – сказал Топотун, понизив голос; он встал, подошёл к двери, быстро отворил её, выглянул, затем тихо притворил и снова сел. – Слух у меня острый, и хоть исчезнуть в воздухе я не умею, но позаботиться, чтоб меня не видели, когда мне того не надо, – могу. Я был за изгородью, когда у Дороги недалеко к западу отсюда остановилась компания путников. Повозка, кони, пони; целая орава гномов, один-два эльфа и – чародей. Гэндальф, разумеется; его ни с кем не спутаешь, согласись. Они толковали о некоем господине Бинго Болджер-Бэггинсе и трёх его друзьях, что будто бы едут по Дороге следом. Несколько неосторожно со стороны Гэндальфа, надо сказать, но он говорил тихо, а у меня слух острый, и лежал я довольно близко.

– Я пошёл за ним и его спутниками сюда, в этот трактир. Знатная вышла суматоха для воскресного утра, скажу я тебе, и старый Барнабас носился кру́гом, но они держались особняком и не толковали при открытых дверях. Это было пять дней назад.^[4] Наутро они уехали. И вот является хоббит с тремя друзьями из Шира, и хоть он называется Хиллом, он и его друзья словно знают немало о делах Гэндальфа и господина Болджер-Бэггинса из Андерхилла. Я умею складывать дважды два. Но это тебя пусть не тревожит: ответ я оставлю под своим капюшоном, как и сказал. Может, у господина Болджер-Бэггинса есть свои добрые причины оставить имя позади. Но коли так, я бы посоветовал ему помнить, что не один Топотун умеет складывать дважды два, и не всякому стоит доверять.

– Я тебе обязан, – сказал Бинго, чувствуя облегчение, ибо Топотун, похоже, не знал ничего особо опасного. – У меня есть причины оставить имя позади, как ты выразился, но не вижу, как кто-либо ещё угадал бы моё настоящее имя из того, что случилось, – разве что обладая твоим искусством в подслушивании, в… э-э… сборе сведений. И какой прок кому бы то ни было в Бри от моего настоящего имени.

– Не видишь? – сказал Топотун довольно мрачно. – Но подслушивание, как ты выразился, и в Бри не в новинку, и к тому же я ещё не всё тебе рассказал.

Но в этот миг его прервал стук в дверь. На пороге стоял господин Барнабас Баттербур с подносом свечей, а за ним Ноб с кувшинами горячей воды.

– Подумал, что вы, может, пожелаете отдать распоряжения перед сном, – сказал хозяин, ставя свечи на стол, – вот и пришёл пожелать вам доброй ночи. Ноб! Неси воду в комнаты.

Он вошёл и затворил дверь.

– Дело вот в чём, господин… э-э… Хилл, – сказал он. – Меня уж не раз просили высматривать компанию из четырёх хоббитов из Шира, четырёх хоббитов с пятью пони. Эге, Топотун, и ты тут!

– Всё в порядке, – сказал Бинго. – Говори, что хотел. Топотун с моего позволения остаётся.

Топотун ухмыльнулся.

– Что ж, – снова начал господин Баттербур, – дело вот в чём. Пять дней назад (да, верно, это было воскресное утро, когда всё было тихо и мирно) подъезжает целая орава путников. Чудно́й народ, гномы и невесть кто, с повозкой и конями. И старый господин Гэндальф был с ними. Ну, говорю я себе, что-то стряслось в Шире; они, верно, возвращаются с Угощения.

– С Угощения? – сказал Бинго. – С какого Угощения?

– Господь с вами, да, сударь! С того угощения, о котором рассказывал ваш господин Грин. С угощения господина Болджер-Бэггинса. В начале месяца тут на запад проехало редкостно много народу. И Люди были. Большой Большой Народ. На моём веку такого не бывало. Кто хоть что говорил – толковали, будто едут или везут добро на день рождения какого-то господина Болджер-Бэггинса. Сдаётся, он был в родстве с тем господином Бильбо Бэггинсом, о ком когда-то ходили чудны́е байки. Да их и поныне в Бри сказывают, сударь; хоть в Шире, смею думать, и позабыли. Но мы в Бри, так сказать, помедленнее, и любим послушать старые байки сызнова. Не то чтоб я всем этим россказням верил, заметьте. Легенды, я их зову. Может, и правда, а может, и нет. Так, на чём бишь я? Да. В прошлое воскресное утро входит старый господин Гэндальф со своими гномами и всеми. «Доброе утро, – говорю. – И куда ж вы путь держите, и откуда?» – этак приветливо. А он мне подмигивает и молчит, и никто из его народу ни слова. Но потом он отвёл меня в сторонку и говорит: «Баттербур, – говорит, – у меня позади есть друзья, что вскоре проедут через ваши места. Они должны быть здесь ко вторнику,^[5] коли сумеют держаться торной дороги. Это хоббиты: один – кругленький пузатый малый (не прогневайтесь, сударь) с румяными щеками, а прочие – просто молодые хоббиты. Поедут они на пони. Скажи им, чтоб поторапливались, ладно? Я отсюда поеду потихоньку, и пусть они меня нагонят, коли смогут. Только не вздумай говорить никому другому и не подбивай их засиживаться тут на отдых. Пиво у тебя доброе, но им надо взять что можно по-быстрому и двигаться дальше. Понял?»

– Спасибо, – сказал Бинго, думая, что господин Баттербур закончил, и снова почувствовав облегчение, ибо за тайной, похоже, не крылось ничего серьёзного.

– Ах, да погодите-ка минутку, – сказал Барнабас Баттербур, понижая голос. – Это ещё не конец. Были и другие, что справлялись о четырёх хоббитах; вот это-то меня и озадачивает. В понедельник вечером въезжает верзила на огромном вороном коне. Весь в капюшоне и плаще. Я стоял у двери, и он заговорил со мной. Голос у него, подумал я, страх какой странный, и поначалу я едва разбирал его речь. Вид его мне вовсе не понравился. Но точно – он спрашивал вестей о четырёх хоббитах с пятью пони,^[6] что едут из Шира. Тут что-то неладно, подумал я, но, помня слова старого господина Гэндальфа, я не дал ему удовлетворения. «Не видал я никакой такой компании, – говорю. – А что вам от них нужно или от меня?» Тут он, не сказав больше ни слова, хлестнул коня и поскакал на восток. Псы все взвыли, гуси загоготали, пока он ехал через деревню. Не жаль мне было, что он убрался, скажу я вам. Но после я слыхал, будто видели троих, что шли по дороге к Комбу за холмом, хотя откуда взялись ещё двое, никто сказать не мог.

– Но, поверите ли, они вернулись – или другие, такие же на них похожие, как ночь на тьму, явились следом. Во вторник вечером – стук в дверь, и мой пёс во дворе поднял визг и вой. «Это ещё один из тех чёрных Людей», – сказал Ноб, прибежав за мной, и волосы у него стояли дыбом. Так и есть, когда я подошёл к двери: только не один, а четверо их, и один сидел там в сумерках, и конь его почти у самого моего порога. Он склонился ко мне и заговорил этаким шёпотом. Меня аж проняло по спине, понимаете ли, будто кто за шиворот холодной воды плеснул.^[7] История та же: ему нужны были вести о четырёх хоббитах с пятью пони. Но он был как-то настойчивее и нетерпеливее. Сказать по правде, он даже посулил мне изрядно золота и серебра, коли я скажу, куда они пошли, или пообещаю их высматривать.

– «Тут полно хоббитов и пони в округе и на Дороге, – говорю я (а сам думаю: до чего же чудно́, и не нравится мне его голос). – Но никакой такой компании я не видал. Назовите имя – может, и передам весточку, коли они заглянут в мой дом». Тут он смолк на миг. А потом, сударь, говорит: «Имя – Бэггинс, Болджер-Бэггинс», – и конец прошипел, как змея. «Какая весточка?» – говорю, весь дрожа. «Нет, только скажи ему, что мы ищем его и спешим, – прошипел он, – может статься, ещё нас увидишь», – и с тем он и его собратья ускакали и быстро сгинули во тьме, все закутанные в чёрное.

– Ну, что вы на это скажете, господин Хилл? Признаюсь, приходит мне на ум усомниться, ваше ли это настоящее имя, не прогневайтесь. Но надеюсь, я поступил правильно: ибо сдаётся мне, эти чёрные молодцы не желают добра господину Болджер-Бэггинсу, коли это вы и есть.

– Да! Он и есть господин Болджер-Бэггинс, – вдруг сказал Топотун. – И ему следует быть тебе благодарным. Пусть пеняет на себя и своих друзей, коли вся деревня уже знает его имя.

– Я благодарен, – сказал Бинго. – Жаль, что не могу рассказать вам всю историю, господин Баттербур. Я очень устал и порядком встревожен. Но если коротко, эти… э-э… чёрные всадники – как раз то, от чего я пытаюсь спастись. Я был бы очень благодарен (и Гэндальф тоже, да и старый Том Бомбадил, думаю), если бы вы забыли, что здесь проезжал кто-то, кроме господина Хилла; хотя надеюсь, эти мерзкие всадники больше вас не побеспокоят.

– И впрямь надеюсь! – сказал Барнабас.

– Ну, доброй ночи! – сказал Бинго. – Ещё раз спасибо за вашу доброту.

– Доброй ночи, господин Хилл. Доброй ночи, Топотун! – сказал Барнабас. – Доброй ночи, господин Браун, сударь, и господин Грин. Батюшки, а где же господин Риверс?

– Не знаю, – сказал Бинго, – но, думаю, он снаружи. Он что-то говорил о том, чтобы выйти подышать воздухом. Скоро вернётся.

– Что ж. Не стану его запирать снаружи, – сказал хозяин. – Доброй вам всем ночи! – С тем он вышел, и шаги его замерли в глубине прохода.

– Вот так! – сказал Топотун, прежде чем Бинго успел заговорить. – Старый Барнабас рассказал тебе немало из того, что мне ещё оставалось сказать. Я и сам видел Всадников. Их по меньшей мере семеро. Это ведь несколько меняет дело, не правда ли?

– Да, – сказал Бинго, скрывая тревогу как мог. – Но мы и так уже знали, что они за нами охотятся, и, похоже, ничего нового они не выведали. Как удачно, что они явились прежде нашего прихода!

– Я бы не был так уверен, – сказал Топотун. – Мне есть что добавить. [Добавлено карандашом: Впервые я увидел Всадников в прошлую субботу к западу от Бри, ещё до того, как наткнулся на Гэндальфа. Я вовсе не уверен, что они не шли и по его следу. Видел я и тех, что заезжали к Барнабасу. И] во вторник ночью я лежал на откосе под изгородью сада Билла Ферни, и слышал, как Билл Ферни разговаривает. Он малый чудно́й, и дружки его под стать. Может, ты приметил его в обществе: смуглый малый с насупленным видом. Он улизнул сразу после песни и «происшествия». Я бы ему не доверял. Он продаст что угодно кому угодно. Улавливаешь? Я не видел, с кем Ферни говорил, и не слышал, что было сказано: голоса были – шипенье да шёпот. Вот и все мои вести. С «наградой» моей поступай как знаешь. Но что до моего ухода с вами, скажу лишь вот что: я знаю все земли между Широм и Горами, ибо за свою жизнь исходил почти все, а я старше, чем выгляжу. Я мог бы пригодиться. Ибо сдаётся мне, после нынешнего происшествия вам придётся сойти с открытой Дороги. И что-то не думаю, что вам захочется повстречать кого-нибудь из этих Чёрных всадников, коли сможете того избежать. У меня от них мороз по коже.

Он содрогнулся, и они с удивлением увидели, что он надвинул капюшон на лицо, спрятав его в ладонях. В комнате будто стало очень тихо и недвижно, а огни – тусклы.

– Вот! Прошло! – сказал он спустя миг, откидывая капюшон и отводя волосы с лица. – Может статься, я знаю или догадываюсь об этих Всадниках больше даже, чем ты. Ты их пока недостаточно боишься. Но мне сдаётся весьма вероятным, что весть о вас дойдёт до них прежде, чем ночь состарится. Завтра вам придётся идти быстро и тайно (по возможности). Но Топотун может повести вас тропами, что мало хожены. Возьмёте его?

Бинго не ответил. Он смотрел на Топотуна: сурового, дикого, грубо одетого. Трудно было решить, как быть. Он не сомневался, что бо́льшая часть его рассказа правдива (подкреплённая, как-никак, рассказом хозяина), но в добром его умысле увериться было не так легко. Вид у него был тёмный – и всё же было в нём, и в речи его, что нередко отклонялась от деревенского склада следопытов и народа Бри, что-то дружеское и даже знакомое. Молчание росло, а Бинго всё не мог решиться.

– Что ж, я за Топотуна, коли тебе нужна подмога в решении, – сказал наконец Фродо. – Да и в любом случае, смею сказать, он мог бы идти за нами, куда бы мы ни пошли, даже откажи мы ему.

– Спасибо! – сказал Топотун, улыбнувшись Фродо. – Мог бы, и пошёл бы, ибо счёл бы это своим долгом. Но вот письмо, что у меня для тебя есть, – смею думать, оно поможет тебе решиться.

К изумлению Бинго, он вынул из кармана небольшое запечатанное письмо и протянул его. Снаружи было надписано: «B from G» (Б. – от Г.).

– Прочти, – сказал Топотун.^[8]

Бинго внимательно оглядел печать, прежде чем сломать её. Она, несомненно, была Гэндальфова, как и почерк, и руна [G]. Внутри было следующее послание. Бинго прочёл его вслух.

Утро понедельника, 26 сент. Дорогой Б. Не задерживайся в Бри надолго – и на ночь, если сможешь. Узнал в пути кое-какие вести. Погоня близится: их по меньшей мере 7, может, и больше. Ни в коем случае не пользуйся Им снова, даже ради шутки. Не двигайся в темноте или тумане. Двигайся днём! Постарайся меня нагнать. Я не могу тебя здесь ждать, но день-другой буду идти медленно. Высматривай наш лагерь на Заверти.^[9] Я буду ждать там, сколько посмею. Передаю это следопыту (дикому хоббиту) по прозванию Топотун: он смуглый, длинноволосый, в деревянных башмаках! Ему можно доверять. Он мой старый друг и знает очень многое. Он проведёт тебя к Заверти и дальше, если понадобится. Поторопись! Твой

Гэндальф^[10]

Бинго поглядел на размашистый почерк – он казался столь же явно подлинным, как и печать.

– Ну, Топотун! – сказал он. – Если бы ты сразу сказал, что у тебя есть это письмо, дело пошло бы куда глаже и сберегло бы кучу разговоров. Но зачем ты выдумал всё это про подслушивание?

– Я не выдумывал, – рассмеялся Топотун. – Я порядком напугал старого Гэндальфа, выскочив из-за изгороди. Сказал ему, что повезло – это старый друг. Мы долго беседовали о разном – о Бильбо, о Бинго и о [добавлено карандашом: Всадниках и] Кольце, коли хочешь знать. Он был очень рад меня видеть, ибо спешил, а всё же тревожился, как бы связаться с тобой.

– Что ж, признаюсь, я рад весточке от него, – сказал Бинго. – И коли ты друг Гэндальфа, то нам повезло тебя встретить. Прости, если я был без нужды подозрителен.

– Не был, – сказал Топотун. – Ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Имей ты прежде дело с твоим нынешним врагом, ты не доверял бы и собственным рукам без хорошего пригляда, раз уж знаешь, что он напал на твой след. Вот я подозрителен: и мне пришлось сперва как следует убедиться, что вы – подлинные, прежде чем вручать какое-либо письмо. Я слыхал о теневых ватагах, что перехватывают послания, для них не предназначенные, – враги и прежде так делали. К тому же, коли хочешь знать, меня позабавило, удастся ли мне склонить тебя взять меня – одним своим даром убеждения. Славно было бы (хоть и совсем неправильно), прими ты меня за обхождение, без поручительства! Но что ж – видно, наружность моя против меня!

– Против! – сказал Одо, смеясь. – Но по нраву, а не по виду, как говорят в Шире; да и сдаётся мне, мы все скоро будем выглядеть не лучше, належавшись в изгородях да канавах.

– Не одна неделя (или год) скитаний по свету уйдёт на то, чтобы ты стал выглядеть, как Топотун, – ответил он, и Одо притих. – Ты бы прежде помер, не будь ты сделан из материала покрепче, чем кажется.

– Что же нам делать? – сказал Бинго. – Я не вполне понимаю его письмо. Гэндальф сказал: «не задерживайся в Бри». А Барнабас Баттербур – надёжен?

– Вполне! – сказал Топотун. – Надёжнее хоббита не сыскать между Западными Башнями и Ривенделлом. Верный, добрый, в простом своём деле смышлёный, но не больно любопытен к чему-либо, кроме повседневных событий среди простого народа Бри. Случись что странное – он просто выдумает объяснение либо забудет. «Чудно́», – скажет, почешет в затылке и вернётся к своей кладовой или пивоварне. Это тебе же на руку! Думаю, он уже убедил себя, что вышла «какая-то ошибка», что свет был обманчив и что всем хоббитам в комнате лишь померещилось, будто «господин Хилл» исчез. Чёрные всадники недели через две обратятся в обычных путников, что ищут друга, – если только не вернутся.

– Ну, безопасно ли тогда оставаться здесь на ночь? – сказал Бинго, поглядев на уютный огонь и свет свечей. – То есть Гэндальф сказал: «поторопись», но и «не двигайся в темноте».

Именно здесь альтернативная версия B (см. с. 148 и примеч. 1) сходится или сливается с только что приведённой версией A (хотя до этого места, как будет видно, есть значительные совпадающие пассажи). Начало повествования здесь совсем иное:

– Вот так так! – сказал хозяин, щёлкнув пальцами. – Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! Сдаётся, у меня есть письмо для вашей компании.