Текст книги "Возвращение Тени (ЛП)"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Кристофер Толкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

– А кто был Гил-галад? – спросил Фродо, но Топотун не ответил и, казалось, погрузился в раздумье.^[25]

Был уже полдень, когда они подошли к юго-восточному концу гряды холмов и увидели перед собой, в бледном ясном свете октябрьского солнца, зелёно-серый гребень, что вёл вверх, как провисший мост, к северной стороне высокого конического холма. Они решили тотчас идти на вершину, пока день в разгаре. Скрываться было больше невозможно, и им оставалось лишь надеяться на лучшее. На холме не видно было никакого движения.

После часа медленного, тяжёлого подъёма Топотун достиг макушки холма. Бинго и Мерри следовали за ним, усталые и запыхавшиеся. Последний склон был крут и каменист. Одо и Фродо остались внизу с поклажей и пони, в укрытой ложбинке под западным боком холма. На вершине они нашли лишь груду камней – каирн давно забытого значения. Ни следа Гэндальфа, ни единого живого существа. Кругом и внизу открывался широкий вид, по большей части – земля пустая, безлюдная и безликая, кроме клочьев леса далеко к югу, где они улавливали и редкий проблеск далёкой воды. Под ними, с южной стороны, тянулась лента Старой Дороги, выходя с Запада и виясь вверх и вниз, пока не тонула за грядой тёмной земли на Востоке. И она была пуста. Ничто на ней не двигалось. Проследив её линию к востоку, они узрели Горы – теперь ясно видные: ближние предгорья бурые и хмурые, за ними – более высокие серые громады, а за теми – высокие белые пики, мерцающие из туч.

– Ну, вот и пришли! – сказал Мерри. – И до чего же безрадостно и неприветливо всё выглядит. Ни воды, ни укрытия. Не виню Гэндальфа, что он здесь не ждал! Ему пришлось бы оставить повозку, коней и большинство спутников где-нибудь внизу, у Дороги.

– Не знаю, – задумчиво сказал Топотун. – Сюда он наверняка приходил, раз сказал, что придёт. Не в его обычае не оставить знака. Надеюсь, с ним ничего не стряслось – хотя нелегко вообразить, чтобы он попал в беду.

Он толкнул ногой груду камней, и верхние камни со стуком осыпались. Что-то белое, высвободившись, затрепетало на ветру. Это был клочок бумаги. Топотун жадно схватил его и прочёл нацарапанное послание:

Ждал три дня. Должен идти. Что с вами случилось. Гоните к Броду за Тролльшоу как можно быстрее. Помощь придёт туда из Ривенделла, как только я смогу это устроить. Будьте начеку. Г. [G]

– Три дня! – сказал Топотун. – Значит, он ушёл, пока мы ещё были в топях. Видно, мы были слишком далеко, чтоб хоть мельком приметить наши жалкие костры.

– Далеко ли до Брода и Ривенделла? – устало спросил Бинго. С вершины холма мир казался диким и широким.

– Дай-ка подумать! – сказал Топотун. – Не знаю, мерили ли когда-нибудь Дорогу за Покинутым Трактиром – в дне пути к востоку от Бри. Но переходы, в днях для повозки, пони, коня или пешехода, конечно, известны довольно хорошо. Я бы счёл, что от Бри до Заверти около ста двадцати долгих миль – по Дороге, что петляет к югу и северу. Мы пришли путём короче, но не быстрее: восемьдесят-девяносто миль за последние шесть дней. От Брендивайнского Моста до Бри ближе к сорока, чем к тридцати, миль. Не знаю, но число миль от вашего Моста до Брода под Мглистыми Горами я положил бы изрядно за триста. Значит, от Заверти до Брода должно быть около двухсот. Я слыхал, будто от Моста до Брода можно дойти за две недели, идя ходко и при доброй погоде, но я не встречал никого, кто проделал бы путь в такой срок. Большинству нужен без малого месяц, а бедному хоббичьему народу пешком – и того больше.

Этот отрывок, начиная с «Но переходы, в днях для повозки, пони, коня или пешехода», был заключён в квадратные скобки, и против него мой отец написал: «? Вычеркнуть – хотя это и можно оставить как ориентир по времени для повествования, но слишком сухо и расчётливо и портит настроение.?» Затем он написал на отдельном листке такую замену (ср. FR, с. 200):

– Одни говорят – столько, другие иначе. Дорога чудна́я. И народ рад добраться до конца пути, долог он или короток. Но я-то знаю, сколько ушло бы у меня, при доброй погоде и без злосчастья, у бедного следопыта на своих двоих: между тремя неделями и месяцем, идя ходко, от Брендивайнского Моста до Брода под Мглистыми Горами. Больше двух дней от Моста до Бри, неделя от Бри до Заверти. Мы прошли это за тот же срок, но мы шли путём короче, ибо Дорога гнётся к югу и северу. Скажем, десять дней. Тогда впереди у нас две недели, может, меньше, но скорее больше.

– Две недели! – сказал Бинго. – За такой срок многое может случиться.

Все умолкли. Бинго впервые в этом пустынном месте сполна осознал свою опасность и изгнанничество. Он пожалел, что судьба не оставила его в тихом и любимом Шире. Он глядел на ненавистную Дорогу – что вела назад, на запад, – к его прежнему дому. Вдруг он заметил, что две чёрные точки движутся по ленте, идя на запад, и, вглядевшись, увидел теперь, что ещё несколько медленно ползут к востоку им навстречу. Он вскрикнул и схватил Топотуна за руку.

– Гляди! – сказал он, указывая.

– Ложись! – крикнул Топотун, рывком повалив Бинго плашмя наземь рядом с собой. Мерри бросился рядом.

– Что это? – прошептал он.

– Не знаю, но боюсь, что знаю, – сказал Топотун.

Они ползком пробрались к краю плоской вершины и выглянули из-за каменного выступа. Свет был не ярок, ибо ясное утро померкло, и тучи медленно выползали с Востока и теперь поймали солнце, что начинало клониться к западу. Они видели чёрные точки, но ни Бинго, ни Мерри не могли разобрать их облика наверняка. И всё же что-то говорило им, что там, внизу, на Дороге за подножием холма, собираются Чёрные Всадники.

– Да, – сказал Топотун, чьё более зоркое зрение не оставляло ему сомнений. – Враг здесь.

Поспешно они отползли и соскользнули по северной стороне холма – отыскать Одо и Фродо.

Здесь кончается первоначальная глава VII, которую я разделил на две.

В последней части этой главы, с того места, где сходятся варианты (с. 159, 161), вся существенная структура непосредственного повествования в FR (с. 185–201) уже налицо, хотя более широкие связи и проблески древней истории заметно отсутствуют. Повествование в любом случае идёт в более узком измерении уже потому, что в истории нет Людей: Баттербур – хоббит, дикие «следопыты», один из которых Топотун, – хоббиты, Билл Ферни – хоббит (с. 165); хотя верно, что круг хоббичьих характеров сильно расширен этими «Чужаками», что живут за пределами Шира.

Можно вкратце отметить несколько частностей. О купленном в Бри пони на деле не сказано, что он Ферни (с. 164), хотя это, кажется, подразумевается, а дальнейшая судьба пятерых пони из Бакленда, изложенная в сноске к тексту (с. 164), была впоследствии во многом изменена (FR, с. 191). Встреча Мерри с Чёрным Всадником у трактира в Бри не кончается тем, что на него нападают, и именно Топотун играет позднейшую роль Сэма, имея полный карман яблок и осаживая Билла Ферни одним из них в нос.

Путь от Бри до Заверти имеет ту же структуру, что и в FR (с. 194–197), кроме как в конце. Хронология такова:

1-й день от Бри – Пт. 30 сент. – В лесах (Четвуд).

2-й день – Сб. 1 окт. – В лесах.

3-й день – Вс. 2 окт. – Первый день и стоянка в топях.

4-й день – Пн. 3 окт. – Второй день и стоянка в топях.

5-й день – Вт. 4 окт. – Стоянка у ручья под ольхами.

Но в FR хоббиты устроили ещё одну ночную стоянку у подножия западных склонов Заветренных Холмов – и это была «ночь пятого октября, и шёл шестой день от Бри» (с. 197); этой стоянки в первоначальной версии нет, и потому Заверти они достигли в среду, 5 октября. Топотун на Заверти говорит, что они прошли восемьдесят-девяносто миль «за последние шесть дней»: он включал и этот день, ибо был уже полдень.

В старой истории Гэндальф пробыл на Заверти три дня и оставил там, в груде камней, записку на бумаге. Это послание («Помощь придёт туда [то есть к Броду] из Ривенделла, как только я смогу это устроить») даёт в истории первое ясное указание на то, каковы были намерения Гэндальфа, и с этим можно сопоставить слова, нацарапанные на рукописи и приведённые в примеч. 8. Гэндальф пытался сманить Всадников за собой.

Глава 10. НАПАДЕНИЕ НА ЗАВЕРТЬ

Эта глава, под номером VIII и, как обыкновенно, без заглавия (хотя позднее мой отец вписал карандашом «Нож во тьме»), начинается на той же рукописной странице, что и конец предыдущей; это явно была непрерывная работа, и рукопись идёт, как и прежде, чернилами, быстро, но всегда разборчиво, поверх карандашных черновиков, от которых видны лишь отдельные слова и фразы там и сям (см. с. 188). Текст продолжается через главу 12 FR «Бегство к Броду» безо всякого перерыва, но, как и с первоначальной главой VIII, я делю его на две (см. таблицу на с. 133).

Была лощина под северо-западным плечом Заверти, прямо под длинным гребнем, что соединял её с холмами позади. Там Одо и Фродо были оставлены ждать остальных. Они нашли следы недавней стоянки и костра и – великое (и совсем нежданное) благо – за большим камнем был сложен небольшой запас дров. Ещё лучше: под топливом они нашли деревянный ящик с кое-какой едой. По большей части это были кра́м-лепёшки, но был и бекон, и сушёные плоды. Был и табак!

Кра́м был, как ты, может, помнишь, словом из языка людей Дейла и Долгого Озера – для особой еды, что они делали для долгих странствий. Он хранился бесконечно долго и был весьма питателен, но не увлекателен, ибо требовал немало жевания и особого вкуса не имел. Бильбо Бэггинс привёз рецепт домой – он пользовался кра́мом после возвращения в иных своих долгих и таинственных прогулках. Гэндальф тоже пристрастился к нему в своих нескончаемых странствиях. Он говорил, что любит его размоченным в воде (но в это трудно поверить). Однако кра́мом в глуши не стоило пренебрегать, и хоббиты были чрезвычайно благодарны Гэндальфу за заботу. Ещё благодарнее они были, когда трое других спустились со своими тревожными вестями и все поняли, что впереди ещё долгий путь, прежде чем можно ждать помощи. Они тотчас держали совет и нашли, что решить трудно. Именно наличие дров (которых много с собой им было бы не унести) в конце концов склонило их не идти дальше в тот день, а заночевать в лощине.^[1] Идти тотчас казалось небезопасным, чтобы не сказать отчаянным, – по крайней мере, пока они не выяснят, известно ли или ожидаемо ли их прибытие к холму. Ибо, если не делать долгий крюк назад на северо-запад вдоль холмов и не бросать вовсе на время направление к Ривенделлу, нелегко было найти какое-либо укрытие. Сама Дорога была невозможна, но им предстояло хотя бы пересечь её, чтобы попасть в более изломанную землю, полную кустарниковых зарослей, сразу к югу от неё. К северу от Дороги, за холмами, земля на многие мили была голой и плоской.

– А может ли… э-э… враг видеть? – спросил Мерри. – То есть они, похоже, обычно чуяли, а не видели, по крайней мере днём. Но ты заставил нас лечь плашмя.

– Не знаю, – сказал Топотун, – как они улавливают то, что ищут, но я их боюсь. А их кони видеть могут.^[2]

Был уже поздний вечер. С завтрака у них не было и крошки. Несмотря на страх и неуверенность, они были очень голодны. Так что внизу, в лощине, где всё было тихо и спокойно, они устроили трапезу – настолько добрую, насколько посмели, осмотрев свои запасы. Не будь подарка Гэндальфа, они не отважились бы и на лишний кусок. Они оставили позади края, где можно сыскать трактиры или деревни. К югу от них (так сказал Топотун) был Большой Народ. Но на север и восток соседние земли были пусты от всего, кроме птиц и зверей, – неприветливые места, покинутые всеми народами мира: эльфами, людьми, гномами, хоббитами и даже гоблинами. Более отважные следопыты порой забредали в те края, но проходили и не задерживались. Иные странники были редки и недоброго толка: тролли могли порой забрести вниз из дальних холмов и Гор. Лишь на Дороге встречались путники – Большой Народ редко в те дни, эльфы, может, иногда, чаще всего гномы, спешащие по делам, без помощи и с парой слов для чужаков.

Так что теперь – раз уж Гэндальф ушёл – им приходилось полагаться на то, что несли с собой, – вероятно, пока наконец не отыщут пути в Ривенделл. На воду им оставалось уповать на случай. Еды, пожалуй, им хватило бы дней на десять-одиннадцать, а теперь, с прибавлениями Гэндальфа, при бережливости они могли бы продержаться больше двух недель. Могло быть и хуже. Но голод был не единственным их страхом.

С наступлением вечера сделалось очень холодно. Над дальними топями снова был туман, но небо вверху опять прояснилось, и тучи унёс студёный восточный ветер. Глядя с края лощины, они не видели ничего, кроме серой земли, что быстро тонула в тенях под открытым небом, медленно наполнявшимся мерцающими звёздами.

Они развели небольшой костёр в самой низкой точке ложбины и сели вокруг, одетые и закутанные во всю одежду и одеяла, какие у них были; по крайней мере, Бинго и его спутники. Топотун, казалось, довольствовался одним одеялом и сидел поодаль от огня, попыхивая короткой трубкой. Они по очереди садились на стражу у края лощины, там, откуда виден был и крутой бок Заверти, и более пологий спуск с гребня – насколько вообще что-то можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках.

По мере того как вечер углублялся, Топотун принялся рассказывать им истории, чтобы отвлечь их умы от страха. Он знал много преданий о диких зверях и утверждал, что говорит на некоторых их языках, и у него были странные истории об их жизни и малоизвестных приключениях. Знал он и многие были и легенды древних дней – о хоббитах, когда Шир был ещё дик, и о том, что лежит за туманами памяти, откуда хоббиты вышли. Они дивились, где он научился всему этому знанию.

– Расскажи нам о Гил-галаде! – сказал Фродо. – Ты назвал это имя недавно,^[3] и оно всё ещё звенит у меня в ушах. Кто он был?

– Неужто не знаешь! – сказал Топотун. – Гил-галад был последним из великих Королей-эльфов: Гил-галад значит на их языке Звёздный Свет. Он низверг Врага, но и сам погиб. Но не стану я сейчас рассказывать ту повесть; хотя ты, думаю, услышишь её в Ривенделле, когда мы туда доберёмся. Её должен рассказать Элронд, ибо он знает её хорошо. А я расскажу вам повесть о Тинувиэли – вкратце, ибо в полноте это долгая повесть, конец которой неведом, и нет никого, кто помнил бы её в полноте, как сказывалась она в старину, разве что Элронд. Но даже вкратце это прекрасная повесть – прекраснейшая из всех, что вышли из самых древних дней.

Он умолк на миг, а потом стал не говорить, но тихо петь нараспев:

[В рукописи здесь помета моего отца: «Вставить „Light on Linden Tree“ [sic] – исправлено. Или аллитерационные строки. Затем краткую историю Тинувиэли».]

Затем мой отец прямо перешёл в рукописи к началу прозаического пересказа истории Берена и Лютиэн. Однако далеко он с ним не зашёл, а бросил его и, вернувшись к словам Топотуна о повести, изменил их концовку на: «Это прекрасная повесть, хоть и печальная, как все повести Средиземья, и всё же она может возвысить сердца врагов Врага». Затем он написал:

Lo Beren Gamlost the boldhearted^[4]

но и это вычеркнул. Чуть выше он предположил, что можно бы использовать «аллитерационные строки». Он имел в виду отрывок аллитерационного стиха, что предшествовал «Light as Leaf on Lindentree», как было напечатано в «Грифоне» (Лидский университет) в 1925 году,^[5] – отрывок, сам тесно связанный со строками во второй версии аллитерационной «Песни о детях Хурина», 355 и далее, где Халог, один из проводников Турина в пути к Дориату, пел эту песнь «для возвышения сердец», пока они блуждали в лесу. Но теперь он решил против аллитерационных строк для этого места и написал в рукописи новую версию «Light as Leaf on Lindentree». Этот текст поэмы продвигает её далеко к окончательной версии в FR, с. 204–205, но в нём есть и черты, уцелевшие от старой поэмы, что потом были утрачены, и черты, не свойственные ни той ни другой. Есть много позднейших исправлений к тексту и много вариантов прочтения (большей частью принятых в окончательную версию), написанных во время сочинения, но здесь я привожу первичный текст без вариантов и поздних поправок.

The leaves were long, the grass was thin,

The fall of many years lay thick,

The tree-roots twisted out and in,

The rising moon was glimmering.

Her feet went lilting light and quick

To the silver flute of Ilverin:^[6]

Beneath the hemlock-umbels thick

Tinúviel was shimmering.

Длинны листы, и тонок злак,

и палых лет лежал нанос,

корней сплетался выгиб так,

и восходящая луна мерцала.

Её стопа порхала, легка, быстра,

под серебряную флейту Ильверина;

под частыми зонтиками болиголова

Тинувиэль сияла.

The noiseless moths their wings did fold,

The light was lost among the leaves,

As Beren there from mountains cold

Came wandering and sorrowing.

He peered between the hemlock leaves

And saw in wonder flowers of gold

Upon her mantle and her sleeves,

And her hair like shadow following.

Бесшумно мотыльки сложили крылья,

и свет потерялся меж листвы,

когда Берен с холодных гор

брёл, странствуя и горюя.

Он вгляделся сквозь листы болиголова

и в изумлении увидел цветы златые

на её плаще и рукавах,

и волосы, как тень, струились следом.

Enchantment took his weary feet,

That over stone were doomed to roam,

And forth he hastened, strong and fleet,

And grasped at moonbeams glistening.

Through woven woods of Elvenhome

They fled on swiftly dancing feet,

And left him lonely still to roam,

In the silent forest listening.

Чары сковали усталые стопы,

что по камням блуждать осуждены,

и он рванулся вперёд, силён и быстр,

и схватил мерцающие лунные лучи.

Сквозь сплетённые леса Эльфийского Дома

они умчались на быстрых пляшущих стопах,

оставив его одиноко брести,

вслушиваясь в безмолвный лес.

He heard at times the flying sound

Of feet as light as linden leaves,

Or music welling underground

In the hidden halls of Doriath.

But withered were the hemlock sheaves,

And one by one with sighing sound

Whispering fell the beechen leaves

In the wintry woods of Doriath.

Порой он слышал летучий звук

стоп, лёгких, как липовый лист,

иль музыку, бьющую из-под земли

в сокрытых чертогах Дориата.

Но иссохли снопы болиголова,

и один за другим, со вздохом,

шепча, опадали буковые листья

в зимних лесах Дориата.

He sought her ever, wandering far

Where leaves of years were thickly strewn,

By light of moon and ray of star

In frosty heavens shivering.

Her mantle glistened in the moon,

As on a hill-top high and far

She danced, and at her feet was strewn

A mist of silver quivering.

Он всё искал её, скитаясь вдаль,

где листья лет лежали грудой,

при свете луны и луче звезды

в морозных небесах дрожащих.

Её плащ мерцал в сиянье луны,

когда на вершине холма, высоко и далеко,

она плясала, и у ног её стелился

туман трепещущего серебра.

When winter passed she came again,

And her song released the sudden spring,

Like rising lark, and falling rain,

And melting water bubbling.

There high and clear he heard her sing,

And from him fell the winter’s chain;

No more he feared by her to spring

Upon the grass untroubling.

Когда минула зима, она вернулась,

и песнь её высвободила внезапную весну,

как взлёт жаворонка, и падающий дождь,

и журчанье талой воды.

Там, высоко и ясно, он слышал её пенье,

и спала с него цепь зимы;

он больше не боялся прянуть к ней

на траву, не потревожив.

Again she fled, but clear he called:

Tinúviel, Tinúviel.

She halted by his voice enthralled

And stood before him shimmering.

Her doom at last there on her fell,

As in the hills the echoes called;

Tinúviel, Tinúviel,

In the arms of Beren glimmering.

Вновь она бежала, но ясно он позвал:

Тинувиэль, Тинувиэль.

Она замерла, его голосом зачарована,

и встала пред ним, мерцая.

Судьба её настигла там наконец,

когда в холмах перекликалось эхо;

Тинувиэль, Тинувиэль,

в объятиях Берена сияя.

As Beren looked into her eyes

Within the shadows of her hair

The trembling starlight of the skies

He saw there mirrored shimmering.

Tinúviel! O elven-fair!

Immortal maiden elven-wise,

About him cast her shadowy hair

And white her arms were glimmering.

Когда Берен заглянул в её глаза,

в тенях её волос

дрожащий звёздный свет небес

он увидел отражённым, мерцающим.

Тинувиэль! О эльфийски-прекрасная!

Бессмертная дева, в эльфийской мудрости,

обвила его своими тёмными волосами,

и белые руки её сияли.

Long was the way that fate them bore

O’er stony mountains cold and grey,

Through halls of iron and darkling door

And woods of night-shade morrowless.

The Sundering Seas between them lay

And yet at last they met once more,

And long ago they passed away

In the forest singing sorrowless.

Долог был путь, что судьба им несла,

чрез каменные горы, хладны и серы,

чрез чертоги железа и тёмную дверь,

и леса ночной тени, где нет завтра.

Разлучающие Моря меж ними легли,

и всё же наконец они встретились вновь,

и давно уже отошли они

в лес, где поют без печали.

Он помолчал, прежде чем заговорить снова.

– Это песнь, – сказал он, – что повествует о встрече Берена смертного и Лютиэн Тинувиэли, и это лишь начало повести.

Лютиэн была дочерью короля-эльфа Тингола из Дориата на Западе Срединного мира, когда земля была юна. Матерью её была Мелиан, что была не из рода эльфов, но пришла с Дальнего Запада, из земли Богов и Благословенного Царства Валинор. Сказано, что дочь Тингола и Мелиан была прекраснейшей девой из всех, что были или будут среди всех детей мира. Не пробегут вновь по зелёной земле столь прекрасные стопы, не взглянет на небо столь прекрасный лик, пока всё не переменится.

[Следующий далее панегирик Лютиэн почти слово в слово совпадает с тем, что в «Квенте Сильмариллион» (1937), по большей части сохранённым в изданной книге (с. 165, «Синим было её одеяние…»).]

Но Берен был сыном Барахира Смелого. В те дни отцы отцов Людей вышли с Востока, и были среди них такие, что добрались даже до Запада Средиземья, и там они встретили эльфов, и были научены ими, и стали мудры, но были они смертны и недолговечны, ибо таков их удел. Всё же многие из них помогали эльфам в их войнах. Ибо в то время эльфы осаждали Врага в его ужасной твердыне на Севере. Ангбандом она звалась, Чертогами Железа под громовыми башнями чёрной горы Тангородрим.

Но он прорвал осаду и погнал эльфов и людей всё дальше на юг, и Барахир был убит. Разорение пало на Западные земли, но Дориат долго держался силой и чарами Мелиан-Королевы, что оградили его так, что никакое зло не могло войти внутрь. В песни рассказано,^[7] как Берен, бежавший на юг сквозь многие опасности, пришёл наконец в сокрытое королевство и узрел Лютиэн. Тинувиэлью он назвал её, что значит Соловей, ибо имени её ещё не знал.

Но Тингол, Король-эльф, разгневался, презирая его как смертного и беглеца, и послал Берена на безнадёжный подвиг, прежде чем тот мог бы добыть Лютиэн. Ибо повелел он ему принести один из трёх камней с короны Короля Ангбанда, из глубин Железных Чертогов. То были Сильмарилли, прославленные в песни, полные силы и святого света, ибо были они сделаны эльфами в Благословенном Царстве, но Враг похитил их и стерёг всей своей мощью. И всё же Берен свершил тот Подвиг, ибо Лютиэн бежала из королевства отца и последовала за ним, и с помощью Хуана, пса Богов, что пришёл из Валинора, она снова отыскала его, и вместе после того прошли они сквозь опасность и тьму, и дошли даже до Ангбанда, и обманули Врага, и низвергли его, и взяли Сильмариль, и бежали.

Но волк-страж тёмных врат Ангбанда откусил руку Берена, что держала Сильмариль, и он был близок к смерти. И всё же сказано, что в конце концов Лютиэн и Берен спаслись и вернулись в Дориат, и король и весь его народ дивились. Но Тингол напомнил Берену, что тот поклялся не возвращаться иначе как с Сильмарилем в руке.

«Он в руке моей и сейчас», – ответил он.

«Покажи мне!» – сказал король.

«Этого я не могу, – сказал Берен, – ибо руки моей здесь нет», – и он поднял свою искалеченную руку. И с того часа был он назван Береном Эрхамионом Одноруким.

Тогда повесть о Подвиге была рассказана в чертоге короля, и нрав его смягчился, и Лютиэн вложила свою руку в руку Берена пред престолом отца.

Но вскоре страх пал на Дориат. Ибо грозный волк-страж Ангбанда, обезумев от огня Сильмариля, что пожирал его злую плоть изнутри, рыскал по миру, дикий и страшный. И судьбой и силой камня прошёл он стережённые рубежи и ворвался, алча, даже в Дориат, и всё бежало пред ним. Так настала Волчья Охота Дориата, и на ту охоту пошли король Тингол, и Берен Эрхамион, и Белег Лучник, и Маблунг Тяжелорукий, и пёс Хуан.

И великий волк прыгнул на Берена, и сбил его, и тяжко ранил, и Хуан убил волка, но и сам был убит. И Маблунг вырезал Сильмариль из чрева волка и дал его Берену, и Берен дал его Тинголу. Тогда понесли они Берена назад, и Хуан был рядом с ним, в чертог короля. И Лютиэн простилась с ним пред вратами, веля ждать её за Великими Морями, и он умер в её объятиях.

Но дух Лютиэн пал во тьму, ибо таков был рок над девой-эльфом за любовь её к смертному человеку, и она медленно угасала, как угасают эльфы под бременем непосильного горя. Прекрасное тело её лежало, как цветок, что внезапно срезан и недолго лежит неувядшим на траве;^[8] но дух её странствовал за Великими Морями. И сказано, что она пела пред Богами, и песнь её была сложена из печалей двух родов, эльфов и людей. Так прекрасна была она и так трогательна была её песнь, что они были тронуты жалостью. Но не было у них власти долго удерживать в пределах мира духи смертных людей, что умерли; ни изменить разлучённый удел двух родов.

И потому дали они Лютиэн такой выбор. Из-за её скорби и из-за Сильмариля, что был отвоёван у Врага, и из-за того, что мать её Мелиан пришла из Валинора, она будет отпущена из Чертогов Ожидания и вернётся не к бедам Средиземья, но уйдёт в Благословенное Царство и будет жить с Богами до конца мира, забыв всю печаль, что знала её жизнь. Туда Берен прийти не мог. Другой выбор был таков. Она могла вернуться на землю и взять с собой Берена на время, чтобы снова жить с ним, но без уверенности в жизни или радости. Тогда станет она смертной, как и он, и вскоре покинет мир навсегда, и красота её станет лишь памятью песни, пока и та не угаснет. Этот рок она избрала, отрекшись от Благословенного Царства, и так встретились они вновь, Берен и Тинувиэль, за Великими Морями, как она и сказала, и пути их повели вместе и давно уже ушли за пределы мира. Так вышло, что Лютиэн одна из всего эльфийского рода и вправду умерла. Но выбором её Два Рода соединились, и она – праматерь многих, в ком эльфы доныне видят, хоть мир и меняется, подобие Лютиэн возлюбленной, которую они утратили.^[9]

Пока Топотун говорил, тьма сомкнулась; ночь пала на мир. Они видели его чудно́е, жадное лицо, тускло озарённое в зареве красного костра. Над ним было чёрное звёздное небо. Вдруг за макушкой Заверти позади него явился бледный свет. Луна, теперь почти в половину, медленно всходила над холмом, что осенял их. Звёзды над его вершиной побледнели.

История кончилась. Хоббиты зашевелились и потянулись.

– Гляньте! – сказал Мерри. – Луна всходит. Должно быть, уже поздно.

Остальные подняли глаза. И как раз когда они это сделали, они увидели нечто малое и тёмное на вершине холма на фоне мерцания лунного света. Быть может, то был лишь большой камень или торчащая скала, проступившие в бледном свете.

В этот миг Одо, что был на страже (менее прочих не желая упустить рассказ Топотуна), поспешно спустился к костру.

– Не знаю, что это, – сказал он, – но чувствую, что что-то ползёт вверх по холму. И мне показалось (наверняка не скажу), что вон там, к западу, где падает лунный свет, были две или три чёрные тени. Они как будто двигались сюда.

– Держитесь вплотную к костру, лицом наружу! – сказал Топотун. – Возьмите наготове вот эти сосновые палки!

Долгое время они сидели там молча и настороже, спиной к маленькому костру, что был так почти совсем заслонён. Ничего не происходило. Ни звука, ни движения. Бинго как раз собирался шепнуть вопрос Топотуну, что сидел рядом, когда Фродо ахнул:

– Что это?

– Тсс, – сказал Топотун.

Было именно так, как сказал Одо: над краем ложбины, со стороны, обращённой прочь от холма, они почуяли, как поднимается тень – одна тень или больше. Они напрягли глаза, и тени словно росли. Скоро сомнений не осталось: три или четыре высокие чёрные фигуры стояли там, на склоне над ними. Бинго почудилось, что он слабо слышит звук, как втягиваемое с шипением дыхание. Затем фигуры медленно двинулись вперёд.

Ужас охватил Одо и Фродо, и они бросились плашмя наземь. Мерри прижался к боку Бинго. Бинго был не менее испуган; его трясло, словно от лютого холода. Но страх его был поглощён внезапным искушением надеть Кольцо. Оно охватило его, и он не мог думать ни о чём другом. Он не забыл ни Кургана, ни послания Гэндальфа, но он чувствовал отчаянное желание пренебречь всеми предостережениями. Что-то словно понуждало его; он жаждал уступить. Не с надеждой спастись или сделать что-нибудь, доброе или злое. Он просто чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть его на палец. Он не мог говорить. Какое-то время он боролся, но сопротивление сделалось невыносимым, и наконец он медленно вытянул цепочку, отстегнул Кольцо и надел его на указательный палец левой руки.

Тотчас – хотя всё прочее осталось как было, смутным и тёмным, – фигуры сделались ужасающе ясны. Он словно мог видеть под их чёрным покровом. Там были три высокие фигуры: в их белых лицах горели зоркие, безжалостные глаза; под чёрными мантиями были длинные серые одежды, на седых волосах – серебряные шлемы;^[10] в иссохших руках – стальные мечи. Глаза их пали на него и пронзили его, когда они ринулись к нему. В отчаянии он выхватил свой меч, и почудилось ему, что тот мерцает красным, словно горящая головня. Две фигуры остановились. Но третья была выше прочих. Волосы её были длинны и блестящи, и на них был венец. Рука, что держала длинный меч, светилась бледным светом. Он прянул вперёд и навис над Бинго.

В этот миг Бинго бросился вперёд, наземь, и услышал, как кричит во весь голос (хотя и сам не знал почему): «Элберет! Гилтониэль! Гурт-и-Морту!»^[11] В тот же миг он ударил по ногам своего врага. Пронзительный крик прозвенел в ночи, и он почувствовал боль, как укол отравленного льда, коснувшуюся его [добавлено: левого] плеча. Уже теряя сознание, Бинго уловил проблеск Топотуна, прыгнувшего из тьмы с пылающей головнёй в каждой руке. Последним усилием он стянул Кольцо с пальца и сжал его в кулаке.

Обыкновение моего отца в это время надписывать свои первые карандашные черновики во многом отнимает возможность увидеть самые ранние формы повествования. В этой главе исподний текст можно разобрать лишь местами и с великим трудом, но, по крайней мере, видно, что начальный отрывок быстро выродился в сокращённый набросок истории. Рассказы Топотуна должны были касаться лишь диких зверей, а затем сразу следует: «Бой в лощине» – с наброском в несколько строк, нацарапанным с великой скоростью, из которого, однако, кое-что можно извлечь: