Текст книги "Пустая ловушка"
Автор книги: Джон Данн Макдональд
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц)
Глава 10
Существует не много мест, где человек может испачкать руки пылью прошлого. Расставшись с Тони – совершенно безутешной, но все понимающей, я пошел в Уорренскую общественную библиотеку. Она была того же возраста, что и полицейский участок. Молодая особа, которая пришла мне на помощь, была одета в белый ангорский свитер, который силился вместить две самые необъятные, самые огромные, нереальные груди, которые я когда-либо видел. Библиотекарша вышагивала позади них спортивной походкой, используя их как оборонительное оружие. Интересно, как это, глядя на них, кто-то еще мог помнить, зачем сюда пришел? Казалось, эти невероятные атрибуты млекопитающих жили собственной жизнью, внушая тем, кто их видел, благоговение и ужас.
Запинаясь, я тем не менее умудрился задать вопрос насчет архивов старых газет. Она показала грудями на боковую лестницу и сказала, что там у них есть кабинки с проекторами для микрофильмов и девушка, которая мне поможет. Я поднялся по лестнице.
Девушка наверху оказалось иной конструкции, с комплектом нормального оборудования. Она объяснила мне, как у них все устроено, и заявила, что если я знаю, что мне нужно, то она принесет мне необходимые пленки. Я ответил, что не знаю точно, что мне нужно, но выразил желание просмотреть все пленки, которые вчера днем смотрел мистер Додд Рэймонд. Девушка исполнилась скепсиса и утратила всякую охоту мне помогать. Она слышала про мистера Рэймонда и сразу же вспомнила это имя. Пришлось признаться, что я не из полиции. В конце концов девушка отошла, чтобы заглянуть в регистрационные записи, а вернувшись через несколько минут, с ледяной улыбкой облегчения сообщила, что мистер Рэймонд ничего не заказывал. Это было то, чего я ожидал. Мисс Лед сохранила свои владения незапятнанными.
Я поблагодарил ее, спустился обратно по лестнице и, покидая библиотеку, не отказал себе в попытке бросить последний взгляд на мисс Ангору. Но та исчезла.
Редакция газеты «Леджер» размещалась в трехэтажном вытянутом, почти новом здании из желтовато-коричневого камня и алюминия. Над главным входом в бронзе было что-то начерчено насчет свободы прессы. Я добрался туда в начале шестого. Сотрудники редакции с нормированным рабочим днем уже расходились. Из боковой аллеи выруливали грузовики с последним выпуском газеты.
Девушка за конторкой на первом этаже перестала краситься малиновой помадой на время, достаточное, чтобы сказать мне с точно дозированным пренебрежением, что уже поздно и, скорее всего, я уже не смогу найти то, что мне нужно, на втором этаже.
Хранилище газетных подшивок располагалось в маленькой комнате рядом со справочным отделом. Энергичная смуглая маленькая девушка с искусственными бриллиантами в оправе очков внимательно посмотрела на меня и велела мне самому достать то, что мне нужно.
– Вы ведете какой-то учет тех, кто этим пользуется?
– О нет, старыми газетами уже никто особенно не пользуется, разве только сотрудники отдела новостей время от времени. В общественной библиотеке есть все номера на микрофильмах начиная с 1822 года, когда «Леджер» начал выходить как еженедельник. Почему бы вам не воспользоваться ими? Это удобнее и чище.
– Ну, раз уж я здесь...
– Ладно. Обращайтесь со старыми экземплярами осторожнее, хорошо? Они очень ломкие.
– Я буду осторожен.
Девушка оставила меня в маленькой комнатке. Все годовые подшивки были переплетены и занимали целую стену. Мне предстояло выяснить, каким томом интересовался Додд Рэймонд, – если моя догадка была верна. Я нашел выключатель, которым регулировалось верхнее освещение, и придвинулся поближе к подшивкам. Тома последних лет не особенно запылились. Я переместился на годы назад. Один том выделялся на фоне остальных тем, что с его корешка осыпалась большая часть пыли. Я вытащил его и принес к столу.
В тот самый момент, когда я его разложил, вошли два человека, настолько поглощенные горячим спором о «Гигантах», что едва взглянули на меня. Они достали один из последних томов, разложили его и стали переворачивать страницы с молчаливой сосредоточенностью. Потом один из них ткнул большим пальцем в газетный лист и сказал:
– Ха!
– Ну ладно. Значит, я ошибался.
– Так что с тебя причитается.
Они положили подшивку обратно и ушли. Я принялся листать свой том. Бумага пожелтела, углы страниц были ломкими, шрифт казался диковинным по сравнению с современными.
Полчаса спустя, пролистав две трети тома, я нашел то, что искал. Внимательно прочитал. Оказывается, тогда это вызвало целый всплеск публикаций.
Я прочитал все. Последним отголоском произошедшего была короткая заметка на восьмой странице, в которой говорилось о переводе миссис Рольф Олан из местной больницы в частную психиатрическую лечебницу в соответствии с судебным решением.
Я откинулся на спинку кресла, придвинул ближе пепельницу – банку из-под орешков – и закурил сигарету. Это была невеселая история.
В октябре, в четверг в два тридцать, Мэри забрал из частной начальной школы, где она училась, шофер Оланов, который водил машину миссис Олан. Маленькая девочка вбежала в дом. Она заметила на аллее автомобиль отца, и ей не терпелось с ним увидеться. Ее маленький брат спал. Кухарку и горничную по четвергам отпускали после обеда. Мэри зашла в парадную дверь. Ее мать, Надин Прайор Олан, стояла на нижней ступеньке главной лестницы и держала в руке окровавленный кухонный нож. Ее муж лежал на спине, на полу перед ней, пораженный в сердце, мертвый. Надин Олан пребывала в состоянии тяжелейшего потрясения и была не способна отвечать на вопросы.
Было установлено – хотя газета проявляла невероятную скромность на этот счет, – что Рольф Олан активно заводил связи на стороне и это стало причиной разлада между супругами. Не считая спящего ребенка, Оланы были в доме одни. Так и не удалось установить, почему мистер Рольф Олан оказался дома в середине дня. Вроде бы ему позвонили в его кабинет незадолго перед тем, как он ушел, и предполагалось, что это была его жена, хотя ничего нельзя было доказать. Рольф Олан имел обыкновение лично отвечать на звонки, вероятно, из-за своих постоянных интрижек с женщинами.
Поначалу Надин Олан, чье здоровье всегда было слабым, поддавалась лечению. Она утверждала, что услышала звук падения вскоре после того, как приехала машина ее мужа. Сказала, что отдыхала в это время в своей спальне, рядом с детской. Она не придала значения раздавшемуся звуку, окликнула мужа, но потом забеспокоилась, что он не отвечает. Спустившись вниз, обнаружила его на полу и, как ей представлялось, инстинктивно вытащила нож из его груди. Следующее, что она помнила, – это как ее дочь вбежала и стала кричать.
Несколько дней Надин была совершенно спокойна, но потом, вероятно, когда начала осознавать, что в убийстве подозревают ее, стала вести себя странно. По моим догадкам, это могло произойти из-за ее собственной неуверенности относительно того, убила она мужа или нет. При столкновении с такой неразрешимой проблемой бегство от реальности было вполне объяснимо, особенно в случае с эмоциональной, впечатлительной, несчастной женщиной.
В период относительного спокойствия миссис Олан газета размышляла по поводу двух фактов, которые, похоже, портили картину ее виновности. Один человек, который знал Рольфа Олана в лицо, был почти готов поклясться, что он видел мужчину, ехавшего в тот день в сторону дома вместе с мистером Оланом. И женщина, жившая по соседству, сообщала, что в тот же самый день какой-то человек, выйдя из дома Оланов, прошел, чтобы срезать путь, по ее участку.
Потом Надин Олан начала сходить с ума. Но прежде чем погрузилась в безмолвный мрак, где до нее уже нельзя было достучаться, она сделала своего рода признание, фрагменты которого перепечатала газета. Признание было диким и несуразным. В нем говорилось об ангелах смерти и каре Господней, о грехе и воздаянии. Явное безумие положило конец предположениям о ее невиновности.
В дни, наступившие сразу после убийства, мистер Уиллис Прайор, брат обвиняемой женщины, провел возле нее бесчисленные часы, даже присматривал за ней в течение ночи и неустанно заявлял о ее невиновности. Он написал письмо в газету, критикуя бездействие полиции. После помешательства Надин Олан и медицинского заключения о том, что прогноз неблагоприятен, Уиллис Прайор прекратил свои усилия, предпринимаемые ради нее, отказался от участия во многих общественных делах и вышел из советов директоров нескольких местных корпораций.
Я тщательно проанализировал то, чем располагал. Этого было не так уж много. Наверняка меньше того, что было известно Додду Рэймонду. Это был его город; он знал мелкие подробности, которых не было в газете. Он, вероятно, воспользовался газетой, чтобы подкрепить свои воспоминания. И он хорошо знал Мэри Олан. С ним она стала бы говорить о таких вещах, а со мной – нет.
Все, что у меня было, – это догадки. Догадки относительно греха праведности.
В тот субботний вечер я повел Тони обедать. Наверное, в моем обществе было не слишком весело. Я на какое-то время присоединялся к нашей компании из двух человек, и тогда все было замечательно, а потом снова уносился мыслями далеко. Тони это отчасти забавляло, отчасти обижало. Я старался, как только мог, затем проводил ее в мой бывший дом, а сам забился в свою норку в отеле. Я позвонил ей после того, как лег в постель и погасил свет, стараясь представить ее сидящей у моего телефона. Тони сказала, что на ней очередная восхитительная прозрачная пижама и что она тоже сидит в темноте.
Мы говорили то, чего можно ожидать в подобных обстоятельствах, и все это было просто восхитительно.
Два часа спустя ночной кошмар заставил меня проснуться.
Я ощущал себя незащищенным, напуганным и голым. Как будто с меня содрали кожу, но предмет страха исчез; я не мог его вспомнить. Помнил только, что бежал, как в замедленной съемке, а кто-то гнался за мной все быстрее и быстрее.
Ферма Прайоров была на свой манер таким же зрелищным местом, как и дом. Тучный черный скот пасся на сочной траве за белой, как кость, оградой. Алюминиевые крыши конюшен сверкали под воскресным утренним солнцем. Я сбавил скорость, чтобы понаблюдать за табуном лошадей, несущихся во весь опор. Безо всякой причины. Им просто было хорошо. Вот такое это было утро. Два больших межевых столба помечали въезд. Посыпанная гравием дорога вела от въезда прямиком к хозяйскому дому. За домом, на покатом склоне холма, стояли два домика, в которых размещались Прайоры, когда они жили на ферме. Позади хозяйского дома были разбросаны амбары и силосные ямы.
Я проигнорировал строгие надписи, предупреждавшие, что это частное владение, въехал и припарковался у хозяйского дома. Новенький красный трактор стоял с непоколебимым угловатым достоинством, словно диковинное марсианское насекомое.
Вскоре из-за угла хозяйского дома вышел Джон Фидд и посмотрел на меня с отвращением.
– Вы? – проговорил он.
– Вернулись с озера?
– Этим летом там ни лошадей, ни лодок. Из-за мисс Мэри. И этого никудышного Иггера. Оно и к лучшему. У меня здесь слишком много дел, чтобы еще мотаться туда и быть за конюха. Мне нужно присматривать за здешними работниками.
– Мне хотелось бы посмотреть на то место, где вчера утром нашли мистера Рэймонда.
Джон Фидд выразительно сплюнул.
– Будь я здесь, никто не стал бы разъезжать ночами по имению. Я не могу показать вам сейчас. Слишком занят.
– Как мне его найти?
– Не найдете, – отрезал он.
И тут подвернулось то, что надо. Джон посмотрел куда-то за меня. Я повернулся. На посыпанную гравием дорогу выкатил желтый джип, которым управляла одна из дочерей Прайоров.
– Это которая из них? – спросил я.
– Это мисс Скитер, старшая. И лучшая из всего выводка, если кого-то интересует мое мнение.
Скитер остановилась возле моей машины и выпрыгнула из джипа. На ней были потрепанные брюки цвета хаки для верховой езды, желтая маечка. В каштановых волосах проглядывали более бледные пряди, выгоревшие на солнце. Она была пухленькая, коричневая, пышущая здоровьем и незамысловатая, как молодой медвежонок коала.
– Привет, Джон! Здравствуйте, мистер Сьюэлл. Джон, я подумала, нужно бы вывести на прогулку Симпи.
– Как вы рано, мисс Скитер.
– Я рано сходила в церковь. Остальные только собирались идти, когда я вернулась переодеться. Папа, наверное, привезет остальных попозже.
– Тут вот мистер Сьюэлл хочет посмотреть, где повесился тот парень. У меня сейчас нет времени, чтобы проводить его туда.
Скитер посмотрела на меня с сомнением:
– Если вы действительно хотите на это посмотреть, я могу вам показать. Подождите, пока я оседлаю Симпи, а потом вы можете отправиться за мной следом в джипе. Или, может быть, вы тоже хотите поехать верхом?
– Нет спасибо. Джип – как раз то, что надо.
Она потрусила к конюшне. Я облокотился на джип. Фидд ушел. Минут через пять Скитер выехала на большой чалой лошади, стопроцентном жеребце высотой с полдома. Он так и шарахался в разные стороны. Она осадила его, приводя в чувство, коснулась его маленьким кнутом и легким галопом направилась к джипу.
– Сразу вон за той оградой двинемся напрямик, через поля. Лучше включить привод на четыре колеса. Вы умеете?
– Да.
– Не держитесь слишком близко от Симпи. А то он занервничает.
Она развернула коня и пустила его во весь опор. Мне совершенно не грозило оказаться слишком близко, едва удавалось не потерять его из виду. Далеко впереди меня Скитер поскакала напрямик к грунтовой дороге и спрыгнула на землю. Дальний конец дороги окаймляли деревья. Я подъехал, остановился и вышел из машины.
– Вот дерево, а вон тот сук. Видите, он поставил машину вот здесь, так, чтобы сук был примерно на десять футов выше крыши машины и примерно на пять футов позади нее. Так было легче перебросить трос через сук.
– Интересно, почему он приехал сюда?
– Говорят, он приезжал сюда много лет назад. Они катались здесь верхом. Тогда у него еще не было настоящих свиданий с Мэри! Она была слишком молодая, как мне думается.
Симпи степенно пощипывал траву. Скитер, казалось, не терпелось взобраться на него и ускакать. Я хотел ее разговорить, но не знал, как к этому подступиться.
– Наверное, понадобилась лестница, чтобы его снять.
– Наверное.
– А что ты сама думаешь об этом, Скитер?
– Что вы имеете в виду?
– О Мэри и Додде Рэймонде.
– Я не очень хорошо его знала. Так только, здоровалась. Конечно, я не жалею, что он мертв, мистер Сьюэлл. Все кажется таким скучным без Мэри. Она была замечательная. Мы любили ее, я и мои сестры. Это был ужасный поступок.
– Да, конечно ужасный.
– Симпи хочет побегать. Вы можете оставить джип у дома.
– Сколько тебе лет, Скитер?
– Семнадцать.
– В последний раз я видел тебя неделю назад.
Ее глаза, казалось, стали более бледного оттенка.
– Я знаю. Когда вы приехали на озеро, после того, как выбросили тело Мэри в кусты и вели себя там так, будто ничего не случилось. Я очень хорошо это помню, мистер Сьюэлл.
– Это была ошибка. Это была неверная оценка ситуации. Я потерял голову.
– Вы выглядели достаточно спокойным на озере.
– Скитер, я был до смерти напуган. Честно.
Она тщательно взвесила мои слова.
– Ну что ж, пожалуй, у вас на это были все основания. Но вы сделали скверную вещь.
– Я это знаю. Мне это накрепко... вбили в голову.
– Она была такой живой!
– Я знаю. – Собравшись с духом, я улыбнулся и добавил: – Наверное, чуточку излишне живой для ее дяди Вилли.
– Не очень понимаю, что вы имеете в виду, – сказала она с молодым достоинством, захлопывая семейные ворота.
– Как я понял со слов Мэри, ваш отец был не в восторге от той жизни, которую она вела.
– Мэри рассказала вам об этом?
– Мы много разговаривали. Не забывай, Скитер, я довольно хорошо ее знал.
– У вас есть сигарета? Мне не разрешают курить, так что я не могу иметь их при себе.
Я дал ей сигарету, зажег ее и свою собственную. Она прислонилась обтягивающими брюками к переднему крылу джипа.
– Она просто приводила папу в бешенство. Он ужасно строг с нами. Попытался точно так же вести себя и с Мэри, но из этого ничего не вышло, потому что она была совершеннолетней и имела свои собственные деньги. У него не было никакого способа наказать ее или ограничить так, как он это делал с нами.
На Рождество папа подловил Джиггер, когда та целовалась с парнем. Просто целовалась с парнем! Можно подумать, она жила в грехе или что-нибудь такое. Но после этого Джиггер не получала никаких денег на мелкие расходы и не могла ни с кем встречаться или хотя бы сходить в кино целых шесть недель! После обеда ей полагалось идти прямиком в свою комнату и учиться, пока не придет время ложиться спать. Он и нас с Дасти ограничил во многом на две недели из-за того, что поймал Джиггер.
– Значит, Мэри и ваш отец наверняка ссорились?
– Если это можно назвать ссорами. Папа или орал на нее, или не разговаривал с ней. А она, казалось, никогда не выходила из себя. Мэри вела себя так, будто это было какой-то шуткой. Я никогда не понимала, почему бы ей не уйти и не жить отдельно, там, где она могла бы поступать, как ей вздумается, и папа ничего бы об этом не знал. Я бы так и сделала. Так и поступлю в ту же минуту, как только стану достаточно взрослой. Иногда мне казалось, что Мэри оставалась жить у нас, просто чтобы поддевать папу. Думаю, была какая-то юридическая причина, по которой ему приходилось предоставлять ей жилье так долго, как она этого хотела.
– Мэри поддевала его?
– Я точно не знаю, как она это делала, но порой доводила его до белого каления. Когда у него случался очередной приступ из-за какой-нибудь ее проделки или воображаемой им проделки, Мэри находила возможность что-то ему высказать. Но никогда не давала остальным из нас услышать, что она говорила. Только это наверняка было что-то нешуточное. Иногда папа уходил и бродил часами после того, как это случалось. Или запирался в своем кабинете, и мы слышали, как он там читает Библию вслух. Знаете, я всегда думала, что она... она рассказывала ему про... мужчин. – Скитер покраснела под своим загаром.
– Что? – переспросил я.
– Про мужчин. Потому что папа повторял мне десятки раз, чтобы я не позволяла Мэри говорить при мне сальности, а если она это сделает – сразу шла и рассказывала ему. Она, конечно, никогда этого не делала. Но с ним, как мне думается, Мэри именно в таком духе и беседовала. Папа – сильный и иногда ужасно вспыльчивый. Как в тот раз, когда сломал Дасти руку... – Скитер резко остановилась. – Простите, это вас не касается. Мне не следовало этого говорить.
– Ты сказала почти все. Наверное, будет лучше, если объяснишь.
– Вообще-то она упала.
– Оттого что ее кто-то толкнул?
– Ну да. Но он не собирался ломать ей руку. Пожалуй, мне лучше вам рассказать. Я до сих пор этого не понимаю. Это случилось два года назад. Мэри вернулась домой из поездки. Это был теплый день в начале октября, и мы отправились на озеро вшестером. Наверное, Дасти думала, что папа с мамой в большом доме. Мы с Джиггер еще оставались в воде, Мэри ушла в женскую душевую за лодочной станцией. И тогда Дасти решила прокрасться в мужскую раздевалку, чтобы посмотреть там картинки на стене. Нам не положено смотреть на них и даже знать не положено, что они там есть. Они не то чтобы по-настоящему непристойные, просто какие-то дурацкие.
– Я их видел.
– Дасти пробралась наверх, а папа, оказывается, был у окна, с биноклем, наблюдал за женской раздевалкой. Он разозлился, погнался за Дасти вниз по лестнице и толкнул ее. Она упала и сломала руку. Дасти только гораздо позже рассказывала нам про бинокль. Он вроде бы пытался подсмотреть, как Мэри одевается, но это чушь какая-то. Он ненавидел подобные вещи. Я все никак не могла взять в толк, что он делал. Один раз я даже спросила об этом Мэри. Она, казалось, пришла в изумление, а потом все смеялась и смеялась. Так смеялась, что у нее слезы побежали по щекам. Но не захотела мне рассказать, что здесь такого смешного. За обедом в тот вечер Мэри посмотрела на папу и снова расхохоталась. Он пришел в такое бешенство, что не мог есть. Даже вышел из-за стола.
Я получил почти все. Почти все, что мне требовалось. Схема была абсолютно ясна. Я посмотрел на курносую, пышущую здоровьем девушку и пожалел ее. Но может быть, у нее и ее сестер есть силы, которые им потребуются? Возможно, кровь Мирны достаточно сильная, достаточно чистая, достаточно здоровая. И все-таки вряд ли что-то удержит эту девушку от ненависти ко мне.
– Наверняка на вашего отца очень тяжело подействовало то, что случилось с его сестрой и что случилось теперь с его племянницей. Как я понимаю, ваш отец и его сестра были очень близки.
– Они провели врозь всего один год. Они были неразлучны в молодости. Думаю, он едва не умер, когда пришлось ее услать. Конечно, я была совсем еще ребенком. Мама до сих пор говорит про то, как он страдал.
– Сейчас он выглядит довольно крепким.
– О да! Он очень здоровый для человека его возраста. Знаете, что он сделал прошлой осенью? В одиночку, с топором, ручной пилой, санями и клиньями, он рубил деревья, распиливал их и наколол четырнадцать кордов твердой древесины. Это было настолько больше того, что нам требовалось, что Джон Фидд продал шесть кордов в городе по двенадцать долларов за корд.
– Наверное, он здесь много работает.
– О да.
Я снова собрался с духом и поинтересовался как бы мимоходом:
– Наверное, он работал здесь в последний раз, когда я видел вас на озере. Ваша мама тоже была здесь?
– Дайте-ка вспомнить. Да, сначала она была тут с нами, но в воскресенье рано вернулась в город, когда папа позвонил насчет Мэри. Папа не любит, когда мы приезжаем сюда без него, даже если тут находятся миссис Йохансен и Рут. Мама не так строга с нами. Папа тогда был в городе.
– А когда он отсюда уехал?
– Он был здесь в пятницу, но вечером вернулся домой... А зачем вы меня об этом спрашиваете?
– Наверное, просто чтобы поддержать разговор.
Скитер опять посмотрела на меня с сомнением. Я постарался улыбнуться как можно ласковее.
– Лихо ты держишься на этой лошади. Она меня напугала.
Скитер отошла от крыла:
– Он – ягненочек, он – сладкий пирожок. Ах ты мой Симпи! – Она поймала его, села на него верхом и, помахав мне рукой, ускакала.
Копыта застучали по майской земле. Я посмотрел на дерево. Додд Рэймонд висел там, с ночной росой на плечах и волнистых волосах, на конце буксирного троса, пока занимался рассвет и просыпались птицы.
Я двинулся на джипе туда, откуда приехал, попадая в следы от моих шин на траве.
Как сказала бы Тони, это совершенно меня не касалось. Но нельзя просто так оставлять подобные вещи. Когда вы почти уверены – нет.
Я прождал целых полчаса, прежде чем они приехали – дядя Вилли, тетя Мирна и две другие девушки. Скитер как раз легким галопом скакала обратно к конюшне, когда въехала их машина. Девушки вылезли, быстро, безо всякого интереса, взглянули на меня и побежали к конюшне. Вилли остановил их одним коротким окриком. Они покорно вернулись, взяли две корзинки с едой и понесли их к одному из домиков. Мирна Прайор, пристально посмотрев на меня, двинулась следом за ними.
Вилли подошел ко мне. Его начищенные черные ботинки блестели на солнце. Его брюки для верховой езды были хрустящими и свежими, белая рубашка расстегнута, концы завязаны в узел на талии а-ля мексиканский пляж. Его волосы казались невероятно белыми на фоне его загара. Это был пятидесятилетний Хэмингуэй, подтянутый, пружинистый, гордый своим телом.
– Здравствуйте, Сьюэлл. Могу я чем-то вам помочь?
От побежденного вида, который был у него в тюремной камере, не осталось и следа. Взгляд его был ясным, острым.
– Ваша старшая показывала мне дерево, на котором нашли Додда.
Он слегка нахмурился:
– Вы договорились встретиться с ней здесь, сэр?
– Нет, нет. Просто мне случилось приехать сюда примерно в то же самое время. Прелестная девушка.
Лицо у него было неприветливое.
– Да, прелестная.
– У вас три чудесные дочери, мистер Прайор.
– Вы приехали сюда, чтобы сказать мне об этом, Сьюэлл? Должен признаться, я не испытываю жгучей потребности развлекать... приятелей моей покойной племянницы. Все уже позади, и я хочу, чтобы мои дочери забыли об этом как можно скорее. Все это было омерзительно и прискорбно.
– Да, это так.
– А теперь не будете ли вы так любезны уехать, мы сегодня устраиваем здесь семейный пикник.
– Под тем самым деревом?
Он уставился на меня:
– Если это юмор, Сьюэлл, то я нахожу его несколько странным. Если это не юмор, то вам следует знать, что у меня хватит сил, чтобы зашвырнуть вас в ваш автомобиль.
– Да, наверное, хватит.
– Пожалуйста, уезжайте.
– Я хочу с вами поговорить.
– Не представляю, о чем мы могли бы с вами говорить.
– Просто я спрашиваю себя: а мог ли какой-то другой человек провернуть это выгодное дельце, о котором вам толковал Додд, мистер Прайор?
Он стоял лицом к солнцу, глядя на меня, упершись кулаками в бедра, согнув коричневые руки. Не могу сказать, чтобы в нем произошли какие-то физические перемены. Я не видел никаких перемен. Но чувствовал перемену, которая происходила у него внутри. Я чувствовал смещение, переоценку, новую расстановку сил. Человек может сидеть с такой же неподвижностью за карточным столом, уверенный, исходя из умеренных ставок, что выигрышная карта у него, а потом видит, как поставили по-крупному.
– Навряд ли я знаю, о чем вы говорите.
– Додд собирался поговорить с вами. Он сказал мне, что собирается. Как я понял, вам предстояло профинансировать его.
– Меня не интересуют коммерческие операции.
– Он сказал, что его коммерческая операция вас интересовала.
– Значит, он вам лгал, потому что я никогда не слышал от него никакого предложения. Я думал, что он доволен своей работой.
– Возможно, мне следует по-иному это сформулировать. Он сказал, что вы не сможете не заинтересоваться его предложением.
– Странное заявление.
– Вовсе нет.
– Вы пытаетесь быть таинственным? То, что вы говорите, выше моего понимания, молодой человек.
– Я не могу представить, чтобы деньги вас остановили. Наверное, дело было просто в том, что кто-то что-то знает. Или, может быть, вам, наделенному эдакой странной разновидностью извращенной честности, это виделось единственным способом вызволить меня из тюрьмы, в которую я попал незаслуженно. Очень могло статься, что меня казнят на электрическом стуле за то, что я убил ее. Вам это было не по душе. Совесть – странная штука, мистер Прайор. Даже ваша, извращенная.
– Это – самая несусветная чушь, которую я когда-либо слышал.
Я прикинул расстояние между нами, а потом негромко произнес:
– И как она выглядела в бинокль, Вилли? Цветущей и желанной? Вы знаете, какой случай я имею в виду. Когда вы сломали Дасти руку.
– Вы, должно быть, совершенно помешались, – заявил он с обескураживающим спокойствием.
– Это все палящее солнце, Вилли. Однако мне интересно, как вы приспособили свою совесть к другой вещи – эту вашу эластичную совесть. Как...
– Почему бы вам не уехать, пока я не вышвырнул вас с моей земли?
– Как вы свыклись с тем, что случилось с вашей сестрой? Ведь вы это сделали. Вы убили отца Мэри, а потом наблюдали, как кровь отца проявляется в дочери. Вы подвели под обвинение любимую сестру Надин.
И снова это был покерный стол. Он сделал крупную ставку. А теперь незнакомец раскрыл свои карты. Он смотрел куда-то мимо меня. Его рот шевелился, но безмолвствовал. Глаза были незрячими.
– Это еще не все, – продолжил я. – Дальше кто-то другой до этого додумается. Может быть, одна из ваших девочек. Может быть, ваша жена. Или, может быть, она уже в какой-то степени подозревает. Шила в мешке не утаишь, мистер Прайор. Когда дело касается таких вещей – нет.
Было что-то напоминающее о быке в линии его плеч, в бугре мышц у него на шее. Он бросился на меня с дикой, внезапной бычьей яростью. Уж слишком я его довел. В его мозгу не осталось места для хладнокровных планов и расчетов. Не осталось места ни для чего, кроме ярости, ярости крайнего отчаяния.
Я разрушил его мир и потому, в свою очередь, подлежал уничтожению. От его кулака, подобного кувалде, моя левая рука онемела. Один раз мне удалось ответить, но тут же второй удар обрушился на мои ребра, и он бросился на меня. Его руки сомкнулись, обхватив меня, голова давила на мой подбородок, костяшки пальцев – на поясницу. Я споткнулся и тяжело рухнул. Вилли оказался на мне, и у меня перехватило дыхание, когда он упал. Я молодой и довольно крепкий, но невозможно противостоять ярости такого рода. Невозможно даже выжить, когда имеешь дело с яростью такого рода. Он уперся массивным коленом в мой живот, и могучие коричневые руки сомкнулись на моей шее. Я напряг мышцы и попытался ухватить его за палец, чтобы отогнуть его назад, ослабить хватку, но мои ладони вспотели и все время соскальзывали. Последняя капелька воздуха заклокотала в моем горле, а потом его руки перекрыли доступ воздуху. Моя грудь судорожно вздрагивала. Солнце расплылось и потемнело, я слабо шлепал его по лицу руками, словно из бумаги, подобно хрупким, дрейфующим по воздуху крыльям игрушечных планеров.
В последний момент кто-то снял его с меня. Я сел, давясь и кашляя, и окружающий мир снова обрел краски. Я увидел, как Прайор пошатывается, но кидается, должно быть уже во второй или в третий раз, на Пола Франса, пытаясь дотянуться до него руками. Франс ударил Прайора три раза, когда тот устремился на него, почти небрежно отступил в сторону и ударил еще два раза. Последний удар стал решающим. Ноги Вилли сделали еще три шага, прежде чем он упал лицом вниз. Четыре женщины из семейства Прайор выбежали из домика, одна из них издавала короткие пронзительные крики при каждом шаге. Появился Джон Фидд с дробовиком.
Я встал на ноги. Бесчисленные белые точки роились вокруг, словно туча пчел, и медленно таяли. Франс сказал:
– Твоя девушка велела разыскать тебя и присмотреть за тобой, малыш.
– Спасибо.
Он потрогал красную отметину на подбородке и задумчиво проговорил:
– Ладно, не бери в голову. Это все пустяки.
– Назад! – прорычал Фидд. – Назад, к машине, оба!
Франс пошел прямо к нему, взялся за дробовик, вырвал его у него и негромко произнес:
– Полегче, папаша. Ну-ну, полегче.
Девушки перевернули отца на спину. Миссис Прайор требовала объяснить, что происходит.
Я повернулся к Франсу:
– Где-то слышал, что гражданин может арестовать другого гражданина. Это правда?
– Это законно. А что у вас на него есть?
– Он убил Рольфа Олана, Мэри Олан и Додда Рэймонда.
Скитер налетела на меня, как толстая коричневая малиновка – малиновка с когтями.
– Это гнусная ложь! – закричала она. – Вы наглый лжец!
Вилли Прайор не открыл глаз и не пошевелился. Зато открыл рот и объявил:




























