Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

Заведение «У Рафаэля» – логическое порождение новых денег, которые потекли в город. Это небольшой ресторанчик, вклинившийся там, где, по логике вещей, для него совершенно не было места. Он в десять футов шириной и довольно глубокий. В сорока футах от входной двери расширяется под прямым углом до двадцати футов. Полосатый, как зебра, небольшой клавесин, стоящий в углу, отделял бар от коктейльного зала. Вечерами девушка с прелестными голыми плечами садилась за этот инструмент, лицом к наклоненному зеркалу, расположенному таким образом, чтобы из бара и из коктейльного зала вы видели ее лицо и ее умелые пальцы. Свет тут был неяркий, звукоизоляция хорошая, кресла глубокие. Все располагало к тому, чтобы посетители негромко разговаривали, выпивали и составляли маленькие заговоры, от которых должны разбиться чьи-то сердца.

Нэнси улыбнулась мне из угла коктейльного зала. Она выглядела так, будто провела там уже некоторое время. Сегодня у нее была строгая прическа, от которой ее голова казалась маленькой.

Когда я сел, к столу подошел официант. Все другие, столики были заняты. Я попросил мартини. Он сменил пепельницу, взял у Нэнси пустой бокал и удалился.

– Я тут пропустила парочку для храбрости, Клинт, – объяснила она. – Нет, не смотри так. Я не стану создавать тебе проблемы, как в тот раз, в клубе.

– Да я не против. Старый, надежный Клинт.

– Нет, ты против. И я тоже. Прямо не знаю... с чего начать.

– Просто начни.

Она держала паузу, пока не принесли напитки.

– Я говорила тебе, что мы поссорились, Додд ушел и не возвращался до пяти. Помнишь?

– Да, конечно.

– Кажется, ты единственный человек, кто это знает. Он заехал за мной вчера, чтобы отвезти к Прайорам, а по дороге очень убедительно объяснил, что, если что-нибудь случилось с Мэри, это может вызвать массу ненужных разговоров и сложностей, а ему придется давать объяснения насчет того отрезка времени. Рассказал, что он отъехал от города, возможно, на пятьдесят—шестьдесят миль, там припарковался у дороги, курил, слушал радио в машине. В общем, просто дулся как ребенок и хотел, чтобы я из-за него поволновалась. Додд никого не видел. А пробыв там около часа, повернул и поехал домой, ему было слегка стыдно за себя. Еще сказал, что все будет выглядеть намного проще, если я подтвержу, что из клуба мы сразу поехали домой и он вообще никуда не уезжал.

– И ты на это согласилась?

– Подожди минутку. Я ответила, что подумаю над этим. Заявила, что считаю неразумным лгать полиции. Если я солгу и они это обнаружат, он предстанет в еще более невыгодном свете. Ну, ты ведь знаешь, что случилось на той встрече. Мне, конечно, казалось, что это сделал Нельс Иггер и что они это докажут. Так что, когда сержант Хильвер спросил меня, я рассказала все так, как хотел Додд. Вчера вечером этот Пол Франс приезжал к нам домой. Я снова повторила ту же самую ложь. Ты видел утреннюю газету? Они освободили Нельса.

– Да?

Она неуверенной рукой подняла бокал.

– Клинт, я просто не знаю, что еще думать.

– Ты пытаешься сказать, что сейчас спрашиваешь себя – а мог ли он ее убить? И хочешь, чтобы я сказал тебе, что это чушь?

Нэнси уставилась в стол, а когда снова подняла глаза, по ее щеке скатилась слезинка, которую она быстро вытерла тыльной стороной ладони – трогательным детским жестом.

– Я просто не знаю. Просто не знаю. И не знаю, с кем еще поговорить.

– Что навело тебя на такие размышления?

– Додд вел себя... так странно. Он сам не свой, по-моему, с тех пор, как мы приехали сюда, в Уоррен. Накануне Додд большую часть ночи провел на ногах, расхаживая туда-сюда. Когда я с ним заговаривала, он меня не слышал.

Я рассказал ей о моем разговоре с ним. Возможно, мне следовало его подредактировать.

– Шесть или даже семь раз, – повторила она с горькой усмешкой. – А я ничего про это не знала. Вообще ничего. Наверное, эти вещи должны иметь математическое значение. Шесть или семь – лучше, чем двадцать? Но один равен ста, разве нет?

– Я не могу представить, как он убивает, Нэнси. Нет, только не Додд. Он мог рискнуть на роман, но не на убийство. Додд слишком холоден, чтобы пойти на такой риск, как убийство. Слишком холоден, слишком прагматичен, слишком честолюбив и... возможно, слишком эгоистичен. – Я надеялся успокоить ее. Но избрал неверный способ.

Ее глаза засверкали.

– Как ты можешь такое говорить? Да как ты смеешь? Люди всегда любили его, и им всегда нравилось с ним работать. Ты совершенно не прав относительно Додда. Совершенно!

Я вспомнил о предупреждениях Тори, Рэя, но решил не рассказывать ей, понимая, что у нее и так мало чего осталось. Эта информация отняла бы еще и иллюзию, которую Додд создал в ее сознании. Пусть он страшно ранил ее неверностью, но у нее осталось еще право гордиться его профессиональной состоятельностью.

– Возможно, я ошибаюсь на этот счет, Нэнси.

– Да, Клинт, ты ошибаешься.

Меня немного удивляло, что Нэнси никогда не осознавала его безжалостности в бизнесе. Додд притворялся перед ней, как и перед всеми остальными. Интересно, существовал ли вообще кто-то, перед кем он был искренен? Может, Мэри Олан?

Нэнси поежилась:

– Конечно, это чудовищно с моей стороны – снова и снова спрашивать себя, мог ли он это сделать? И я так не поступала бы, если бы он вел себя нормально. Но у него что-то на уме – что-то очень важное. Порой мне кажется, будто он где-то далеко-далеко, а я больше его не знаю по-настоящему.

– Возможно, он просто боится, что полиция дознается об этом романе.

– Я думала над этим, – с жаром проговорила она. – Клинт, Додд не мог убить, правда?

– Я тоже так думаю.

Она повеселела на какой-то момент, но потом снова забеспокоилась. Рассмеялась, однако совсем невесело.

– Шесть месяцев назад я могла бы поклясться, что мой муж никогда не станет искать кого-то на стороне. Но он нашел. Так что какой толк в уверенности?

– Есть один способ, которым ты можешь положить конец этой напряженности, Нэнси.

– Какой?

– Рассказать Круслову правду про ту ночь, когда убили Мэри. Он выяснит, виновен ли в этом Додд.

Какое-то время она смотрела на меня бессмысленным взглядом, затем надела перчатки.

– Спасибо, что выслушал меня, Клинт. Я думала, ты сможешь мне помочь. Жаль, что я ошиблась.

Я встал, когда она уходила, потом снова сел. Бедная Нэнси! Ее собственная безграничная верность находилась в противоречии с обидой, которую ей нанес муж. Она была женщиной, у которой лицо и душа предназначались для более хрупкого тела. Было что-то нескладное в пышности ее форм, которые, казалось, обременяли ее, тревожили, изумляли. Тело Нэнси, порабощенное более бледным разумом, будто терпеливо дожидалось неизбежного момента, когда оно станет полновластно распоряжаться всем организмом.

Нетрудно было догадаться, что физическая близость с ней приносила полное удовлетворение, настолько честно, до конца она отдавалась. Потому измена ударила по ней гораздо сильнее, чем ударила бы по другой женщине, для которой это было бы всего лишь поруганием плоти.

Завершенность, которую Нэнси обрела с Доддом, подпитывала ее преданность, духовную и телесную. Преданность слишком сильную, чтобы искренне заподозрить, что он мог совершить убийство. Нэнси только дразнила и казнила себя этим предположением, которое не было ни глубоким, ни искренним.

Я жестом попросил, чтобы мне принесли еще выпить, и принялся созерцать оголенный бархат плеч пианистки. Она была в стиле Превин. Выпив, заплатил по счету и ушел.

Глава 7

Наступил вечер вторника. Я утолил разыгравшийся от мартини аппетит спагетти с матросским соусом, прочитал в вечерней газете старый материал в немного подновленном виде о нашем громком убийстве и отправился домой. Припарковав машину, уже пошел было к двери, но решил прогуляться, чтобы прошла тяжесть, ощущаемая после спагетти. Только начинало темнеть. Дети пронзительно визжали, прыгая через барбарисовые изгороди. Я подошел к желтому дому и попытался угадать, какое окно Тони.

Так бесцельно я бродил почти час, импульсивно поворачивая то вправо, то влево, но постепенно приближаясь назад к дому. Внезапно я вспомнил про мусор и мое обещание миссис Спирс. Время было еще не слишком позднее. Я прибавил шагу.

Еще с дальнего конца улицы я увидел свет в моих окнах. Но я не заходил в дом и не мог оставить его зажженным. Поэтому сошел с тротуара и двинулся по траве боковой лужайки, чтобы заглянуть в окна и выяснить, кто это там чувствует себя так вольготно. Один ключ лежал в моем кармане. Другой я отдал Мэри Олан, и им воспользовались, чтобы подложить ее тело в мой стенной шкаф. Так что свет в моих окнах выглядел более чем странным.

Подойдя ближе, я замер – на фоне освещенного окна маячил силуэт в безошибочно узнаваемой шляпе казенного образца. Затем увидел полицейскую машину, припаркованную возле моего «мерседеса», и полицейского, облокотившегося на него.

Я переместился так, чтобы надежный толстый ствол большого вяза оказался между мной и им. В этот момент подъездную дорожку осветили яркие фары какой-то шумной машины, а когда она повернула, я разглядел, что это тягач. Мне пришлось опять переместиться, чтобы не попасть в лучи его прожекторов. С нового места были хорошо видны люди, расхаживающие по моему дому. Дверь открылась, на крыльцо вышел капитан Круслов. Постояв немного, он сошел на подъездную дорожку, и какой-то худой человек двинулся за ним. Тягач между тем подъехал задом к моей машине, и, когда его мотор заглох, я услышал, как Круслов сказал: «...а Берд может закончить в доме. Ты, Дэнни, поезжай в машине и сразу принимайся за багажник. Попробуй найти что-нибудь еще».

От этого «еще» у меня застыла кровь. Цепь от лебедки тягача щелкнула о передний бампер «мерседеса». Какой-то человек приладил крюк, тягач взревел, и передняя часть моего автомобиля приподнялась над землей. Тощий человек уселся рядом с водителем, и тягач увез мою машину, раскачивающуюся позади него.

Круслов наблюдал за его отъездом. Патрульный, который до этого облокачивался на «мерседес», теперь оказался возле него. На них падал свет из открытой входной двери. Неожиданно в нем появилась и миссис Спирс с наброшенной на плечи шалью.

– Вы увезли машину мистера Сьюэлла? – спросила она резко.

– Да, мэм, увезли, – ответил Круслов.

– Мистер Сьюэлл очень рассердится.

– Догадываюсь, мэм. Вы говорили мне, что он отправился прогуляться. Это верно?

– Конечно, это верно, иначе я бы так не сказала. Не знаю, какое вы имеете право входить в его дом и увозить его машину.

– У нас есть ордер, мэм. Все по закону.

– Возможно, это и по закону, но недостойно. Он – чудесный молодой человек.

– Миссис Спирс, вы не будете возражать, если я задам еще несколько вопросов насчет прошлого воскресенья?

– Нисколько. Но если вы думаете, что...

– Вы сказали, что мистер Сьюэлл заполнил багажник своей машины мусором и повез его на городскую свалку. Вы не против того, чтобы рассказать мне, что именно он положил в багажник?

– Консервные банки, бутылки... И почему в нашем городе не могут собирать мусор так, как это делается в других местах? Я никогда...

– Я хочу спросить, мэм, а в чем именно были консервные банки и бутылки? В картонных коробках?

– Да, была одна картонная коробка, а еще большой брезентовый узел.

– Насколько большим был этот брезент?

– Ну, я сказала бы, величиной с одеяло. Мистер Сьюэлл наполнил его мусором и держал за четыре конца, как мешок.

– И обращался с ним так, как будто он был тяжелый?

– Конечно он был тяжелый! В нем было полно мусора.

– Как по-вашему, могло ли там находиться тело Олан?

Я отчетливо услышал, как миссис Спирс ахнула, и мог представить выражение ее лица.

– Что за нелепая идея! Да вы просто сошли с ума!

– Нет, сударыня, я не сошел с ума.

– Да наверняка! Почему бы вам не ловить опасных преступников, вместо того чтобы донимать мистера Сьюэлла?

– Потому что я считаю, что мистер Сьюэлл и есть опасный преступник, сударыня.

– Это неслыханно!

Круслов тяжело вздохнул. Их голоса отчетливо слышались в ночной тишине. Я находился не более чем в двадцати пяти футах от них. Радио в полицейской машине стало издавать какие-то безумные звуки. Каблуки патрульного зашаркали по гравию, когда он быстро пошел к машине. Там о чем-то тихо проговорил, затем крикнул Круслову:

– Пока ничего, сэр!

– Вы совершаете ужасную ошибку, – с жаром произнесла миссис Спирс.

Ее преданность даже растрогала меня.

– Посмотрим, сударыня.

– С чего вы решили, что он сделал такое?

Я почувствовал нарастающее раздражение Круслова. У миссис Спирс был пронзительный, возмущенный голос, а он слишком мало спал. Возможно, при других обстоятельствах капитан не стал бы распространяться о полицейских делах. Но миссис Спирс не давала от себя отмахнуться, и он суровым тоном проговорил:

– Сударыня, я не знаю, что могло заставить его совершить подобную вещь. Но сегодня на заводе мы осмотрели его машину. Эксперт, открыв багажник, нашел в нем пустую жестяную банку с остатками апельсинового сока, а за ее металлическую зазубрину зацепилась белая нитка. Криминалисты определили, что она из юбки Олан. А теперь почему бы вам не вернуться в дом?

Миссис Спирс была разгромлена. Она ушла без единого слова. Я тоже был разгромлен. Я вспомнил, как спускался по склону, чтобы подобрать банку. Если бы я вспомнил про мусор миссис Спирс в понедельник вечером, то банка была бы сейчас на свалке вместе с белой ниткой, и все. Возможно, в этом и заключалась какая-то мораль, но я не мог ее постичь. Я стоял в ночи за деревом и чувствовал себя таким же голым, как в день, когда родился.

Из дома вышел человек с черным чемоданчиком.

– Ты закончил, Берд? – спросил Круслов.

– Закончил.

Круслов повернулся к патрульному:

– Ты жди в доме. Запри дверь и выключи свет. И не засыпай только потому, что там темно. Я сейчас займусь машиной. Если другие его пропустят, ты возьмешь его, когда он войдет. И не рискуй. Пристегни его наручниками к радиатору и звони. Ставлю доллар, что он пошел в кино или в бар. Если бы он до сих пор гулял, его уже взяли бы.

Круслов и Берд сели в машину и уехали. Патрульный стоял в дверях. Он достал сигару, откусил кончик и закурил. Какое-то время вглядывался в ночь, а потом зашел в мой дом. Свет погас. Я медленно отступал по боковому двору, так, чтобы ствол дерева все время оставался между мной и домом. В дальнем конце двора была высокая изгородь. Присев возле нее, я попытался придумать что-нибудь дельное, но голова у меня не работала. Если я сдамся, мне придется как-то объяснить, почему, обнаружив тело, я избавился от него. Теперь мне стало ясно, что этот поступок просто вопиет о моей виновности. Я продолжал изводить себя, вопрошая, зачем вообще отвез тело. Едва ли это была удачная мысль.

В душе все разрастался и разрастался страх, что мне из этого не выпутаться. Конечно, все логично: я привел ее к себе домой и задушил, отогнал ее машину и бросил ее, вернулся, поспал, на следующий день позаботился о теле... Мои отпечатки пальцев остались на ее машине. Теперь они начнут искать брезент, и если его обнаружат... Кажется, где-то я читал, что они могут идентифицировать потовые выделения, а руки у меня наверняка были потные, когда я поднимал брезент с ее телом. Прибавьте сюда мой пояс на шее, что они тоже установят. Мне захотелось броситься бежать, бежать что есть мочи по ночным полям прочь от этого места.

Через некоторое время я подумал обо всех, кого знал, и мне пришли на ум всего два человека на всем белом свете, которые выслушали бы меня и поверили бы мне: Тори Уайлан и Тони Макрей. Тори был далеко, а вот Тони – рядом.

Словно вор, я прокрался к ее заднему двору. В окно увидел женщину, которая мыла белые с голубыми каемками тарелки. Задев ногой детскую жестяную игрушку, я бросился в густую тень и выждал, пока успокоится мое сердце. Я стоял у кустов сирени и смотрел на освещенные окна большого желтого дома, испытывая безумное желание запрокинуть голову и заорать:

– Тони! Тони! – Крик ужаса, мольба о помощи. Ребенок в ночи.

Я обошел кругом большой желтый дом, весь, кроме переднего фасада, держась на достаточном удалении, чтобы видеть высокие окна, но не нашел ее и пробрался на прежнее место. И вдруг неожиданно заметил ее в окне второго этажа, ближе к задней части дома. В желтом халатике она подошла к окну, обеими руками теребя темные волосы на затылке. Я пригнулся, пошарил по земле и нашел три маленьких камушка. Первый со стуком отскочил от дерева рядом с ее окном. Второй отчетливо и резко звякнул о стекло. Тони выглянула в окно. Она стояла спиной к свету, так что я не мог видеть выражения ее лица. Я бросил последний камушек, и он, ударившись о стекло, заставил ее вздрогнуть. Никто не выглядывал из других окон. Я достал зажигалку, поднес ее к подбородку и зажег. Ночной ветер колебал пламя. Я поместил руку в освещенный участок и несколько раз согнул палец в манящем жесте, прежде чем сильный порыв ветра загасил пламя.

Тони стояла у окна не шевелясь. Нетрудно было догадаться, что творилось у нее в голове: вот теперь босс явился за наградой. Полагаю, она разозлилась, однако почему-то я знал, что любопытство побудит ее спуститься вниз. А кроме того, ей ведь хотелось выразить свое возмущение. Тони отошла от окна, а когда подошла к нему снова, то была уже одета. Посмотрела вниз, ушла, и примерно через минуту я увидел ее идущей по траве двора.

В двадцати футах от меня она произнесла звонким голосом, который, как казалось, был слышен по всему городу:

– Мистер Сьюэлл, чем, по-вашему, вы занимаетесь?

– Тише, пожалуйста! – испуганно прохрипел я.

Тони подошла ко мне ближе и прошептала:

– В чем дело, в конце концов?

– Меня ищет полиция, Тони. Они хотят арестовать меня за убийство Мэри Олан.

– Это просто глупо! Вы не могли никого убить.

– Пожалуйста, пожалуйста, не повышайте так голоса, Тони. Я не убивал ее. Но хочу рассказать вам, что я сделал. Я нашел ее тело в моем стенном шкафу в воскресенье утром, положил в мою машину и отвез туда, где его нашли. Теперь они решат, что это я ее убил. А если смогут доказать...

Она перебила меня:

– Вы дурак, Клинт! Вы совершеннейший дурак!

– Я знаю, знаю. Я поступил глупо...

– Вам лучше прямо сейчас пойти в полицию и рассказать им, как было дело.

– Вы всего не знаете. Вы не знаете, насколько скверно это выглядит.

– Вы не можете рассказать им правду?

– Я не рассказал им ее в самом начале и не осмелюсь теперь.

– И чего же вы ждете от меня?

– Это звучит чертовски глупо, но я не знаю, чего от вас жду. Просто хотел рассказать кому-нибудь, хотел рассказать вам. Это так глупо! Ну что же, ладно...

Она потупилась и слегка поддела ногой траву.

– Если вы убежите и спрячетесь, это будет выглядеть еще хуже.

– Я это знаю! Но что я могу поделать? Я не могу стоять здесь до бесконечности. Мне хотелось бы рассказать вам все.

– Без всякой лжи? Ничего не опуская?

– Никакой лжи, Тони. Я с ней покончил. Она себя не оправдывает.

– Вам следует пойти в полицию.

– Мы не можем спорить об этом здесь.

Тони повернулась и посмотрела на дом. Мне хватило света из окон, чтобы разглядеть, что она закусила нижнюю губу.

– Не хочу вас впутывать, – проговорил я.

– Помолчите минутку. Ваша машина при вас?

– Они ее забрали.

– Наверное, и ваш дом держат под наблюдением?

– Там остался человек, который ждет моего возвращения. Они думают, что я пошел прогуляться. Разъезжают по этому району, ищут меня.

– Вы можете пойти в мою комнату, если сделаете все в точности, как я вам скажу.

– Я не хочу вас впутывать.

– Я уже впуталась. А теперь слушайте. Тут есть лестница черного хода. Она начинается от заднего коридора, возле кухни. Снимайте ботинки.

Тони управилась с этим как специалист. Пошла на кухню для отвлекающего маневра, пока я пробирался вверх по узкой лестнице. Покинув кухню, с шумом поднялась следом за мной. Я подождал наверху, за дверью, пока она шла по коридору к своей комнате. Тони открыла дверь своей комнаты, оглянулась и кивнула мне. Я молча двинулся по коридору и проскользнул в ее комнату. Она зашла после меня, закрыла и заперла дверь. Пересекла комнату, задернула шторы на обоих окнах. Я чувствовал слабость, меня била дрожь. Я сел в необитое кресло и закурил сигарету.

Только через несколько секунд я был способен оглядеться. Комната выглядела более чем скромно. Высокая двуспальная кровать занимала в ней господствующее положение. Стены были уныло зелеными. Две лампочки с матовыми абажурами слегка скрадывали это убожество. В приоткрытую дверь я разглядел маленькую отдельную ванную. Еще здесь находились угловая этажерка, железная полка да двухконфорочная плитка на крошечном шкафчике для посуды. Было что-то удручающее в том, что жизнь Тони втиснута в такое безликое жилье. Вообще-то я представлял, что она часто ходит на свидания, поскольку, безусловно, была красива. Но нельзя же бегать на них каждый вечер. Должны быть и вечера, проводимые в одиночестве, чтобы постирать вещи, почитать, привести в порядок волосы и ногти, послушать маленькое пластмассовое радио кораллового цвета. Дверца стенного шкафа оказалась чуть приоткрытой. Я увидел аккуратно развешанную одежду и аккуратно поставленную в ряд на полу обувь. Тони подошла и закрыла дверцу. В комнате стоял запах чистоты – ароматное мыло с примесью духов.

Тони поставила пепельницу возле меня, придвинула стул с прямой спинкой и села напротив, так близко, что наши колени почти соприкоснулись. Потом наклонилась вперед и прошептала:

– Даже шептать громко нельзя, Клинт. Хозяйка заставит меня съехать сегодня же, если узнает, что я привела сюда мужчину.

– Хорошо. Я расскажу с самого начала, с того момента, как нашел ее тело.

– Нет, – возразила она. – С самого, самого начала, с того дня, когда вы с ней познакомились. – В темных глазах Тони читалась своего рода жадность. Она хотела знать все.

И я выложил ей все без остатка. На это ушло немало времени. Она задавала вопросы, но не часто. Казалось, ей едва не стало дурно, когда я рассказал, как укладывал тело в багажник, как оно катилось вниз по склону оврага до тех пор, пока дерево не преградило ему путь. Когда я сообщил про банку и нитку, она сказала:

– Не понимаю.

– Это была одна из банок, которыми я пытался скрыть ее очертания под брезентом. Должно быть, она зацепилась за ее юбку, вырвала эту нитку. Я не видел этого, когда забрасывал банку обратно в багажник.

– И они могут доказать, что нитка из ее юбки?

– Уверен, что смогут. У них есть способы.

Мы умолкли, потому что кто-то, тяжело ступая, прошел по коридору мимо ее двери. Потом Тони задала еще несколько вопросов. Наконец, охваченная беспокойством, встала, прошлась по комнате, рассеянно трогая вещи. Через несколько минут села на кровать рядом со мной, наморщила лоб, посмотрела на меня и попыталась улыбнуться, но вдруг вспыхнула и отвела глаза. Румянец, заливший ее щеки, подчеркнул странность нашей ситуации.

Я тоже встал и, глядя на нее сверху вниз, спросил:

– А теперь – как вы считаете – мне нужно пойти сдаться?

– Не знаю... не знаю.

– Пока ищут меня, они не будут искать того, кто это сделал на самом деле.

– Возможно. Но вот станут ли искать после того, как заполучат вас?

– Сомневаюсь.

– Кто же убил ее, Клинт?

– Не знаю.

– Мистер Рэймонд?

– Я так не думаю. Под его мальчишеским добродушием таится слишком много холодности и расчетливости. Он не стал бы совершать такой глупости. Да и с чего бы ему ее убивать? Додд был совершенно уверен, что время от времени она будет запрыгивать к нему в постель.

– Все это так... гадко, – проговорила Тони, вновь поднимая на меня глаза.

– Именно так.

– Клинт, по-моему, вам не следует сдаваться. Пока.

– Тогда что мне делать?

Она покраснела еще сильнее.

– Сегодня вы можете остаться здесь. Завтра я попробую выяснить, насколько... насколько они уверены. Тем или иным образом. Если они не уверены до конца, тогда вам следует сдаться. Если уже не сомневаются в вашей виновности, тогда вам нужно уехать. Я смогу вас как-нибудь переправить. Думаю, что смогу.

Возможно, дело было в том, как она это сказала. Или в том, как на меня посмотрела. Или просто множество мимоходом подмеченных деталей наконец суммировались в моем сознании и дали этот поразительный результат. Так или иначе, но именно в тот момент это и случилось со мной. Как, если верить книгам, должно случиться с каждым.

Вроде вот только что она была красивой девушкой со светлой головой, хорошим вкусом и хорошим профессиональным уровнем, гораздо выше среднего. И вдруг стала Тони Макрей. Не времяпрепровождением, не хобби, не объектом на сегодняшнюю ночь, а Тони. Частью моей жизни. Большей частью моей жизни. Всей моей жизнью.

Оказывается, любовь приходит не крадучись. Она врывается внезапно. Это какая-то необыкновенная точка на пути. Вы попадаете туда, поворачиваете на сорок пять градусов вправо и идете дорогой, которой никогда прежде не видели.

Совершенно неожиданно Тони Макрей стала для меня такой же необходимой, как легкие, ноги и кровь. По-другому никак не скажешь.

Я стоял там и смотрел на нее. Тони была чудом. Губы, ноги, глаза, грудь – все чудо, все драгоценность.

Она все еще заливалась краской.

– Только из того, что вы можете здесь остаться, не следует...

– Я знаю.

– Знаете? Что вы имеете в виду?

– Просто вот так, внезапно, я вдруг стал понимать, что вы хотите сказать прежде, чем вы это скажите. Мы могли бы беседовать без слов. У вас чудесные глаза.

– Слишком громко! – прошептала она.

– Простите. – Я сел на корточки, так, чтобы иметь возможность заглянуть в ее лицо. Взял ее руку. Она попыталась убрать ее, но потом оставила в моей ладони, никак не реагируя.

– Тони, – сказал я. – Тони!

– Слишком громко!

– Послушайте, ничего не изменится, если вы запрете меня в вашей ванной. Или если я посплю под кроватью. Одна ночь ничего не значит. Нам еще предстоит их десять тысяч.

– Вы рехнулись?

– У нас уже не получится не пожениться.

– У нас не получится... что?

– В любом случае это уже свершившийся факт. Осталось поставить штампы в бумагах, Тони, Тони!

Она отдернула руку:

– Это не смешно, мистер Сьюэлл.

– Знаю, что не смешно. Тони, я не с того начал. У меня мысли путаются. Давайте начнем так, как это заведено. Я люблю вас.

– Ну да, конечно, – произнесла она с сомнением.

– Это произошло внезапно. Просто вы сидели там, совершеннейшее чудо с головы до ног, и это пришло ко мне, как снег на голову.

– Все просто потому, что...

Я качнулся назад на каблуках.

– Просто потому, что я собираюсь здесь остаться? Это такая беспроигрышная фраза! Я говорю это всем девушкам, которые прячут меня от копов. У вас нет огня, над которым я мог бы подержать руку? Тони, я вырос из того возраста, когда божатся и сплевывают. Наверное, единственный способ, которым я могу продемонстрировать мою искренность, – это отправиться восвояси. Испеките мне пирожок и принесите его в темницу. Они не смогут казнить Сьюэлла на электрическом стуле, потому что прежде он должен жениться – у меня вдруг появилась уверенность, что даже Круслов меня любит.

Я отпер дверь, открыл ее и двинулся по коридору. Тони схватила меня за руку с поразительной силой и рывком развернула назад. Ее лицо было белым как мел. Она затащила меня обратно в комнату, заперла дверь, привалилась к ней и закрыла глаза. На ее лицо стал постепенно возвращаться румянец. Наконец Тони открыла глаза и посмотрела на меня. И так смотрела, не отводя глаз, долгое время. Я тоже глядел на нее. Глядел до тех пор, пока комната не растворилась и не осталось ничего, кроме ее глаз.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она приблизилась ко мне тремя маленькими, робкими шагами и прошептала:

– Правда?

– Правда, – ответил я.

Тони положила руки мне на плечи. Я не прикасался к ней. Она чуть склонила голову набок, по-прежнему не отводя взгляда, все еще осторожно, все еще нерешительно. Потом плотно и уверенно прижалась губами к моим губам. Она была такая бесконечно уязвимая и трогательная, что от этого хотелось заплакать. Тони была чудом. Тони была потрясающей девушкой. Когда она приникла темной головкой к моей щеке, мы крепко обнялись в тонущем мире. Ее сотрясала дрожь.

– Что с тобой? – прошептал я.

– Не знаю. Так долго... Может быть... это лед тает? – Она отклонилась назад, чтобы лукаво мне улыбнуться, но улыбка сменилась детским, плачущим выражением на заострившемся личике. Тони вдруг упала на кровать по диагонали, лицом вниз, ударившись достаточно сильно, чтобы ее слегка отпружинило.

Я сел возле, не прикасаясь к ней. А что, если она не испытывает таких же чувств? Я тут же погрузился в серую трясину – любящий и нелюбимый. Наконец Тони справилась со слезами, перевернулась, свернулась калачиком, ухватилась за меня и увлекла меня вниз. На сей раз поцелуй был соленым. И она сопроводила его чудесными словами. Оказывается, с нею это произошло еще несколько месяцев назад и она носила это в себе, ожидая без особой надежды.

Мы лежали лицом друг к другу, соприкасаясь носами. Ее глаза были черные, как два закопченных блюдца. Когда Тони выдыхала, я вбирал ее теплое дыхание глубоко в легкие. Мои руки лежали на мягкой вогнутости ее талии. Ее кулачки – на моей груди. Мы говорили друг другу о том, как это замечательно. Постепенно становилось все жарче, полнее, взволнованнее. Нас увлекало по опасной спирали. Я отстранился от нее.

Мы прошептались до часа. Потом постелили мне постель на полу под окном, с простыней и ее зимним пальто, чтобы укрыться. Я лежал, весь укутанный, в темной комнате, когда она вышла из ванной. Свет был у нее за спиной. Ее летнюю пижаму мог бы повесить между двумя кустами любой уважающий себя паук. Она выключила свет и подошла ко мне. Опустилась на колени и поцеловала меня.

– Спи сладко, милый, – прошептала Тони возле моей щеки. От нее пахло всеми летними садами моего детства, с примесью пепсодента.

Я обвил рукой ее талию. Она чуть отстранилась. Потом, опершись на мою руку, она издала странный звук, идущий откуда-то из глубины горла, и прильнула ко мне.

Это был глупый и безрассудный риск, порожденный спешкой и жадностью. Возможно, это произошло неподобающим образом. И могло испортить слишком многое.

Но это было волшебно.