Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)

– Что, если я займу у тебя пятерку, Ник?

– Я готов налить тебе рюмочку, но только потому, что твоя горестная история тронула мое сердце. Но что касается наличных, то нет. Это против моих правил. Я убежденный скряга.

Ник смешал микстуру – «Кровавую Мэри» с большим количеством пряностей и одним сырым яйцом. В бар вошли новые посетители, и Ник отошел, оставив Гленна в одиночестве потягивать коктейль. Никогда ему не жить тихо и спокойно. Обязательно что-нибудь случится. И вдруг, вопреки всякой логике, отбросив всякие рассуждения, он принял решение. У него даже ладони вспотели. Это решение делало его потерю ничтожной.

Порывшись в груде мелочи, которую оставила ему Пру, Гленн обнаружил четвертак и направился к телефонной будке, расположенной в углу, за музыкальным автоматом. Путь до нее показался ему нескончаемым. Пол вздыбился, как горный кряж, и Гленн чувствовал себя так, будто только что преодолел перевал.

Телефоны компании были занесены в справочную книгу Уолтербурга. Он нашел номер Пита Дровека и набрал его, поплотнее закрыв дверь кабинки. В замкнутом пространстве в ноздри снова ударил приторный запах дешевой помады, которой она вымазала ему грудь. Никакие щетки не могли справиться с этой бледно-розовой вонью.

– Алло, – раздался голос Сильвии.

– Пит Дровек дома? – писклявым голосом спросил он.

– Нет. Думаю, вы сможете найти его...

– Детка, это Гленн.

– Гм.

– Я перешел во вторую смену.

– Правда? – настороженно переспросила она.

– Ага. Знаешь... ну, я насчет того нашего разговора. Я хотел тебе кое-что сказать. Я передумал. Я... согласен.

– Гм.

– Ты можешь разговаривать? Дома кто-нибудь есть?

– Нет, я одна.

– Милая, вчера, пока меня не было дома, кто-то вломился ко мне в комнату и обчистил меня. Вещи, деньги, словом, все.

– Как неудачно.

– Я на мели. Ты не могла бы заскочить ко мне и подбросить немного денег? Мне нужно продержаться до получки. У тебя есть деньги?

– Сколько тебе нужно?

– Хорошо бы ты смогла наскрести долларов двадцать-тридцать.

– Хорошо.

– Нам все равно нужно увидеться. Нужно... составить план. Продумать детали. Ну, ты понимаешь.

– Да, понимаю.

– Так когда, детка?

– В пятницу после обеда он уезжает вместе с Джеком Парисом на рыбалку. Что, если в пятницу вечером?

– Я освобожусь довольно поздно, не раньше половины первого. На том же месте?

– Ладно.

Он вернулся в бар. По спине скатывались струйки холодного пота.

– Ты с непредвиденной быстротой обрел свою обычную жизнерадостность, – заметил Ник.

– Я? Нет, я все еще расстроен. И не чувствую никакого улучшения. Спасибо за лечение, Ник. Еще увидимся.

Джоан Парис, находившаяся в своем доме, расположенном по соседству с домом Пита, повесила телефонную трубку, как только Сильвия и Гленн разъединились. В тот день она чувствовала себя совсем больной и перед обедом ушла домой. Ей хотелось прилечь, она надеялась, что это поможет унять головную боль. К четырем Джоан все равно предстояло вернуться в офис, чтобы присутствовать на конференции с представителями системы супермаркетов, посвященной оборудованию туалетных комнат для персонала. Она приняла две таблетки аспирина, задернула в спальне шторы и завела будильник. Затем разделась и легла в постель. Через несколько минут вспомнила, что перед уходом забыла отдать секретарше кое-какие распоряжения. Она вздохнула, приподнялась на локте и сняла трубку стоявшего у изголовья телефона. Все четыре дома, принадлежавших Дровекам, были на одной линии.

И тут услышала, как Сильвия произнесла свое «гм».

Джоан не имела ни малейшего желания подслушивать чьи бы то ни было разговоры и уже собиралась повесить трубку, как вдруг услышала совершенно незнакомый мужской голос:

– Ты можешь разговаривать? Дома кто-нибудь есть?

– Нет. Я одна.

Услышав это, она, конечно, передумала и дослушала разговор до конца, положив трубку одновременно с ними. Мужчину она так и не узнала, но ситуация не оставляла сомнений. Все очень заурядно. И гнусно. Все указывало на то, что эта связь началась довольно давно. Достаточно давно, чтобы у них уже было место для встреч. Мужской голос звучал грубовато и довольно надменно.

Год назад, получив телеграмму из Мексики, они все пережили настоящий шок. И еще один, когда познакомились с невесткой. Никто не сомневался, что именно представляет собой эта экзотическая красотка.

Из всей семьи, исключая, возможно, Нэнси, Джоан единственная чувствовала себя обязанной сделать над собой неимоверное усилие, чтобы сойтись с Сильвией поближе. Сначала ей казалось, что девушка слишком застенчива и именно потому с ней так непросто общаться. Но постепенно пришла к удручающему выводу, что юной особе просто нечего сказать. Ее ум был весьма ограничен, а круг интересов исчерпывался темой тряпок, причесок, кинофильмов и модных песенок. Книгам она предпочитала каталоги одежды, телепрограмму и комиксы. При всей своей привлекательности и уходе за внешностью она, тем не менее, производила впечатление вполне прозаическое.

Выслушав романтические бредни о ее оставшейся в прошлом карьере, Джоан догадалась, что Сильвия отиралась на самом дне модельного бизнеса. Ее догадка подтвердилась, когда Сильвия прониклась к ней доверием и показала фото в большом альбоме газетных вырезок. Кроме того, от нее не ускользнула та легкая грубоватость в проявлении чувств, которая неизбежно ощущается в женщине, прошедшей через руки многих мужчин. В конце концов, сопоставив некоторые случайные детали, Джоан поняла, каким образом был заключен этот брак.

Ей было горько оттого, что Пит сам загнал себя в западню. Он был последним, самым младшим ребенком, и вся семья возлагала на него особые надежды. Они мечтали о том, что он женится на принцессе, о которых рассказывают в сказках. Вероятно, Джоан верила в это особенно горячо. Ей было девять лет, когда умерла мать, и вся ответственность за младшего брата легла на нее. Она любила его и до сих пор относилась к нему иначе, чем к остальным братьям.

Она пыталась понять, что вынудило его согласиться на этот брак. Несмотря на видимую беспечность и легкомыслие, Пит обладал живым умом и проницательностью, которым Сильвии было нечего противопоставить. Определенно их союз был всего лишь чувственным, основанным на безудержном сексуальном влечении. Даже с расстояния в сотню шагов можно было безошибочно определить основное предназначение Сильвии, ту роль, на которую она была обречена с момента своего рождения.

Однако это не могло продолжаться бесконечно. Питу этого недостаточно.

Джоан винила себя за то, что так мало виделась с Сильвией в последнее время. Она понимала, что девушка чувствует себя одиноко, возможно, неуютно. Сильвия не производила впечатления человека самодостаточного, способного найти источник силы в своей душе. А Пит, как видно, организовал свою жизнь таким образом, что для нее в ней попросту не осталось места, не считая нелепой огромной кровати. Джоан должна была позаботиться, чтобы функции Сильвии не ограничивались ролью верной подружки. Впрочем, честно говоря, эта девица до смерти ее раздражала.

Теперь, как видно, непоправимое свершилось. Одиночество и непоседливость нашли себе выход, единственно возможный, если учесть главные способности Сильвии. Появился какой-то вымогатель. Несомненно, кто-то из служащих – это самый правдоподобный вариант. Берет у нее деньги. Наверное, получает особое удовольствие оттого, что их дает ему жена Дровека. К тому же настолько беспечен или глуп, что звонит ей по частной телефонной линии.

Что же теперь делать?

«Во-первых, – решила она, – нужно выяснить, кто он такой.

Конечно, я могу попытаться убедить себя, что с моей стороны это просто попытка что-то исправить, хотя совсем не исключено, что это не что иное, как обычное любопытство. Имени Сильвия не назвала. К тому же он на мели. Поэтому ей не остается ничего другого, как отвезти ему деньги между четырьмя и пятью.

Но что делать мне? И нужно ли? Несмотря на показное безразличие, Пит слишком горд, чтобы терпеть такие вещи. Однако едва ли он испытывает к ней настолько глубокую привязанность, чтобы сделать что-нибудь безрассудное, жестокое. Он улыбнется и скажет ей, чтобы упаковывала вещи и убиралась вон и, возможно, даст ей дружеского пинка под зад.

Может, стоит поговорить с самой Сильвией? Не исключено. Но я не стану этого делать. И знаю почему. Потому что в глубине души мне хочется, чтобы она повела себя безрассудно, глупо и попалась. Тогда Пит вышвырнет ее за дверь. Если я поговорю с ней, она может испугаться, а он будет обречен еще долго терпеть ее рядом. Как там сказал этот тип? «Нам нужно составить план. Обсудить детали. Ты понимаешь, о чем я».

Вполне вероятно, что они собираются сбежать. Было бы досадно сорвать такой хороший план. Насколько можно судить по голосу, эти двое стоят друг друга. Отличная парочка!

Я не смогу сказать об этом папе. И не могу допустить, чтобы Лео раскипятился, начал во все вмешиваться и распространил нежелательные слухи. Сказать об этом Бетти – все равно что сообщить Лео. Рассказывать Джеку тоже нет никакого смысла. Нэнси еще слишком молода. А до Клары не достучишься.

Придется действовать самой. Необходимо с кем-нибудь поделиться, но, кроме Чипа, больше не с кем. Не будет ли это выглядеть так, будто она поучает его?

– Чип, милый, Сильвия закрутила роман с кем-то из служащих. – И это в тот момент, когда сам милый Чип крутит роман с арендатором. – Твое увлечение менее предосудительно. Я рада, что так случилось. И надеюсь, она достойна тебя. С каждым днем Жанна нравится мне все больше. К тому же тебе нужно что-то в этом роде. Только будь осмотрителен и постарайся не давать повода для пересудов о слабостях шефа».

Джоан задумалась над тем, кто еще мог быть в курсе – кто может знать о Чипе и Жанне? И понадеялась, что, кроме нее, никто. Месяц назад она остановилась возле магазина подарков, чтобы полюбоваться огромной керамической пепельницей, выставленной в витрине. Потом заглянула в магазин, но Жанны там не оказалось. Но с того места, где она стояла, ей было видно маленькое зеркало в позолоченной раме. В нем отражался уголок кладовой, расположенной в глубине магазина и незаметной для посетителей, входивших в зал. Она увидела затылок своего брата и его большую ладонь на плече Жанны. Он покачивал головой, как будто вел с ней какой-то серьезный, важный разговор. Джоан увидела его лицо и, заметив в его глазах особый блеск, безошибочно поняла, как обстоят дела между этими двумя.

С того дня, как Джоан совершила это открытие, прошло уже немало времени. Девушка была лет на двенадцать моложе Чипа. Чип – вполне состоявшийся мужчина. Наделенная красотой и обаянием, она могла хладнокровно воспользоваться уязвимостью Чипа, которую придавал ему неудачный брак. Но вскоре она поверила, что Жанна хороший человек. Хороший в самом прямом смысле этого слова – такая же, как Чип, папа, Пит – если бы только он сам не мешал себе в этом. Такая же, как надо надеяться, и она сама.

Вскоре Джоан поняла, что, по иронии судьбы, именно Жанна больше всего соответствовала тому сказочному образу невесты Пита, который сложился в ее воображении.

Джоан лежала в темной спальне, стиснув под подушкой кулаки, и размышляла о Сильвии. Нет, она никому не скажет. «Бедные, злополучные Дровеки, – думала она. – Наверное, из нас всех Лео – единственный, кто доволен жизнью. Но когда он был еще в проекте, где-то произошел сбой. Разладились какие-то механизмы, не сцепились зубья шестеренок, и машина завращалась вхолостую, без смысла и цели. У Чипа есть Клара, и в том, что с ней случилось, нет его вины. Все произошло задолго до их встречи. Явилось неизбежным результатом наследственности. У Пита есть Сильвия. А у меня... а у меня есть Джек. Вместо детей, которых он мне не подарил, я аплодирую ему, приветствуя любой маленький триумф его ловкости и умения, потакаю его иллюзиям. Потому что умею находить в них хорошее». Джоан потянулась всем длинным стройным телом, наслаждаясь чисто животным ощущением своей женственности – гремучей смеси атласа и перца. «Возможно, – продолжила размышлять она, – наша сила и настойчивость перешли к нам от Антона и Марты, от их плоти и крови, так же как и откровенная приземленность, прямолинейность. Однако, судя по всему, нам с Питом не суждено передать эти качества детям. А я могла бы иметь их целый десяток. И у меня хватило бы любви на всех, даже с избытком».

В двадцать минут пятого, остановив машину возле бассейна «Мотор-отеля», Джоан заметила серый «шевроле» Сильвии. Автомобиль проехал по широкому изгибу дороги и свернул на север. Джоан выбрала это место из-за того, что отсюда, как с командного пункта, открывался обзор всех предприятий, расположенных к северу от развязки. Сильвия, водившая машину с преувеличенной боязливостью, свойственной всем неважным водителям и не менее губительной в плотном транспортном потоке, чем излишняя беспечность, подрулила к разрыву средней линии напротив ресторана и свернула на юг. Если она двинется через туннель, можно будет, по крайней мере, исключить служащих, работающих к северу от перекрестка.

Однако Сильвия направилась к большой заправочной станции, расположенной напротив «Мотор-отеля». Джоан поняла, что выбрала наблюдательный пункт как нельзя удачнее. Несмотря на то что островок перед заправкой был свободен, Сильвия проехала в самый дальний угол площадки. Высокий молодой человек выскочил из мастерской. Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, загорелые мускулистые руки. Джоан находилась слишком далеко, чтобы разглядеть его как следует. Сильвия не вышла из своего «шевроле». Он занимался ее автомобилем совсем недолго, и она уехала, свернув на юг. Джоан ждала. Пять минут спустя Сильвия снова появилась в поле зрения и свернула к «Мотор-отелю», а потом проехала мимо него к себе домой.

«Так, значит, это парень с заправочной станции», – с раздражением подумала Джоан. Это было настолько банально, что не вызывало сомнений.

В половине шестого Джоан вышла из офиса, села в бледно-голубой «тандерберд» и подрулила к заправке. Остановившись у колонки, вышла из машины и обратилась к приземистому блондину:

– Мне не столько нужен бензин, сколько хотелось бы проверить масло, сменить фильтр, а затем и помыть машину. Может кто-нибудь перегнать ее ко мне домой?

– Хорошо, миссис Парис. Вы торопитесь?

– Нет. Машину можно доставить в любое время в течение сегодняшнего вечера.

Она вошла в помещение станции. Марти Симмонз проверял счета. Он встал и улыбнулся ей с неподдельной радостью:

– Привет, Джоан! Теперь я не вижу вас неделями. Не то что в прежние времена.

Марти был лысым, плотным мужчиной лет пятидесяти, с лицом покрытым складками, как у гончей, и отвислым вторым подбородком. В компанию он пришел тридцать лет назад. Честный, искренний и энергичный управляющий двух заправочных станций, расположенных к северу от развязки, и автосервиса в «Гавани дальнобойщиков». Он имел право не носить униформу, но, как старый тренер, любил ощущать себя членом команды. Если на какой-нибудь станции случалась запарка, он сам вставал к колонке и отпускал горючее, протирал лобовые стекла.

– Как дела, Марти? Как твоя талантливая дочь?

– Мэри Ли выиграла конкурс, и на будущий год поедет учиться в Рим.

– Я слышала об этом. По-моему, это просто чудесно.

– Мы сомневаемся, стоит ли отправлять ее в такую даль. Но, во всяком случае, она уже вполне рассудительна. Это будет серьезное испытание. Не понимаю, откуда у нее это. Мы с Салли не можем даже напеть мелодию. Баки этим летом работает на дороге. Накачивает мускулы для футбола. Больше его ничто не интересует. Томми собирается служить во флоте. Они так быстро вырастают, Джоан.

– Прямо не верится. Как дела у Пита?

– Он прекрасно справляется, – ответил Марти с излишней убедительностью. – Ему в голову приходят неплохие идеи. Он как ребенок – с ним не соскучишься.

В этот момент в помещение зашел тот, кого Джоан поджидала. Она бросила взгляд на нагрудный карман, на котором было вышито имя – «Гленн». Грубовато-красивое лицо, длинные бачки, тщательно подстриженная и причесанная густая блестящая шевелюра.

– Добрый вечер, миссис Парис, – подчеркнуто вежливо и приветливо произнес он.

– Добрый вечер, Гленн, – ответила она, чувствуя, как он раздевает ее своим дерзким, но полным почтения взглядом. Джоан вспомнила, что несколько раз он обслуживал ее, но она не обращала на него внимания.

Он быстро записал номер кредитной карты и вышел к клиенту.

«Жеребец, – подумала она, – тщеславный, неотесанный, напыщенный и, вероятно, не слишком законопослушный». Подбор персонала всегда был слабым местом Марти.

– Как давно он у нас работает? – как бы невзначай поинтересовалась она.

– Чуть больше полугода. Гленн – один из лучших моих работников. Очень энергичный. Не позволяет себе прохлаждаться, даже если работы немного. Поливает площадку из шланга и надраивает все до блеска.

– Он ладит с остальными?

– Не очень. Думаю, это оттого, что на его фоне остальные выглядят неважно. Я только что перевел его из утренней смены.

– Почему?

– Он сам попросил меня об этом. Сказал, что должен серьезно заняться своими зубами, а дантисту удобнее принимать его в первой половине дня.

– Разве не лучше было дать ему выходной?

– Я предлагал, но он сказал, что не любит пользоваться поблажками, а кроме того, выразил желание для разнообразия поработать в вечернюю смену. Он стремится быть в первых рядах, этот парень.

– Может, тебе стоит понаблюдать, насколько он энергичен, когда тебя нет поблизости?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. Не обращай внимания. Как его фамилия?

– Гленн Лоуренс. Живет в Уолтербурге. Ездит на работу на красном «форде» с откидным верхом. Он сам его усовершенствовал.

– Наверное, где-нибудь подсмотрел.

– Да. Наверное, так.

В ту же среду, в половине седьмого вечера, Нэнси Дровек валялась на кровати, болтая по телефону:

– Я в самом деле не могу. Правда, Билли. Ты просто не представляешь. Три дня верчусь как белка в колесе. Такое ощущение, будто у меня вместо ног раскаленные губки с иголками внутри. При одном только упоминании о танцах я готова закричать. Выходной только в субботу, а уже в воскресенье мне снова нужно быть на работе. Я пообещала моему родителю, что продержусь до конца лета. Вымоталась так, что нет сил даже поесть. Правда, девочки говорят, что я привыкну, но пока что все мое тело – сплошной сгусток боли. Ты просто не знаешь, о чем говоришь. – Внезапно из кухни донесся звон стекла. – Я больше не могу разговаривать, – торопливо сказала Нэнси. – Звони, Билли. Может, у меня откроется второе дыхание. Пока! – Она сунула ноги в шлепанцы и устремилась на кухню, на бегу застегивая блузку.

По кухне разливался запах бурбона. Клара делала безуспешные попытки замести осколки стакана с помощью щетки.

– Мама! – Нэнси бросилась на помощь. – Я сама все сделаю, дорогая. Ты же босиком! Где твои тапочки? Ты же изрежешь себе ноги!

– Он выскользнул... у меня из рук, – пробормотала Клара.

Нэнси потянула ее за руки и, развернув, отвела в гостиную, усадила на диван. Потом, присев на корточки, взяла Клару за лодыжки, приподняла ее ступни и тщательно исследовала подошвы, чтобы убедиться, что порезов на них нет. Тапочки стояли тут же, и она надела их матери на ноги.

– Мне нужно выпить. – Клара попыталась встать с дивана.

Нэнси удержала ее:

– Успокойся, дорогая. Я тебе принесу.

– Безо... безо льда, – напомнила Клара.

– Я знаю, мама.

Нэнси вернулась в кухню. Стакан Клары стоял в сушилке. Она взяла в буфете непочатую бутылку, открутила пробку и налила на дюйм на дно бокала, добавив на две трети воды из-под крана. Затем отнесла стакан в гостиную, убедилась, что Клара держит его как следует, и только после этого разжала руку:

– Держи.

– Спасибо. Ты не слишком... устаешь на работе?

Нэнси была поражена. Она рассказывала о своей работе, но была уверена, что Клара ничего не поняла.

– Не очень, мама.

– Хорошо.

Неожиданно Нэнси осознала, что именно показалось ей необычным. Молчал телевизор.

– Ты не хочешь включить телевизор?

– Нет! – ответила мать, на удивление быстро и решительно.

– Хорошо, дорогая.

Нэнси вышла на кухню, замела осколки и подтерла лужу. Вдруг ей представилось, как мать сидит там в полном одиночестве и в ее голове медленно проворачиваются непонятные мысли. Картина получилась жутковатой.

Нэнси прополоскала губку. Внезапно – она еще стояла у раковины – к горлу подкатил ком, и защипало глаза. Она прислонилась к раковине и зажмурилась. «Никогда не буду пить, – пообещала девушка самой себе. – Никогда, ни за что не буду пить. Никогда в жизни. Ни разу. Никогда». Слезы просачивались из-под зажмуренных век и тяжелыми каплями повисали на ресницах. В ее душе не было злости или отвращения. Их давно вытеснили терпение и забота. Папа сказал, что это болезнь. Если думать об этом как о болезни, становится легче. Теперь весь их дом напоминал лечебницу – здесь было так же тоскливо и тихо.

Клара сидела в полумраке и слушала хор. В нем сплетались тысячи мужских и женских голосов. Они пели что-то религиозное – не гимн, а один из строгих хоралов Баха. Она никогда еще не слышала хора так отчетливо. Обычно его голоса всякий раз относил какой-то неведомый ветер, стихающий, когда над хором воспаряло сопрано или пели басы. Клара слышала их уже давно, их не заглушал даже телевизор. Только когда он работал на полную громкость, музыка слегка заглушала тысячеголосый хор. Но она знала, что он поет даже тогда, когда она его не слышит, потому что стоит только телевизору умолкнуть, как голоса снова раздаются здесь, заполняя комнату, заглушая голос диктора.

Ей казалось необъяснимым, что, кроме нее, никто не слышит этого пения. Однако она была достаточно хитра, чтобы не задавать вопросов, потому что тогда ей придется вернуться в То Самое Место. Иногда пение даже радовало ее, но в большинстве случаев пугало. Они никогда не начинали раньше полудня и сначала звучали еле слышно, как шепот, доносившийся до нее отдельными фрагментами. Но потом ветер менялся, и голоса начинали звучать яснее. К вечеру они набирали силу и громко возносили хвалу Господу.

Клара сидела и слушала их, прихлебывая тепловатый напиток.

Вчера после обеда кто-то принес почту для Чарльза. Она лежала на кухонном столе. Клара зашла туда, чтобы налить себе выпить. И заглянула в письма, просто так, из любопытства. То, что лежало сверху, было без марки. Оно было адресовано Чарльзу лично, как там было написано.

Вернувшись в гостиную, Клара начала размышлять о том, кто и зачем сделал эту пометку. И постепенно пришла к убеждению, что ей необходимо что-то сделать с хором и снова вернуться в То Самое Место. Туда, где ее ждут иголки, рвота и все эти ужасы.

Она распечатала письмо. Ей было трудно читать. Она понимала, что означает каждое слово в отдельности, но никак не могла сложить их в одно целое. Клара читала и перечитывала письмо и, наконец, поняла часть того, что в нем было написано. Тогда она спрятала письмо и ничего не сказала Чарльзу. Ей удалось запомнить только часть. Но зато она помнила ее вполне отчетливо.

Клара встала с дивана и подошла к книжной полке. Взяла оттуда Библию в красивом узорчатом переплете, которую ей подарили в день шестнадцатилетия. Вместе с ней вернулась на диван. Если Чарльз войдет, пусть подумает, что она читает Библию. Книга раскрылась в том месте, где между страницами лежало письмо. Она вынула его из конверта. Повернув бумагу к окну, смогла различить отдельные слова. В нем говорилось о людях, о которых она никогда не слышала, о вещах, которых она не понимала. Но Клара знала, что это очень важное письмо.

Спрятав его в книгу и вернув Библию на полку, она обнаружила, что может вспомнить только часть. «Мой дорогой, мне было бы легче, если бы я смогла возненавидеть ее за то, что она так прочно поймала тебя в ловушку. Но я не могу ее ненавидеть, хотя она и стоит на пути нашей любви. Мне жаль всех нас, но, возможно, ее мне жаль больше, чем нас с тобой. Из всех нас она одна лишена любви. А наша любовь делает нас с тобой неуязвимыми. Бедная Клара».

«Это я, – подумала она. – я и есть та самая бедная Клара. Об этом и поет хор. Это то, что я должна понять. Поэтому я должна слушать. Чтобы понять, о чем эта музыка. Вот зачем они позвали меня – давным-давно, когда я только пришла в этот дом. Бедная Клара».

Хор пел. Неожиданно она заметила, что в комнате стало совсем темно, а ее стакан давно опустел. Клара встала, включила лампу, прошаркала на кухню и налила себе еще, следя за тем, чтобы бутылка крепко держалась в руке.

«Глория! – пели голоса. – Глория-а-а! Глори-я-а-а-а!» Высокие сопрано напряженно звенели, чистые и высокие звуки вырывались из напряженно пульсирующих гортаней.

«Взгляд с Небес», – подхватывали мужские голоса.

«К тебе обращен мой взор», – включались контральто, теноры и альты.

«Клара!» – пели они все вместе, в полном диапазоне, во всю силу голосовых связок, пока не смолкли окончательно.