Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

– Это не ложь. Это правда. – Затем встал медленно и степенно, отодвинул своих женщин в сторону и пошел к нам. – В какую машину вы хотите меня посадить?

Франс открыл дверцу своего серого седана:

– Вот сюда, пожалуйста.

Я поехал следом за серой машиной. Автомобиль Прайоров, с четырьмя женщинами и Джоном Фиддом, последовал за мной. Стоял погожий день, воскресенье. До Уоррена было семнадцать миль, первые из них предстояло преодолеть по дивным сельским просторам. Мы ехали с нашим грузом разочарования. Коровам было все равно. Пчелам было все равно. Птицам не было никакого дела. Был май и лето на подходе.

Круслов позволил мне при этом присутствовать. Он вел себя как человек, которого неожиданно огрели чем-то по голове. Все глядел на Прайора и едва заметно покачивал головой. Поскольку было воскресенье, потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать должностных лиц.

Уиллис Прайор, занимая господствующее положение в маленькой комнате, сидел с какой-то исполненной грусти силой и достоинством, неподвижный, торжественный. Сейчас он походил на председателя совета директоров, с железным терпением дожидавшегося припозднившихся членов.

Стенографист, с бледным, одутловатым лицом, снял колпачок с огромной допотопной авторучки невероятно ядовитого оранжевого оттенка. Я сидел так, что мне были видны темные синяки на левой стороне челюсти Уиллиса Прайора.

– Ну что ж, пожалуй, мы готовы, мистер Прайор, – проговорил Круслов извиняющимся тоном.

– Мне рассказать обо всем так, как это случилось?

– Пожалуйста, сэр.

– Моя сестра Надин вышла замуж за Рольфа Олана. Вскоре после женитьбы он начал превращать ее жизнь в ад на земле. Она делилась со мной, мы всегда были близки, я разговаривал с Рольфом несколько раз на протяжении тех лет. Он игнорировал меня. Казалось, я его просто забавляю. Его измены становились общеизвестны. Моей сестре не стало никакой жизни. В день его смерти я позвонил ему в его кабинет. Сказал, что мне нужно с ним поговорить. Настаивал. Хотел дать ему последний шанс. Он подобрал меня на углу, там, где я с ним условился. Я сказал, что мы могли бы поговорить у него дома. Я надеялся вовлечь в разговор и Надин. Надин отдыхала. Мы тихо разговаривали в кабинете. Он сказал мне, что Надин пресна для него, как слабый чай. Сказал, что не намерен проводить жизнь прикованным к живому трупу, что решил с нею развестись. Тогда я извинился и вышел, сказав, что хочу выпить воды. Принес из кухни нож. Он прошел в коридор, чтобы подняться по лестнице, разбудить жену и сообщить ей о своем решении. Я ударил его ножом. Он посмотрел на нож, вскинул руку, прикоснулся к ручке, попытался что-то сказать и упал. Я вышел из дома через черный ход.

Мне никогда не приходило в голову, что под подозрение попадет Надин. Я надеялся, что полиция заподозрит какого-нибудь вора или какого-нибудь врага по бизнесу. После того как она начала терять рассудок, я рассказал ей, как я это сделал. И сказал почему. Но я уже не мог достучаться до нее, она не понимала, что я говорю. Я довел ее до этого. Когда я узнал, что она неизлечима, признаваться, как казалось, уже не имело особого смысла. Мне нужно было подумать о собственной жене, о маленькой дочери, о другом ребенке, который вот-вот должен был родиться. Я подумывал о самоубийстве. Я был умственно и физически болен долгое время, но в конце концов поправился. Если бы не порочные деяния Рольфа, Надин не лишилась бы разума. Как только я это понял, у меня нашлись силы вновь обрести физическое и умственное здоровье.

Прайор умолк и долгое время хранил молчание. Круслов ерзал в кресле, но ничего не говорил. Лицо Вилли было неподвижным – он с головой ушел в давние воспоминания. Наконец вздрогнул, поднял глаза и продолжил:

– Смерть Рольфа и помешательство Надин сделали меня ответственным за школьницу Мэри и младенца Джона. Я никогда не знал никаких забот с Джоном. Он одаренный, себе на уме и с метафизическим складом ума. Но его разум сильнее его тела. Он никогда не выказывал слабость плоти. С Мэри все было иначе. Я много думал о ней. Она родилась искушенной, со знанием греха. Я ее даже бил, но так и не смог обуздать порок. Как только она достигла совершеннолетия и стала получать собственный доход, у меня уже не оставалось никаких средств воздействовать на нее. Мэри ненавидела меня. Она ненавидела меня из-за наказаний, которым я ее подвергал ради ее же пользы. С дьявольским хитроумием своего черного сердца она, в свою очередь, стала наказывать меня. Решила растлить меня и моих дочерей.

Она рассказывала мне о своих телесных утехах. Выставляла передо мной напоказ свое тело. Смеялась надо мной и старалась вызвать во мне желание ее плоти. Рассуждала о моей сестре, своей матери, и приходила к заключению, что отношения между нами были нездоровыми, неестественными. Я часами простаивал, преклонив колени, на острых камнях, моля о наставлении. Я начал желать ее и не мог искоренить это дьявольское желание из сердца.

Вначале Прайор говорил сухо, лишь излагая факты. Теперь же его голос стал более звучным, и в его речи появились почти что библейские модуляции.

– Когда Мэри уезжала, я начинал исцеляться, но стоило ей вернуться, как я снова становился на ложный путь. В конце концов она стала дразнить меня романом, который у нее завязался с женатым мужчиной, Доддом Рэймондом, сыном старых друзей. Она дразнила меня этим, как до этого дразнила гнусными подробностями своего романа с молодым Иггером. Мэри хотела наказать меня за вымышленные жестокости, которые я якобы совершал над ней, когда она была моложе. Рассказала мне и о том месте, где она встречалась с Рэймондом. Я видел, что она проведет свою жизнь, сея порок. Я сказал ей, что ее отец был порочным и он умер. Она посмотрела как-то по-особенному, понимающе. Может быть, мое лицо показало ей слишком многое. Я знал, что она начала подозревать меня. Тогда я понял, что она тоже должна умереть. И как только это решил, почувствовал себя очистившимся.

Когда моя семья поехала на озеро неделю назад, в прошлую субботу, я припарковался рядом с клубом «Лоукаст Ридж» и двинулся следом за ее машиной, когда она покинула клуб. Я думал, что она с Рэймондом. Думал, что они поедут в это арендуемое место, о котором она говорила. Я ехал следом за ними, пока они не свернули на подъездную дорожку в старой части города. Чтобы убедиться, я развернулся, проехал обратно и свернул на эту подъездную дорожку. Мои фары осветили их, и я ясно увидел их, заключивших друг друга в чувственные объятия. Я вернулся домой, чтобы дождаться ее. Рассчитывал, что она приедет очень поздно. Но Мэри приехала раньше, чем я ожидал. Как и с ее отцом, я милосердно решил дать ей последний шанс. Сказал, что хотел бы с ней поговорить.

Она слушала меня долго, довольно терпеливо. Я старался объяснить, как ей следует бороться с порочностью, которую она унаследовала. Я разговаривал с ней спокойно. А когда закончил, она только посмеялась надо мной, стала глумиться надо мной и говорить непростительные вещи. Я отошел от машины, меня трясло. Зашел в дом, взял из своей спальни носок, вышел и набил его грязью. Когда она пошла к дому, что-то напевая вполголоса, ударил ее этим носком со всей силы, подхватил, когда она упала, и положил обратно в машину.

Я долго думал. Рэймонд нарушил брачный обет. Я нашел незнакомый мне ключ в ее сумочке. Снова проехал к тому дому, возле которого они обнимались, оставил ее в машине. Ключом открыл дверь. Я зашел и застал его в постели, тяжело дышавшего, с запахом перегара. Я ударил его дважды со всей силой тем же носком, чтобы он не проснулся. В темноте его голова была отчетливо видна на подушке. Он задышал по-другому, и это было все. Потом я занес Мэри в темный дом. Она, казалось, вообще ничего не весит. Положил ее в стенной шкаф. Зажег спичку и увидел пояс, висящий там. Накинул пояс ей на шею и затянул его. Затем опустился на колени в дверях шкафа, в темноте. Услышал слабое свистящее дыхание. Тогда затянул пояс потуже, чтобы его не слышать.

Я прождал долгое время, меня начала бить дрожь. Я пропихнул ее подальше в стенной шкаф, закрыл дверцу, запер входную дверь и уехал. Я не спал в ту ночь. Рано утром позвонил жене на озеро и сказал, что Мэри не вернулась домой, что я волнуюсь. Мирна приехала с озера. За несколько минут до ее приезда мне случайно попалась на глаза сумочка Мэри, у края аллеи, на которой я ее ударил...

– Машина, ее машина, – подсказал Круслов негромко.

– Я отогнал ее машину от дома Сьюэлла и бросил ее неподалеку от горного района. Оттуда прошел пешком две мили до фермы и приехал обратно домой на одном из джипов. Я протер те части машины, к которым притрагивался, чтобы смазать отпечатки моих пальцев. Спрятал ее сумочку и ключ в своем комоде. После того как моя жена вернулась с озера и мы позвонили Стайну, я стал ждать, когда Рэймонда найдут с телом Мэри в том доме. Мы сказали Стайну, что Мэри была в клубе с Рэймондами. Но оказалось, что я ударил не Рэймонда, а Сьюэлла. Когда тело не нашли, я догадался, что Сьюэлл каким-то образом вывез его. Я не хотел, чтобы Сьюэлла наказали. Я, конечно, подозревал, что и он был близок с Мэри, но на его счет у меня не было доказательств.

Я хотел поговорить со Сьюэллом, чтобы выяснить, следует ли также наказать и его, в одну из ночей я ждал его возле дома, в ту ночь, когда было найдено тело Мэри. Он приехал с Иггером. Я стоял за деревом. Они подошли близко ко мне и подрались. Я достал из своей машины пассатижи. Иггер стал душить Сьюэлла. Тогда я ударил его сзади. Думал, что убил его, но он по-прежнему дышал. Я ушел.

Арест Сьюэлла расстроил меня. Я навестил его в камере. Мне показалось, что он честен. Он отрицал, что вступал в половую связь с моей племянницей. Я боялся, что снова, как и в случае с Надин, будет наказан невиновный. Начал подумывать о признании и самоубийстве. Я был орудием возмездия Господнего, но он не хотел, чтобы я наказывал невиновного.

Когда Рэймонд позвонил мне, чтобы условиться о месте и поговорить со мной с глазу на глаз, я понятия не имел, чего он хочет. Назначил ему встречу на ферме в пятницу вечером. Рэймонд говорил осторожно, но внезапно я осознал, чего он хочет. Мэри намекала ему о своих подозрениях относительно того, что это я убил ее отца. Рассказала ему и о наших с ней отношениях. У Рэймонда на уме было одно коммерческое предприятие, он потребовал, чтобы я его профинансировал. Сказал, что сможет обеспечить хорошую отдачу, а иначе обратится в полицию со своими подозрениями и, как ему представлялось, этого будет достаточно, чтобы обосновать возобновление расследования. Я сказал ему, что мне нужно это обдумать. Попросил его там подождать. Он показал мне пистолет, который у него был с собой.

Я вернулся домой, взял из тайника сумочку Мэри и прихватил ее с собой. Носок, набитый землей, сработал так хорошо, что я воспользовался им еще один раз. Ушло не так много времени на то, чтобы усыпить его бдительность. Я заговорил о крупных суммах денег, и жадность ослабила его осторожность. Он был тяжелый, но, как и в тот раз, когда я нес Мэри, казался поразительно легким. Я снял ботинки так, чтобы не оставлять следов на крыше машины, которые могли меня выдать. Самым трудным было держать его вертикально, когда я завязывал буксирный трос на его шее. Рэймонд начал приходить в сознание, когда я держал его вертикально. Я положил записную книжку Мэри в один его боковой карман, а ключ – в другой. Потом столкнул его с машины. Он ухватился за трос у себя над головой руками, а когда качнулся в обратную сторону, то заскреб ногами по крыше машины, но ему не хватало точки опоры. Когда его качнуло во второй раз, он недостаточно приблизился. Он из последних сил подтягивался на руках. Я воспользовался фонариком, направил свет на него. Он раскачивался, медленно поворачиваясь, глядя на меня ужасным лицом. Я выключил свет, надел ботинки и долго стоял у машины в темноте. Вскоре услышал предсмертные хрипы. Затем прошел пешком обратно к ферме и поехал домой. Я знал, что все закончилось. Сьюэлла освободят. Виновный был наказан, я снова чувствовал себя очистившимся, как в тот момент, когда решил убить племянницу.

Но когда Сьюэлл заговорил со мной сегодня, гнев ослепил меня. Я знал, что теперь все кончено уже в другом смысле. Я разозлился, потому что спас его и вот чем он мне за это отплатил.

Прайор медленно встал. Лица слушателей изменились. Оранжевая авторучка издавала негромкий скребущий звук, записывая последние слова: Вилли повернулся к Круслову.

– Теперь, когда вы знаете все, капитан, могу я пойти домой? Я буду признателен, если это не получит никакой огласки.

Клянусь, Круслов был настолько потрясен, что едва не сказал «да». Он облизнул губы и произнес:

– О нет, мистер Прайор, вы не можете пойти домой.

– Вы собираетесь задержать меня? Здесь?

– Боюсь, мне придется.

– Ну что ж, тогда заканчивайте ваши формальности поскорее. Смогу я пойти домой вечером?

Я увидел, что у Круслова начинается тик. Он встал, улыбнулся и сказал:

– Мистер Прайор, вы можете быть уверены, что мы обо всем позаботимся так, как мы это умеем. Будьте любезны, пройдемте со мной, сэр.

Они слегка поклонились друг другу. А когда вместе выходили в дверь, я услышал, как Уиллис Прайор повторил:

– Запомните – никакой огласки. И я хотел бы поговорить с Джудом Суттоном как можно скорее. Приведите его ко мне, пожалуйста.

– Вот сюда, мистер Прайор, – мягко отозвался Круслов.

Мы все остались в комнате. Кто-то вздохнул. Потом мы вышли оттуда гуськом, не глядя друг на друга. Все мы разделяли какую-то не поддающуюся определению вину. Все мы видели, как рушатся сверкающие конструкции, приходят в упадок улицы, рассыпаются стены. Мы не хотели иметь что-то общее друг с другом. Возможно, все мы чуточку дистанцировались от рода человеческого.

Молодой Джон Олан стоял в главном коридоре, когда я уходил. Казалось, я никому не нужен, и я ушел. Репортер пытался втянуть меня в разговор, но я гаркнул на него. Джон Олан всматривался в карманную шахматную доску.

– Очередные готовые комбинации?

Он вздрогнул. Потом узнал меня и улыбнулся:

– Совершенно верно. – Мотнул головой, показав на другой конец коридора, где размещались должностные лица, и спросил: – Он это сделал? С моим отцом и моей сестрой?

– Да. Мне жаль.

Его глаза выглядели темными зеркалами, не отражающими ничего. Рот скривился в мимолетной гримасе боли, но тут же разгладился. Через секунду Джон снова уставился на шахматную доску. Меня для него больше не существовало. Он вернулся в чисто геометрический мир, где богом был разум, богиней – логика, с холодными, отшлифованными и точно пригнанными сердцами. Хорошо, наверное, прятаться в таком мире.

Я оставил его и медленно пошел к своей машине под вечерним солнцем. Грозовой фронт перемещался по небу, солнце уже заволакивало дымкой. Город был наполнен оранжевым светом, искрящимся и зловещим.

Глава 11

Я пропустил похороны Додда. Тони отвезла меня в аэропорт в моей машине, и я успел на рейс 818 до Нью-Йорка в соответствии с полученной мной лаконичной телеграммой: «Будьте в моем кабинете в понедельник в пять тридцать. Стэйс».

Я летел вовсе не настроенный на капитуляцию, безо всякого смирения, скорее с хорошо сдерживаемым гневом, подспудно тлевшим под прикрывающими его углями.

Путь был недолгим. Я выехал из аэропорта Кеннеди, влился в плотный поток транспорта и вышел из такси перед зданием Си-пи-пи на Мэдисон, около Пятнадцатой авеню, в двадцать минут шестого.

Шахты лифтов извергали из себя полновесные порции остроглазых девушек – служащих контор. Большая декоративная фотография завода в Фолл-Ривер на стене, напротив лифтов, выглядела все так же. Головные конторы специализируются на том, чтобы посредством соответствующего обращения и атмосферы вызвать у вас ощущение собственной незначительности: валун в поле, вы становитесь камушком в ботинке, когда попадаете в кабинеты руководства.

В полном одиночестве я доехал до безмолвного бежевого великолепия приемной на восемнадцатом этаже. Представительная дама с мягким голосом, уже готовящаяся покинуть свое мягкое гнездышко, сфокусировала взгляд на несколько дюймов выше моей головы, сняла трубку травянисто-зеленого цвета с бежевого жаростойкого пластика компьютерного стола и подтвердила, что меня ждут. Я сказал, что знаю, куда идти, и с неуклонно падающей стрелкой на барометре моего настроения зашагал через святилища рангом пониже к угловому кабинету, где золотоволосая девушка открыла дверь толщиной в два дюйма, чтобы меня впустить.

Хомер Стейс, исполнительный вице-президент, ответственный за производство, член совета директоров, сидел, плотный и основательный, спиной к окну, за которым просматривался участок реки и далекий буксир, выделявшийся резкими, яркими цветами на фоне вечернего смога.

– Садитесь, Сьюэлл, – сказал он.

Мистер Стейс – крупный, красный человек, который когда-то начинал с машинной смазки. По ходу дела он культивировал в себе суррогат британской манерности, обманчиво глуповатый вид и самодовольно-жизнерадостный стиль поведения. Ему доставляет наслаждение, когда его недооценивают. Он остер, как чикагский нож для колки льда. Но его рисовка, манерность, веселое самодовольство – все это было не для меня. Мне предназначался холодный, ледяной взгляд, выкопанный из-под земли где-то в Гренландии и импортированный в Нью-Йорк в замороженном виде.

Я сел.

– Что за безобразие там у вас творится? Кого мы, черт возьми, нынче нанимаем? Плейбоев? Сексуальных маньяков? С каких это пор ответственная должность в Си-пи-пи стала антуражем для профессионала ночной жизни, Сьюэлл? Меня тошнит от вас, молодых светских львов. И какой идиотский довод вы сможете выдумать, чтобы убедить меня, что мне следует оставить вас в штатном расписании, хотя бы даже драить туалеты?

Это сработало как система воздушной инжекции, включив поддув под моим присыпанным валежником огнем. Я уже не сидел. Я встал и ударил обоими кулаками по крышке его письменного стола:

– А с чего вы взяли, что я хочу оставаться в вашем чертовом штатном расписании?

Он двинулся прямо на меня, так что мы столкнулись нос к носу.

– Такие люди, как вы, уходят по пятачку пучок, Сьюэлл.

– Не нужно меня классифицировать, черт возьми.

– Нет, вы, наверное, уникальны! – Он проорал это с чудовищным высокомерием носорога.

– Да!

– Незаменимый?

– Да! – Я снова ударил по его письменному столу. – Мне не обязательно работать на эту контору. Я могу работать на кого угодно. Я не пропаду.

Мы свирепо смотрели друг на друга. Его голос изменился.

– Сядьте, черт возьми, – сказал он негромко.

Мы оба сели. Стейс совершил четверть оборота в своем большом кресле, достал из ящика стола мятную конфетку, забросил ее себе в рот, еще чуть повернулся и выглянул в окно. Я смотрел на его толстую упрямую шею.

Наконец, крякнув, он встал, прошел в угол кабинета, открыл шкафчик и достал бутылку ирландского виски, заполненную наполовину. Приподнял ее и одну бровь.

– С водой, – отозвался я.

Стейс достал лед из маленького газового холодильника, отделанного под орех. Приготовил две щедрые порции, одну принес мне, затем выплюнул то, что осталось от его мятной конфетки, в кожаную корзину для мусора.

– Ваше здоровье.

– Ваше здоровье.

Наслаждаясь напитком, он ни разу не посмотрел прямо на меня. Но в конце концов спросил:

– Сьюэлл, что, по-вашему, случается с молодыми людьми, которые столь очевидно являют собой идеальный материал для Си-пи-пи?

– Думаю, их увольняют. Ну и черт с ними!

Он сделал еще один глоток.

– Вот и не угадали. Они преуспевают. Становятся руководителями предприятий. Возглавляют отделы. Уходят в отставку с солидными пенсиями, и у них родятся очаровательные внуки и внучки.

– И что с того?

– А что случается с белыми воронами?

– Этих вы точно увольняете.

Он кивнул:

– Да, увольняю многих из них. Многие из них уходят в другие конторы. Но некоторых нам удается сохранить. Приходится.

– Зачем? Для комического контраста?

– Затем, что в конечном счете они нам нужны для верхних эшелонов руководства. Для того чтобы нажимать на руководителей предприятий, начальников отделов и всех прочих. Что-то не так в нашей системе, Сьюэлл, во всей системе подбора промышленных кадров и выдвижения их за те самые свойства, которые мешают им достигать подлинных вершин – горного пика, на котором дьявольски холодно, трудно и одиноко. Ради нашего будущего успеха нам нужно сохранять, пестовать, лелеять нескольких выбивающихся из общего ряда типов. Вроде вас.

– Прошу прощения...

– Отдыхать вам особенно не придется, Сьюэлл. Лично я собираюсь драть с вас три шкуры. Если я вас напугал, можете уходить, и черт с вами.

– Послушайте, я...

– Помолчите минуту... Через пять лет, если вы продержитесь, я перетащу вас сюда. Вот тогда станет по-настоящему тяжко. А пока вы поедете обратно и заступите на должность Рэймонда.

– Спасибо.

Он кисло посмотрел на меня:

– Вы это всерьез говорите?

– Не вполне. Но я это заслужил.

– Вы также заслужили отсидку.

– Это я тоже знаю.

– Допивайте то, что у вас осталось.

Я допил и встал. Мы обменялись рукопожатием. Его глаза довольно поблескивали. Я с удивлением осознал, что этот сукин сын мне даже нравится.

Дойдя до двери его кабинета, я оглянулся. Он смотрел в окно.

– Между прочим, я женюсь на своей секретарше.

Он не пошевелился и не обернулся.

– По мне, так женитесь хоть на идиотке-уборщице. Все, что мне нужно от вас, – это четырнадцать часов в день.

Я затворил дверь громче, чем требовалось. Тори меня ждал. Я пересказал ему все в подробностях. Мы напились. Потом он посадил меня на ночной самолет. В восемь двадцать утра во вторник я уже был на заводе, а в следующую субботу женился на Тони Макрей. Мы будем жить в Брукуэйзе, пока нас не переведут в следующий город.