Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

Чарльз прислонился к стене и принялся смотреть, как она красит губы.

– Очень мило, – заметил он.

Она состроила ему гримасу, но в следующее мгновение снова стала серьезной.

– Чип, милый.

– Что?

– Может быть, все дело только в этом? В том, что нас влечет друг к другу. И в том, что нам приятно быть вдвоем.

– Ты отлично знаешь, что не только.

– Все остальное – рассудочность, а на самом деле только эта животная сторона и имеет значение. Просто чувствовать, что ты рядом.

– Это так редко случается. Как раз пора подумать, где и как мы встретимся.

– Я знаю – как, – ответила она.

– Провокаторша. Ты отлично понимаешь, о чем я.

– С тобой я превратилась в довольно бесстыдное создание.

– Это уж точно. Так когда?

Она положила руки ему на плечи и посмотрела прямо в глаза:

– Оставляю это на ваше усмотрение, сэр.

– Тогда завтра вечером. Мне нужно будет съездить в город, у меня там встреча. Освобожусь рано. К тому времени она будет уже мертвецки пьяна. На обратном пути загляну. Около десяти.

Она по-прежнему стояла перед ним, положив руки ему на плечи. Он обхватил ладонями ее изящную талию, отметив ускользающий взгляд, припухшие губы и подгибающиеся колени. Она слегка оттолкнула его:

– Ох, Чип! Я сама не понимаю, что со мной.

– Это любовь.

– Легко сказать. Коротенькое, бессмысленное слово. Ты ставишь машину за торговым центром, проходишь два квартала пешком, а потом стучишь ко мне в дверь. И я бросаюсь тебе навстречу, вся трепеща от волнения. Разве это любовь? – На ее глазах выступили слезы. – Разве обязательно делать это такой ужасной тайной?

– Жанна, Жанна, девочка.

– Это низко, Чип. Очень низко.

– Завтра вечером.

Она расправила плечи, но тотчас же снова поникла:

– Конечно, конечно.

Послышалось звяканье колокольчика. Жанна провела рукой по волосам, покосилась на него и ехидно прошептала:

– Ты еще не вполне готов, чтобы выйти на публику, милый. – И она направилась к покупателям, преувеличенно покачивая бедрами, пока ее не было видно из зала.

– Для маленькой девочки? – донеслось до него. – Мне нужно подумать...

Подойдя к груде картонных коробок, сложенных штабелем в углу подсобки, Чарльз Дровек проверил их на прочность, после чего осторожно присел, закурил сигарету и задумался над создавшимся затруднительным положением. Когда речь идет о чувствах, логика бессильна. Он женился на Кларе шестнадцать лет назад. Теперь и не вспомнить, какие чувства она внушала ему тогда. Клара родилась и прожила всю жизнь в Уолтербурге, а в тот год нанялась официанткой в ресторан старого «Мотор-отеля», того самого, который они снесли десять лет назад. Сдержанная, уравновешенная, старательная девушка с такой хорошей, немного застенчивой улыбкой. Она умела себя вести, с изяществом носила униформу и помнила посетителей по именам.

Теперь Чарльз понимал – так случилось только потому, что он просто созрел для женитьбы, случайно остановив свой выбор на Кларе Деллен, а потом сумел внушить им обоим, что это любовь. Неискушенность Клары была плохой защитой против его решительного натиска. Ему было двадцать пять, а ей исполнился двадцать один год. Она рано лишилась родителей, у которых была единственным ребенком, и в течение последних десяти лет жила в Уолтербурге, в старом доме своей тетки и ее мужа. Двое их сыновей уже выросли, женились и, последовав примеру отца, стали проповедниками методистской церкви. С одиннадцати лет Клара не слышала ничего, кроме рассуждений о праведной бедности да молитв, и была окружена атмосферой многообразной общественной деятельности церковной общины. Она привыкла к постоянным напоминаниям о том, что ей очень повезло в жизни. Во время очередного, особенно продолжительного запоя ее отец выпрыгнул с шестого этажа дешевого отеля в Атланте – так он надеялся спастись от воображаемых чудовищ, которые таращились на него, сгрудившись вокруг постели.

В школе Клара была одной из тех девушек, о которых у сверстников остаются весьма смутные воспоминания. Хорошенькой, воспитанной и милой. Правила относительно свиданий и времени, в которое ей полагалось возвращаться домой, были такими строгими, что немногочисленные молодые люди, заинтересовавшиеся было, в котором часу она встает, постепенно откочевали на более доступные территории. На выпускной церемонии ученикам разрешили выбрать пару по своему усмотрению. Неудачникам пришлось довольствоваться случайными партнерами. Клара стояла в последнем ряду и вышла на церемонию с прыщеватым близоруким коротышкой, посмешищем всего класса.

Закончив школу, она три года проработала на своего дядю, печатая ему проповеди, приводя в порядок альбомы с газетными вырезками, напоминая о встречах с представителями общественности, религии и медицины. Кроме того, тетка взвалила на нее обязанности официантки на приемах.

Поступив на службу в «Мотор-отель», Клара совершила самый отчаянный поступок в своей жизни. Это был акт протеста, в котором воплотилось ее стремление стать полноправным человеком, приведший, однако, к полному разрыву с родственниками. Выслушав торжественную отповедь, в которой ей было сообщено, что она вступила на путь, ведущий прямиком в ад, Клара переехала в дешевые меблированные комнаты, откуда ей приходилось добираться на работу на автобусе. Это был период, когда вкус обретенной свободы еще не заглушил страха, вызванного ее мятежным поступком. Именно тогда Чип Дровек впервые и обратил на нее внимание.

Она не нашла в себе сил отстаивать свою независимость. Забавно, что именно церковные обеды и ужины послужили для нее школой, превратив в хорошую официантку. Они поженились и провели медовый месяц в Миртл-Бич. Ему не терпелось детально изучить сферу обслуживания туризма в этом районе. Его невеста оказалась до крайности стыдливой. И, судя по всему, глубоко и непоколебимо убежденной в греховности плотских радостей. После тех считанных случаев, когда ему все же удавалось ее возбудить, она чувствовала себя виноватой и сгорала от стыда, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Куда больше ее устраивало просто быть у него под рукой, время от времени позволяя собой воспользоваться, но сохранять при этом полную невозмутимость и отвергать любые предварительные ласки.

Через два месяца после свадьбы молодая супруга забеременела Нэнси, и некоторое время он пытался убедить себя в том, что роды сделают ее более отзывчивой и они сблизятся по-настоящему. В Кларе ощущалась какая-то вежливая отстраненность, преодолеть которую ему никак не удавалось. После рождения Нэнси она выглядела вполне умиротворенной, но Дровеку казалось, что она только разыгрывает из себя счастливую жену и мать. Основным проявлением этого было ее стремление всячески избегать общения с дочерью. Впрочем, она играла с ней в песочнице, наполняя песком маленькие ведерки и делая куличики.

Спустя некоторое время Чарльз начал понимать, что в его жене нет ничего загадочного. Все ее поведение подчинялось определенным ритуалам. Она была ревностной домохозяйкой и до полного изнеможения начищала, мыла и драила дом, но проявляла полное равнодушие к готовке. И в сексуальном отношении ему так и не удалось добиться от нее взаимности. Он стал сожалеть о своем браке. Его жена оказалась в полном смысле безвкусной. Никто не мог сказать о ней ничего определенного – ни хорошего, ни плохого.

Теперь с некоторой долей иронии Чарльз признавал, что стремительный рост корпорации объясняется именно этим несовпадением. Его темпераменту требовался какой-то выход.

Постепенно за внешней непритязательностью жены он начал различать другого человека – запутавшегося, сбитого с толку и абсолютно незнакомого – личность, к которой он не мог подобрать ключа. Однажды в феврале – Нэнси тогда было девять – Чарльз, вернувшись домой, нашел Клару на полу в кухне. Тогда он впервые узнал о ее пристрастии к спиртному. Она выпила добрую половину бутылки бурбона. Протрезвев, так ужасно терзалась угрызениями совести, что он испугался, как бы она не наложила на себя руки.

Два месяца спустя все повторилось. Раскаяние было уже не таким сокрушительным. Теперь она пила постоянно, в течение всего дня, и к вечеру превращалась в беспомощное, бессмысленное существо. Это был единственный доступный ей способ развлечения. Клара перестала следить за собой, ходила непричесанной, ненакрашенной, забросила дом. Нэнси больше не приглашала к себе школьных приятелей. Дровек поместил жену в клинику. Главный врач маленького, но очень дорогого частного заведения долго рассуждал на тему женского алкоголизма в современном обществе. Все сотрудники корпорации были в курсе его семейной проблемы. Наконец он снова привез Клару домой, удалив оттуда все спиртное до последней капли. Казалось, она смирилась со своим положением и выглядела вполне спокойной. Еду им доставляли из ресторана, а за домом следила специально нанятая женщина. Неделю спустя Клара исчезла. Дровек заявил об этом в полицию. Через десять дней ее нашли в Ноксвилле – грязную, голодную и совершенно неспособную вспомнить, где она провела все это время и чем занималась. Пришлось вернуть ее в клинику. Снова и снова Дровек обращался к психиатрам, в Общество анонимных алкоголиков, пробовал разные лекарства. И в конце концов пошел на компромисс – стал сам закупать для нее спиртное. Клара предпочитала бурбон безо льда и воды. До тех пор, пока выпивка была у нее под рукой, она не делала никаких попыток снова бежать из дома. Чарльз позаботился о том, чтобы ей приносили и еду. Иногда Клара даже ела ее. Их брак превратился в трагическую пародию на семейную жизнь. Невыносимую для него и ужасную для Нэнси. Клара не устраивала сцен. Ее лицо, серое, как у человека, сидящего в четырех стенах, опухло от пьянства. Иногда она заводила с ним долгие разговоры и говорила вполне спокойно, но уследить за ее мыслью было невозможно.

Врачи объявили ее неизлечимой, и этот приговор, казалось, всех удовлетворил. Пьянство подтачивало ее организм, приближая неизбежный конец. Разрушенные печень и почки, ожирение сердца. Он не мог избавиться от чувства вины перед Нэнси, понимая, что должен был бы отослать ее в школу еще тогда, когда ей исполнилось тринадцать или четырнадцать, а может быть, и еще раньше. Но не находил в себе сил расстаться с ней. Теперь наконец обо всем договорился, и ближайшей осенью она уедет.

Очень редко, уезжая в командировки, чтобы присмотреться к деятельности других предприятий, занятых сходным с корпорацией бизнесом, Дровек позволял себе пуститься во все тяжкие. В далеких незнакомых городах он покупал услуги приветливых, умелых профессионалок. Вернувшись от них, чувствовал себя извалявшимся в грязи, но эти походы избавляли его от внутреннего напряжения, и в течение некоторого времени он мог не поддаваться раздражению, подчас толкающему его на непродуманные, поспешные решения. Чарльз понимал, что девушки, принадлежащие к низшему рангу служащих корпорации – какая-нибудь крепко сбитая официантка или кассирша, – с готовностью окажут ему такие же услуги, однако их отношения очень скоро станут всеобщим достоянием, что неизбежно отразится на его авторитете. Впрочем, он и не искал сколько-нибудь продолжительных отношений, таких, которые для него что-нибудь да значили бы, предпочитал дождаться подходящего момента, чтобы, оказавшись подальше от дома и заплатив деньги совершенно незнакомой женщине, получить свою порцию наслаждения, не испытывая ни малейшего желания сохранить в памяти ее имя или лицо.

Вот как обстояли его дела на личном фронте – вплоть до 14 февраля прошлого года. А в тот день он познакомился с Жанной Луизой Портони. Из разговора с Джоан он узнал, что предыдущий арендатор магазина разорился – отчасти из-за плохого вкуса и неумения выбрать хороший товар, отчасти из-за неприветливого отношения к клиентам, и теперь магазин и складское помещение перешли во владение мисс Портони. Имя нового владельца – ее звали Жанна Луиза, как значилось на вывеске, – тоже пришлось ему по душе. От него не укрылся и тот факт, что часто сменяющийся в витрине товар неизменно был лучшего качества, нисколько не напоминая ту обшарпанную рухлядь, которой торговал ее предшественник.

В День святого Валентина, заметив, что магазин открыт, Чарльз зашел в него, чтобы купить какую-нибудь безделушку для Нэнси. От попыток покупать подарки Кларе он давно отказался. Это было бессмысленно. Казалось, она их вообще не замечала.

За прилавком стояла девушка. Высокая и стройная; каждое ее движение было исполнено такой легкости, что он невольно залюбовался. Тонко очерченное лицо, натуральные светлые волосы, ресницы и брови чуть темнее волос. Пухлые, но вовсе не надутые губы, лучезарная улыбка. И довольно обескураживающая манера смотреть на собеседника в упор серо-голубыми глазами.

Он купил для Нэнси золотые сережки в виде колечек, украшенных маленькими колокольчиками, и, пока девушка заворачивала покупку, поинтересовался:

– Значит, вы полагаете, что совершили удачную сделку?

– Прошу прощения? – нахмурилась она.

– Я – Чип Дровек.

Она вспыхнула:

– О, конечно. Мне следовало сразу догадаться, но я впервые вижу вас так близко. Да, мистер Дровек, дела идут даже лучше, чем я рассчитывала, но для начала мне пришлось избавиться от всякой рухляди.

– Здесь стало довольно мило.

– Благодарю вас. Мистер Клир оказал мне большую любезность. Он позволил разложить приглашения в мой магазин на столиках в ресторане. А теперь я обрабатываю мистера Мерриса, чтобы он разрешил мне проделать то же самое в номерах отеля.

– Он отказал вам?

– Намекнул, что это противоречит правилам.

– Тогда я сам дам вам разрешение.

– Прямо сейчас? – У нее округлились глаза.

– Прямо сейчас.

Она расхохоталась:

– Вот это да! Если я скажу об этом мистеру Меррису, он может здорово разозлиться.

– У вас найдется листок бумаги? Сделаем так, чтобы это исходило от меня. Как ваша фамилия?

– Портони.

– Миссис?

– Мисс. Не смотрите так скептически, мистер Дровек. Мои предки из Северной Италии, а тамошние жители такие же натуральные блондины, как и шведы.

Он написал:

«Дорогой Уолли. Не препятствуйте литературным упражнениям мисс Портони. Получив от нее эту записку, не думайте, что она действовала через Вашу голову. Я увидел карточки в ресторане, и она сказала, что хотела бы распространить их и в гостинице. На днях мы с Вами обсудим все, что касается правил.

Чип».

– Возьмите карточки с собой. У вас их достаточно?

– Я заказала целый миллион. Наверное, просто увлеклась. Не смогла устоять перед желанием увидеть собственное имя в типографском исполнении. Вот, взгляните.

– Очень красиво. Кто их оформлял? Может быть, мы воспользуемся услугами этого специалиста в своей области.

Она снова залилась румянцем.

– Я сама. У меня разносторонние таланты. В колледже я отвечала за оформительскую деятельность. Занималась дизайном. А потом преподавала в школе и в детском саду. Еще была ворчливой домохозяйкой. Теперь я в разводе.

– А как же «мисс»?

– Я подала заявление и вернула себе девичью фамилию. Мне всегда хотелось организовать небольшой магазинчик подарков. Я люблю красивые вещи. Мне нравится работать с людьми и заниматься торговлей. Но меня немного занесло. Видите тот стеклянный бокал? Разве не чудо? Мне пришлось заплатить за него сорок долларов, хотя вполне вероятно, что я никогда его не продам. Люди протирают глаза, когда видят, сколько он стоит. Впрочем, мне самой доставляет удовольствие на него смотреть.

– Как вы попали сюда?

– В Уолтербурге живет мой старший брат. Сама я жила в Филадельфии, пока была замужем, и теперь она не вызывает у меня никаких приятных ассоциаций. Вместо алиментов я попросила помочь мне с переездом на новое место жительства. Все равно мне не хотелось поддерживать с мужем сколько-нибудь постоянных отношений, даже встречаться, чтобы получить от него очередной чек. Поэтому я переехала в Уолтербург и для начала осмотрелась. Подала заявление, что ищу работу учительницы, но все это время внутренний голос твердил мне одно и то же: «Магазин подарков, тебе нужен магазин подарков». И тогда я его нашла. А также маленькую квартирку в доме, который называют «В садах», это неподалеку от торгового центра. Знаете, я испытала настоящее облегчение, когда узнала, что хотя бы мое жилье не является собственностью Дровеков.

– Это за пределами нашей империи.

– И вот я здесь, и мне все очень нравится, и я уже начала заказывать товары из Уолтербурга. Когда-нибудь обращусь к корпорации с просьбой о расширении помещения. Не исключено, что буду заниматься магазином до тех пор, пока не превращусь в седую старушку.

– Мы любим удачливых арендаторов.

– Вот такого вы и получили.

В магазин вошел покупатель. Чип попрощался и вышел. Разговор получился живым и дружелюбным. Никакого повода для каких-либо поспешных выводов. Но мысли о ней упорно возвращались, и он с удивлением ловил себя на том, что с необыкновенной отчетливостью помнит ее лицо, глаза и улыбку.

Однажды, когда Джоан вышла из своего кабинета, он воспользовался случаем и заглянул в папку с бумагами. В ней хранились копии отчетов. Он выяснил, что мисс Портони двадцать восемь лет, что она родилась в Буффало и закончила университет в Сиракузах, потом вышла замуж и четыре года являлась женой Артура Бринкера, профессора экономики Пенсильванского университета. Детей нет. В настоящее время проживает по адресу: Садовая улица, 22. Он старался убедить себя, что поступил так из праздного любопытства.

Кроме того, в результате личных наблюдений Чарльз установил, что Жанна ходит на работу пешком. Однажды вечером в конце февраля, когда на улице разыгрался пронизывающий ветер, швырявший в лицо мокрый снег, он подъехал к магазину, ухитрившись сделать это как раз в тот момент, когда она запирала дверь. Распахнул перед ней дверцу. Жанна замешкалась, потом узнала его и юркнула в машину.

– Ужасная погода! Вы буквально спасли мне жизнь, мистер Дровек.

– Я рад, мисс Портони.

Болтая о погоде, они доехали до ее дома. Она показала ему, где живет, и, взявшись за ручку дверцы, поблагодарила:

– Еще раз большое спасибо, – и снова замялась.

– Вы... вы довольны своей квартирой?

– Она абсолютно крошечная. То, что называется студией.

– Не представляю, что это такое.

Жанна неуверенно улыбнулась:

– У меня есть божественный кофе, но, когда я одна, я не решаюсь добавлять в него бренди. Мне кажется ужасно предосудительным, когда женщина пьет... – Она прикусила язык.

– Не переживайте, – с горечью отозвался он, – я не обижаюсь на такие замечания. Во всей округе вряд ли найдется человек, который еще не в курсе. К тому же это длится так давно...

– Я готова отрезать себе язык. Пойдемте я покажу вам, как живут одинокие девушки.

Он двинулся следом за ней и вошел в очень тесную, безупречно опрятную и со вкусом обставленную комнатку, где во всем ощущалась ее рука. Жанна болтала и смеялась, но в ее голосе улавливалась некоторая напряженность. Они расположились за маленьким столиком, стоявшим в самом углу гостиной, возле кухонной двери, и пили кофе с бренди. Наконец она умолкла, и в комнате повисло тягостное молчание.

– Послушайте, – веско произнес он, – мы оба чувствуем себя неуютно. Вам кажется, будто вы сказали что-то не то. Я могу все исправить и сам расскажу вам, как обстоят дела...

– Не нужно.

– Иногда человеку необходимо выговориться.

– Хорошо, Чип, – согласилась она и опустила глаза.

Он положил на стол широкие ладони и начал рассказывать, стараясь говорить бесстрастно, не напрашиваясь на сочувствие. Так, будто речь шла об исторических событиях. Когда закончил, в комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз в ней не было ничего неестественного. Жанна вскинула на него глаза и, нахмурившись, произнесла:

– Что же вам делать?

– Ничего. Просто жить с этим. Лучше я пойду. Спасибо за кофе, спасибо за то, что выслушали меня. Спасибо за то, что вы... такая, какая есть, и с вами можно поговорить.

– Во мне нет ничего особенного, – возразила она и подошла к двери, чтобы его проводить.

На улице уже совсем стемнело. Шоссе напоминало огненную реку, неторопливо катящую свои воды. Чарльз надел плащ и обернулся к ней. Их взгляды встретились. Он заметил, как припухли ее губы, как вздымается грудь под кардиганом цвета корицы. Он потянулся к ней, и она безропотно и покорно ответила на его объятия, однако в прикосновении ее губ не было никакой безропотности и застенчивости.

В ту ночь они оказались в ее постели – узкой постели в крошечной студии. За окном завывал ветер, с грохотом обрушивающий на ставни пригоршни снежной крупы. Они припали друг к другу как изголодавшиеся путники, сдавшись на милость такого неудержимого желания, какого – как позже они признались друг другу – они не испытывали ни разу в жизни. Справиться с этим было невозможно. Утихнув на некоторое время, оно просыпалось снова и снова. Когда он собрался уходить, они уже не были чужими друг другу. Больше он никогда не оставлял свою машину у дома под номером 22. С тех пор они стали вести себя осмотрительно и изворотливо, как осторожные и ненасытные заговорщики.

Когда наконец они возобновили прерванный разговор – уже не ощущая никакой неловкости – освещенные интимным огоньком сигареты, которой затягивались по очереди, он узнал, что она никогда не была сторонницей беспорядочных отношений. Это известие помогло ему справиться с ревностью, вспыхнувшей было оттого, что она сдалась так легко. Она сама не понимала, как это случилось. Впрочем, Чарльз тоже этого не понимал. Они обнаружили друг в друге такие запасы сексуальности, о существовании которых пребывали в полном неведении вплоть до этого дня. Они показали друг другу дорогу в неизведанные далекие края, подчас пугающие их самих. И то, что началось с обыкновенного влечения, постепенно переросло в истинное чувство, которое становилось все глубже и доставляло все больше радости им обоим. Они оба испытывали легкое чувство вины за свою всепоглощающую чувственность, но его быстро заглушали стоны страсти, вздохи удовольствия и крики полного и бесконечного наслаждения. А потом, в уютном полумраке, они признавались друг другу в том, что как для него не существует других женщин, так и для нее он – единственный на свете мужчина. Они без конца удивлялись этому волшебству. И пытались представить, что будет дальше.

Оба понимали, что попались в западню. Он не мог взять на себя моральную ответственность – да она и сама возражала бы против этого – и разрушить привычный мирок, в котором Клара влачила свое смутное существование, тем самым уничтожив то, что от нее осталось. Они не могли открыто продолжать свои отношения, – это унизило бы обоих. Они были обречены скрываться. Некоторое время Жанна не сомневалась в их чувствах, но теперь, когда настал июнь, а они так и не смогли вырваться из этого заколдованного круга, она все громче стала задавать один и тот же вопрос – не удерживает ли их вместе только сила взаимного физического влечения? Несмотря на то что их желание становилось все более необузданным, он тоже задавался вопросом, не приведут ли ее сомнения к тому, что им придется расстаться. Безнадежность их положения только усиливала ее сомнения и чувство вины. Слова «я хочу тебя» – неважная замена объяснению в любви.

Чарльз понимал, что никогда не насытится ею, ее гибким, податливым телом. В те нескончаемые часы, которые он вынужденно проводил вдали от нее, она все равно незримо присутствовала в дальнем уголке его сознания, время от времени перед ним возникал ее мысленный образ – она улыбалась, потупившись с притворно-скромной миной, – и тогда он умолкал на середине фразы или переставал понимать смысл лежащего перед ним документа. Снисхождение к собственным слабостям чаще идет на пользу, чем самоограничение. Никогда еще Чарльз не чувствовал себя таким живым и полным сил, его мозг работал с необыкновенной быстротой и отчетливостью, а энергия удвоилась.

В Жанне тоже произошли перемены, заметные им обоим. Ее тело будто стремилось приобрести еще большую притягательность – изгиб бедер стал круче, грудь налилась, даже кожа приобрела еще большую шелковистость. Глаза Жанны излучали сияние, а ее походка сделалась легкой и танцующей. Сама она заподозрила, что эти физические изменения вызваны беременностью, и страшно перепугалась. Но, обнаружив, что опасения беспочвенны, обрадовалась, что ее тело обладает такой волшебной способностью. Сидя за туалетным столиком и самодовольно любуясь своим новым обличьем, Жанна рассказала Чарльзу, как страдала в колледже, считая, что выглядит будто контрабандист, украдкой положивший за пазуху пару горошин, и призналась, что теперь давно терзавшая ее дилемма – не воспользоваться ли накладным бюстом – разрешилась самым приятным образом.

На двери снова звякнул колокольчик. Он не знал, вышел ли покупатель или пришел еще один, пока не услышал постукивание ее каблуков. Она вошла в кладовую, потушила его сигарету в пепельнице, стоявшей на полочке под зеркалом, и с улыбкой обернулась к нему:

– Не вздумай приближаться ко мне.

– Ты что-нибудь продала?

– Безумно дорогую музыкальную шкатулку. И расстроилась, когда стала ее упаковывать. Она играла мелодию из сказки «Волшебная слива».

– Так, значит, завтра.

– Да, милый. Да, да.

– Это любовь, не сомневайся.

– Говори мне об этом почаще. Пожалуйста.

– Завтра я скажу тебе все, что захочешь. Повторю сорок раз.

– Лучше пятьдесят.

– Ты очень красивая.

– И это тоже повторяй почаще. Это праведная ложь, милый.

Он вернулся домой около одиннадцати. Окликнул Нэнси, но ответа не услышал. Клара сидела в гостиной, где царил полумрак из-за прикрытых от солнца ставен. Она сидела на диване, в халате, с всклокоченными седеющими волосами, и таращилась на экран телевизора. Возле ее локтя стоял стакан. Телевизор, как обычно, работал на полную громкость.

Чарльз подошел к ней вплотную и спросил:

– Где Нэнси? – Обращаясь к ней, приходилось кричать во все горло, произнося слова как можно отчетливее, а потом подолгу дожидаться, пока до нее дойдет смысл вопроса.

Клара медленно повернула голову. Раньше по утрам она выглядела не так ужасно.

– Нэнси? Гм... Нэнси нет дома.

– Где она?

– Не знаю.

Чип заглянул на кухню. Не похоже, что Нэнси сегодня завтракала. Он решил заглянуть в ресторан «Мотор-отеля». Дочь сидела в полном одиночестве за угловым столиком в почти пустом зале и что-то ела, уткнувшись в книгу. На ней был наряд, который в последнее время она носила почти не снимая, – бесформенный, мешковатый свитер. На лоб падала темная прядь. У него защемило сердце – такой красивой и юной показалась ему Нэнси. Она была не такой рослой, как ее бабка, но все же, судя по снимкам, на которых Марта Маккарти запечатлена в девичестве, между ними просматривалось несомненное сходство. Чип догадался: папаша именно поэтому так настаивает на том, чтобы она бывала у него почаще.

Он подошел к ее столику. Нэнси подняла голову, улыбнулась и закрыла книгу. Он присел рядом:

– Что у нас на завтрак?

– Много всего. Апельсиновый сок, сандвич со стейком и кофе.

К ним устремилась официантка:

– Принести вам что-нибудь, мистер Дровек?

– Пожалуйста, кофе, Салли. В котором часу ты закончила бесчинствовать в городе, Нэнси?

– Около одиннадцати. Теперь ты спросишь, во сколько я пришла. В пять минут второго. Теперь можешь вправить мне мозги, чтобы они вернулись на свою орбиту.

– Это довольно поздно, девочка.

– Второй фильм закончился только в четверть первого. Потом мы перекусили в «Гавани», а потом до самого Уолтербурга придерживали Джупа. Честное слово, я и не думала, что уже так поздно.

– Как поживает этот свежеиспеченный герой-водитель?

– Он и в самом деле хорошо водит. Очень осторожно.

Чип внимательно посмотрел на нее:

– Так и будет продолжаться все лето? Будешь спать до полудня, а потом всю ночь носиться сломя голову?

Она отхлебнула кофе и нахмурилась:

– Об этом я и хотела с тобой поговорить, папа. Я знаю, что мне только шестнадцать, но не мог бы ты подыскать мне постоянную работу?

– Ты хочешь работать?

– Да.

– Это не каприз? Не получится так, что, проработав с неделю, ты решишь, что это была не самая удачная идея?

– Я серьезно, папа. Я же не дядя Пит.

– А почему ты думаешь, что Пит – человек несерьезный?

– Ох, папа! Ради бога!

– Ладно, если ты так хочешь, я договорюсь. Как насчет того, чтобы поработать у тети Джоан...

– Нет, спасибо, я хочу работать официанткой в «Гавани».

– Это тяжелая работа, милая. К тому же там довольно грубая публика. Ты сама понимаешь. Там нужны девушки постарше, которые...

– Папа, мне известно, что это тяжелая работа, можно подумать, что я ни разу там не бывала. Но... словом, они же как-то справляются. В общем, это то, что мне нужно.

Он усмехнулся:

– К тому же у них симпатичная униформа.

– Так ты мне разрешишь?

– При одном условии. Я прослежу за тем, чтобы тебе не давали никаких поблажек.

– Они мне не нужны.

– И при условии, что ты будешь работать там все лето. До самого конца августа. Потом сможешь немного передохнуть перед тем, как поедешь в школу. И не будешь жаловаться на то, что тебе приходится весь день стоять на ногах.

– Ударим по рукам, босс!

Он пожал ее крепкую ладошку:

– Ты сама этого захотела. Будешь работать с восьми до четырех. Будильник придется заводить на семь, так что с ночными приключениями покончено. Ну как, не передумала?

– Я хорошо подумала, папа.

– Тогда с понедельника начнешь, я все устрою. Не подведи меня, приходи ровно в восемь. Тебя уже будут ждать. А теперь, что скажешь, если я попрошу тебя навестить дедушку? Тетя Джоан собирается к нему завтра. Ты давно к нему не заглядывала.

– Мы собирались завтра на пикник. Всей компанией, на четырех машинах. Хотели съездить искупаться.

– Сегодня утром он попросил меня об этом.

– Конечно, это нужно... А что, если я заскочу к нему прямо сейчас? Может, ты спешишься и уступишь мне свою красную букашку?

– Только будь осторожна.

– Буду сама осторожность.

– Никуда не сворачивай. Поезжай прямо к нему и сразу возвращайся, а мотороллер оставь у офиса.

Через несколько минут Чарльз вышел на крыльцо ресторана, чтобы посмотреть ей вслед. Он проследил за тем, как дочь, внимательно осмотревшись по сторонам, пересекла шоссе и скрылась за кегельбаном. Несколько минут спустя мотороллер снова показался на дороге – стремительное красное пятнышко, вздымающее тучи пыли, приближалось к середине подъема. Он неторопливо зашагал в офис, глядя себе под ноги, – рослый мужчина с рыжеватыми волосами, задумчивым, резко очерченным лицом.