Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

– Любовь?!

– Она полюбила вас. Полюбила сильно. Только дурак не заметил бы этого. Вы набрались сил, и то, что произошло, было неизбежно.

– Этого бы не произошло, если бы...

– Значит, это произошло бы как-то по-другому или по другой причине. Вы поймите, тут я должен выступать как отец.

– Я понимаю.

– Но я не дурак и немножко знаю, что такое жизнь. Я всегда дивился на североамериканцев, на этих бледнолицых людей, которые приезжают в больших сверкающих автомобилях, таская с собой миллионы песо и коробочки для фотографирования. Они останавливались у нас в деревне. Я неграмотный крестьянин, сеньор Ллойд, но я всегда думал, что эти бледнолицые люди не могут считаться людьми. Людьми такими, как я сам. Но теперь я кое-что понимаю. Вы – первый из них, кого я знаю лично, с кем я разговаривал. Вы живете в моем доме. Вы мне симпатичны. Вы обладаете тактом и не боитесь работы. Вы не плачете, когда вам больно. Вы мужчина, такой же человек, как я.

– Спасибо.

– Зачем благодарить за правду? Я понял, что вы за человек. Хоть я и неграмотный, но кое-что понимаю. Здесь не ваш мир. Вы упали в него сверху, и в свое время вы вернетесь туда, откуда пришли. Поэтому с моей стороны было бы глупо просить вас жениться на Изабелле и жить здесь всю оставшуюся жизнь. Что бы это был за брак? Важный американец, образованный и высокий, как дерево, женится на мексиканской девушке из никому не известной деревушки. Об этом и подумать нельзя! Но в этом-то вся и проблема. Она любит вас. Для нее счастье – быть с вами, как сегодня ночью. Для нее было бы счастьем родить от вас ребенка. Она знает, что рано или поздно вы уйдете, и мы все знаем зачем. В этом-то и вся проблема. Я мог бы сказать вам и Изабелле: живите друг с другом, пока он не уйдет. А что будет потом? Здесь у нас нет церкви, но мы честные люди – мы могли бы считать вас мужем и женой, отложив свадьбу на время. Нет, я не умоляю вас, я просто прошу. Я разговаривал с Роберто, с Росарио, с Кончей и Изабеллой – все они согласны, что мы могли бы считать это браком. Мы построили бы для вас жилище, а потом, когда вы уедете, вы просто могли бы считать, что ничего не было. Ведь это не официальный брак, и те слова из Библии, которые прочтет Роберто, не смогут удержать вас здесь или запретить вам жениться у себя на родине. Вы поймите, так было бы легче и лучше для всех. Она молодая, сильная девушка, и такая жизнь хотя бы частично даст ей то, чего она, возможно, не получила бы никогда. Если даже вы уедете, то ее все равно будут считать замужней, и ни одна женщина не сможет пристыдить ее или посмеяться над ней. Над ней или над ее ребенком. Прежде чем вы ответите, сеньор Ллойд, я скажу еще только одно. То, что произошло, – это повод для праздника. Подождите, не отвечайте. Сначала хлебните из бутылки и подумайте. А потом ответите.

Это было странное и исключительно честное предложение. Видимо, Армандо основательно его обдумал.

Ллойд ответил «да».

Лицо Армандо залучилось радостью.

– Я скажу ей, что вы согласны, – сказал он.

– Нет, тио. Я сам скажу ей. Я ее попрошу. Только сначала давайте допьем, что у нас осталось. По-моему, тут нечего оставлять на потом. Как вы думаете?

– Да, нечего.

Время для строительства было явно неподходящее. И тем не менее, когда Ллойд и Изабелла выбрали себе место для жилья, деревня отложила все свои занятия, и строительство хижины было закончено в течение недели. На следующий день состоялась свадьба. Изабелла в белом платье, с блестящими косами, с опущенными вниз ресницами, держала за руку Ллойда. Роберто торжественно прочел слова из Библии. Конча плакала. Когда процедура была закончена, они поднялись с колен, и Ллойд поцеловал Изабеллу. И тут же забренчали гитары. Роберто принес мескаль и текилу. Ллойд напился до чертиков. Позже он вспоминал, как с невиданными доселе театральными жестами декламировал на английском две единственные заученные наизусть поэмы – «Даму Шалотта» и «Бесплодную землю». Вряд ли когда-либо строки Элиота о потерянных навсегда мячах от гольфа приходились так кстати. Обе поэмы были встречены восторженными аплодисментами. А чуть позже, когда он демонстрировал гостям старую американскую традицию проносить невесту через порог, он неуклюже споткнулся, треснув Изабеллу головой о косяк. Потирая ушибленное место, она сказала, что просто не понимает, как после всего этого американки могут выходить замуж по нескольку раз.

В течение последующих двух месяцев он твердил себе, что она всего лишь крестьянская девчонка, но она, как ни странно, оказалась совсем не по-крестьянски умна. Когда она сердилась или обижалась – а это бывало редко, – она преображалась до неузнаваемости. На лице ее пропадало всякое выражение. Оно становилось похоже на индейскую маску, невозмутимую и бесстрастную, словно было высечено из камня, и только сверкающие обсидиановые глаза указывали на то, что за этой маской кипит половодье чувств. Она могла быть чудовищно упрямой. Но от Ллойда могла терпеть все, и было ясно, что она, если будет нужно, умрет за него. И тем не менее ее преданность ни коим образом не превращала ее в рабыню. Она обладала достоинством и чувством гордости, хотя отнюдь не была образцом совершенства. Она была просто живым человеком, личностью, натурой глубокой и мыслящей. Двигалась она быстро, проворно и с такой легкостью и грацией, что Ллойд не уставал любоваться ею.

С точки зрения канонов, принятых в его прошлой жизни, фигура ее считалась далеко не образцовой. Низенькая, приземистая, она не отличалась тонкостью и хрупкостью, хотя толстой ее тоже назвать было нельзя. Во всем ее теле ощущалась какая-то резиновая гибкость, а мускулистость сочеталась с мягкостью форм, свойственной женскому телу. Она была игрива и, когда увлекалась, напоминала маленького бурого медвежонка. Кожа ее имела оттенок крепкого кофе с молоком и на ощупь была бархатистая, как персик. Сначала она показалась ему приземистой толстушкой, но потом в дрожащем желтоватом свете драгоценной керосиновой лампы он разглядел гладкие выпирающие округлости ее грудей, скульптурные изгибы бедер и живота и понял, что и эту фигуру смело можно было бы назвать классической. Она несла в себе самую сущность женской красоты, куда более естественной и вечной, чем холодная, бескровная красота, смотрящая со страниц журнала «Вог», и гораздо более жизненной и наполненной смыслом, чем бледная, самодовольная вялость красоток из «Харперс Базар».

Когда миновала первоначальная робость, физическая любовь стала для нее такой же естественной и необходимой, как чистый горный воздух, которым она дышала, как пища, которую она готовила. Она заявляла о своих желаниях с обезоруживающей откровенностью, не имевшей ничего общего с развязностью или бесстыдством. Выходя в наступающих сумерках из хижины, Ллойд любил наблюдать за нею, когда она стирала в ручье одежду, – косы взметались в стороны, лицо – снова за индейской маской сосредоточенной решимости, и тогда она представлялась ему каким-то непостижимым существом. А позже, когда ночная тень опускалась на землю и она снова приходила в его объятия, тело ее казалось ему чудом совершенства, и в эти минуты он понимал, что никогда в жизни не имел более близкого и дорогого человека.

С наступлением первого тепла работы прибавилось – они принялись за посадки. Теперь Ллойд мог тоже работать без устали. Мышцы его обрели прежнюю упругость. Пожалуй, никогда раньше он не чувствовал себя таким здоровым. От природы крепкое тело стало теперь еще сильнее. Среди остальных крестьян он был самым сильным, и его даже обуревала какая-то смешная примитивная гордость. Иногда он удивлялся, глядя на себя, гадая, не превратился ли он в растение из-за отсутствия умственного труда. Он не имел никакого понятия о том, что происходит в мире, и самое интересное – не горел ни малейшим желанием узнать. Иногда он проводил вечера в компании мужчин – они смотрели в долину и рассказывали друг другу загадочные истории.

Однажды ночью Изабелла приложила его руку к своему теплому животу и сказала:

– Мы сотворили маленькое существо.

– И это стоило нам немалых трудов, – ответил Ллойд, улыбаясь в темноту.

– Тяжелых трудов. Знаешь, я все думаю, какой он... Может быть, еще величиной с жучка, а может быть, уже такой огромный, как мышь.

– А имя у него есть?

– Пока нет. Для имени он еще слишком мал. Зато он уже носит бороду и любит мескаль.

Они долго молчали, потом Изабелла спросила:

– Когда ты уедешь?

– Скоро.

– Как скоро?

– Когда закончим посадки.

А где-то через день, когда она готовила пищу, он подошел и задумчиво сказал:

– Изабелла, я мог бы остаться и подождать, когда он родится.

Она резко обернулась и изумленно уставилась на него. Ллойд ожидал, что она обрадуется, но, когда она заговорила, в ее голосе слышалась пронзительная напряженность.

– Да! А потом дождаться следующего! А потом и их детей! Твоя борода уже станет седой, а ты все будешь говорить мужчинам: «Когда-нибудь я отсюда уеду, чтобы сделать то, что должен сделать». А они будут усмехаться тебе в спину и говорить своим женам, что Изабелла не позволяет Ллойду быть настоящим мужчиной. Нет уж, давай-ка уезжай! Уезжай как можно скорее и не возвращайся. Это мой ребенок, и когда-нибудь, когда он уже сможет понять, я расскажу ему всю правду, и он будет гордиться своим отцом!

Он уехал через три дня в костюме, который сохранила Изабелла, с аккуратно подстриженными волосами и бородой, в неуютных с непривычки ботинках и с единственным уцелевшим чемоданом. Он чувствовал себя до смешного неуклюжим и шатким, сидя на маленьком ослике, цокавшем копытцами следом за осликом Роберто. Оглянувшись, он видел, как они машут ему вслед. Изабелла с непроницаемым лицом, снова ставшим индейской маской... Бурное прощание у них было наедине... А еще через мгновение их уже стало не видно за выступом скалы.

Они добрались до Таласкатана незадолго до наступления сумерек, и Ллойд спросил у своего проводника:

– Я никогда не задавал тебе этого вопроса, Роберто. Как ты ухитряешься появляться здесь, не боясь нападения людей из Пинал-Бланко?

– Я не участвовал в той резне. Вообще ни в какой резне не участвовал... А вот это ты возьми себе. Это подарок людей из долины. Очень старая вещь.

Это был кинжал с резной рукояткой, изящными серебряными ножнами и тонким смертоносным клинком. На самом клинке он разглядел надпись, которую не смог прочесть. Роберто пояснил:

– Здесь написано: «Мной ты поразишь зло в самое сердце».

– Спасибо тебе, Роберто. И спасибо всем вам.

– Мы будем помнить тебя.

– Мне бы хотелось прислать вам кое-какие вещи. Как это сделать?

– Присылай их в Таласкатан человеку по имени Освальдо Морелла. Видишь вон тот магазин? Это его. Он честный человек. А я его предупрежу.

– Послушай, Роберто, а ведь вы не завязали мне глаза?

Роберто усмехнулся:

– Мы сочли, что в этом теперь нет необходимости.

– Вон на том высоком узком перевале я бы не возражал, если бы мне завязали глаза.

– Можешь их просто закрыть. Осел высоты не боится. Ну, с богом, друг мой!..

Две ночи он провел в Симапане. На вторую ночь ему удалось переселиться в номер, где он спрятал деньги. Достал он их без осложнений. В Мехико он поселился в маленьком дешевом отеле. Ему по-прежнему было трудно привыкнуть к тому, как люди на улицах смотрят на него: мужчины – с любопытством и удивлением, женщины – едва ли не с ужасом. Наконец он узнал имя и адрес человека, с которым ему нужно было увидеться, и договорился с ним о встрече.

Доктор Эрик Хаусман, пожилой, грузный, медлительный человек, страдал одышкой. На почти лысой голове кое-где еще виднелись клочки волос, лицо, изборожденное старческими морщинами, напоминало горестную маску. Однако маленькие серые глазки за сверкающими стеклами очков смотрели с острой проницательностью, а в пухлых белых руках чувствовалась твердость. Он обследовал Ллойда с профессиональным интересом, усадив его под яркой лампой, внимательно ощупал все кости лица. Потом он выключил лампу, и они вернулись к его письменному столу. По-испански Ллойд говорил гораздо лучше, чем доктор по-английски.

– Вы хорошо говорите по-испански, – заметил доктор.

– Спасибо.

– Вы говорите на диалекте горцев. Это не официальный, не классический язык.

– Я жил в горах.

– Ваши увечья довольно старые. Возможно, годичной давности.

– Через шесть дней будет год.

– К врачу вы не обращались.

– Нет.

– Должен вам заметить, мистер Смит, у вас на удивление крепкий организм.

– Спасибо.

– Но я также должен поставить вас в известность, что никто не сумеет превратить вас в красавца.

– Это я понимаю, просто я хотел бы привлекать к себе меньше внимания своей внешностью.

– В таком случае необходимо сделать три вещи. Во-первых, у вас сильно повреждена левая скула. После рентгеновского обследования я скажу, можно ли ее вправить. Что касается носа, то здесь все проще. Я мог бы нарастить его, взяв ткани у вас с плеча. Ну и третье. Было бы неплохо, если бы кто-то занялся вашими зубами, пока вы находились бы под наркозом. Может быть, у вас есть какие-то еще пожелания?

– А что еще вы могли бы сделать?

– Челюсть у вас в двух местах срослась неровно, но тут уж ничего не поделаешь. Эти неровности вполне может скрыть борода. Зато я мог бы подправить вам губы и сделать менее заметным шрам на лбу.

– Тогда сделайте это.

– Хорошо. Но эта операция дорогая и болезненная.

– К боли я привык.

– Понимаю, мистер Смит. Скажите, а нет ли у вас фотографии, сделанной до... несчастного случая?

– Я бы хотел, чтобы у меня была другая внешность и чтобы меня не узнавали.

Хаусман кивнул так, словно ожидал подобного ответа. На листке бумаги он написал цифры, произвел какие-то расчеты.

– Итак, мистер Смит, в зависимости от вашей способности к выздоровлению, вы пробудете в частной клинике от шести до восьми недель. Записанная здесь цифра включает оплату времени, проведенного там, мой гонорар, гонорар зубного хирурга плюс все необходимые затраты на материалы. Одним словом, на все про все у вас уйдет где-то тридцать пять тысяч песо.

На коленях, не выкладывая денег на стол, Ллойд отсчитал тысячу долларов и положил их на стол:

– Могу я отдать их вам сейчас?

– Благодарю вас. Когда вы будете готовы лечь в клинику? Рентгеновские снимки вам сделают там.

– Понедельник подойдет?

Хаусман написал ему название и адрес клиники.

– Пожалуйста, будьте там в девять утра в понедельник. К тому времени я все подготовлю.

Все три дня, которые Ллойд оставил себе до операции, он занимался подготовкой «гуманитарной помощи» для жителей долины. Он вряд ли бы умудрился сделать это, если бы так хорошо не владел языком. К тому же он отлично знал, что им нужно. Все накупленные товары были упакованы в двадцать две деревянные коробки такого размера, чтобы Роберто мог спокойно доставить их на ослике по горам. Ллойд нашел владельца грузовика, честного и порядочного человека, и за хорошую плату договорился с ним о том, что тот перевезет груз в Таласкатан, в магазин Освальдо Морелла, откуда Роберто сможет постепенно забрать коробки по одной-две зараз. С этим же водителем он отправил деньги для самого Морелла. Он представлял себе радость и восторг, которые будут сопутствовать открытию каждой коробки, привезенной Роберто из Таласкатана. Две из них предназначались Изабелле и их будущему малышу и были помечены соответствующим образом. Самая последняя коробка, двадцать третья, не входившая в общее число, была набита бутылками текилы, мескаля и праздничными фейерверками.

Положив деньги на хранение в ячейку банка «Мехико», он отправился в клинику на операцию.

Шесть недель спустя, когда были сняты последние повязки и ему разрешили сесть в постели, он наконец смог увидеть свое отражение в зеркале, которое держала перед ним миловидная улыбающаяся медсестра. Рядом стоял Хаусман.

Из зеркала на Ллойда смотрело лицо, которого он никогда не видел прежде. Светлые волосы, впрочем, остались теми же, но теперь они заметно поседели. Под рыжеватой бородой, тоже тронутой сединой и уже начавшей отрастать, он разглядел два вида шрамов – выпуклые и уродливые, оставленные острыми краями камней, и аккуратные, тоненькие, розовые линии, проведенные скальпелем Хаусмана. Левая скула имела неправильную форму, но ужасающие пустоты и провалы пропали. Челюсть тоже была несколько сдвинута, зато шрам на лбу стал почти незаметен. Только глаза и брови напоминали о некогда знакомом ему человеке, да и то отдаленно.

– Вы были правы, доктор: красавцем мне не быть никогда.

– Когда борода отрастет, вы будете выглядеть лучше, – заметил Хаусман.

– Вас даже можно будет назвать интересным, – улыбаясь, прибавила сестра.

– Доктор Хаусман, вы проделали мастерскую работу.

– А как зубы?

– Мне с ними не очень уютно.

– Со временем привыкнете. Мои-то мне удалили в тридцать четвертом в Гамбурге прикладом винтовки, вернее, то, что к тому времени от них оставалось.

Пятого августа высокий пьяный американец шел по мосту, соединяющему Матаморос с техасским городком Браунсвиллем. Одет он был в белый костюм, из оттопыренного правого кармана торчала ополовиненная бутылка рома. Потрепанная соломенная шляпа – из тех, что покупают туристы, – была залихватски задвинута на затылок. Он носил рыжевато-каштановую бороду, а от всей его фигуры исходила какая-то неуклюжая, неуправляемая сила. Суетливые пограничные чиновники, оставшиеся на мексиканской территории, со скучающим видом, слегка удивленно наблюдали за его шатающейся походкой.

Громко и не выбирая выражений, он ругался с чиновниками на американской стороне, жалуясь на то, как дурно обходятся с туристами в винных погребках Матамороса. Он также посетовал на то, что друзьям, которые привезли его в город, негде было поставить машину, и сообщил, что теперь хочет поскорее вернуться в отель. Пограничники посоветовали ему взять такси дальше под мостом. Водитель такси, высадивший его в центре города, потом долго удивлялся тому, как такой пьяный человек смог так быстро взять себя в руки. Впрочем, на заднем сиденье он нашел полбутылки рома и решил, что американец, видимо, был действительно очень пьян.

А высокий американец без багажа, получив в отеле ключи от номера и заплатив вперед, поднялся к себе. Закрыв за собой дверь, он уселся в кресле у окна, разглядывая сквозь темноту ночной город. Кроме одежды, что была на нем, он имел две с небольшим сотни мексиканских песо и почти тридцать тысяч американских долларов.

Глава 7

Ллойд понимал, что выполнить задуманное будет не просто. Он давно перестал называть это убийством – от такого названия все казалось еще сложнее. Конечно, наиболее приемлемый вариант – погибнуть вместе с предстоящими жертвами, так сказать, утащить их с собой на тот свет. Но, несмотря на всю его ненависть и неотвратимость задуманного, ему все-таки хотелось жить, жить в спокойствии и безопасности. А в этом случае ему предстояло тщательно продумать каждую деталь.

Прежде чем выстроить какой-то план, ему необходимо было разрешить кое-какие проблемы. Для начала требовалось выбрать себе какую-то личину и подходящие для нее привычки и манеры. Благо одна проблема отпадала сразу – у него никогда не брали отпечатков пальцев. Зато высокий рост, борода, ранняя седина и заметные шрамы бросались в глаза и запоминались легко. И это был еще один повод для размышлений.

Чтобы приблизиться к Талсе, Бенни и Хэрри Дэнтону, он должен был попасть в отель «Грин Оазис». Располагая приличной суммой денег, он мог приехать туда как постоялец. Хотя как у постояльца у него будет гораздо меньше возможностей, чем если бы он устроился туда служащим. К тому же наверняка большинство старых сотрудников по-прежнему работают там, и нового лица и манер может оказаться недостаточно. Ллойд перебрал в памяти другие отели, в которых когда-то работал, и решил действовать в этом направлении.

Для начала он написал биографию некоего Роберта Роуза, изложив в ней основные факты собственной жизни и использовав собственную дату рождения. Над этим «жизнеописанием» он трудился довольно долго, пытаясь логически обосновать, как это Роберту Роузу удалось, не имея карточки социального страхования, официальных поручительств и членства в какой-либо профессиональной лиге, все-таки получить довольно приличный опыт работы в сфере отельного бизнеса. К решению этой проблемы он подходил так и эдак, но в конечном счете остался доволен своей придумкой. Картина в целом выглядела следующим образом. Он родился в Штатах. Отец его владел и управлял отелем в Мехико. Отец получил мексиканское гражданство, но Роберт Роуз оставил за собой американское. Роберт работал у отца, после смерти которого – совсем недавно – отель был продан. По крайней мере, так он мог объяснить наличие у него денег и отсутствие официальных записей. Увечья лица можно было бы списать на Корею, но, предвидя подробные проверки, он решил этого не делать. Травму он запросто мог получить в автомобильной аварии в Мехико, а беглый испанский лишь подтверждал его прошлое.

Он приехал в Хьюстон, купил там подержанную машину, получил водительское и охотничье удостоверения и все какие только возможно удостоверения, подтверждающие личность. Он уничтожил последние оставшиеся у него бумаги, доказывающие существование Ллойда Уэскотта. Поработал он и над голосом – теперь он говорил тише и медленнее. Двигался он тоже медленно, медленно жестикулировал. Он снял меблированную комнату и старательно упражнялся до тех пор, пока не научился рассказывать свою историю спокойно и естественно, используя минимальное количество подробностей, придающих рассказу убедительности. К тому времени, когда он нашел работу в почти первоклассном отеле – там он получил место ночного дежурного за стойкой, – денег у него оставалось меньше двадцати семи тысяч. Приняли его на испытательный срок, тогда же он получил карточку социального страхования. Очень скоро он зарекомендовал себя как хороший работник, начальство было им довольно, и, когда в конце января образовалась вакансия, его перевели на более престижную смену – от двенадцати дня до восьми вечера. Друзей он не заводил, трудился профессионально и усердно. Он все время помнил о новом образе, стараясь как можно убедительнее ему соответствовать. Но особых успехов он за собой не замечал – ему казалось, что он потерял всякую индивидуальность. Ллойд Уэскотт был мертв, муж Изабеллы более не существовал... Кто же оставался? Иногда он вопрошал себя, не сходит ли он с ума, не повредил ли он все-таки мозги, падая тогда с высоты?

В марте он решил действовать.

5 апреля Роберт Роуз открыл внушительный счет в банке Оазис-Спрингс, где его обслужил тот же работник, который когда-то открывал счет на имя Ллойда Уэскотта. Открывая счет, он представил чек, подписанный банком Хьюстона.

– Вы собираетесь жить здесь, мистер Роуз?

– Намерен поискать здесь работу в отеле.

– Не сомневаюсь, что вы найдете ее без особого труда. Оазис-Спрингс теперь стал как Лас-Вегас.

– Да, я слышал об этом.

– А в прошлом месяце открыли сафари. Потрясающе! Подпишите, пожалуйста, вот здесь. И через три дня, мистер Роуз, вы уже сможете выписывать чеки. Благодарим, что обратились к нам.

Он вернулся к машине и проехался по городу. За двадцать два месяца здесь произошло много перемен. Он медленно ехал в сторону отеля «Грин Оазис». Вывеску сменили. Теперь она была огромная, кричащая и вульгарная. Клумбы и лужайки выгорели на солнце, зато появилось немыслимое количество фонарей и светильников – должно быть, по ночам отель походил теперь на гигантский маяк. Он объехал вокруг него трижды, прежде чем собрался с духом.

Управляющего на месте не оказалось, и он больше часа прождал в вестибюле. Клиентура тоже сменилась – теперь это была наглая, напыщенная публика, привыкшая не стесняться ни в чем. В самом здании тоже чувствовался упадок – ковровые покрытия в вестибюле явно требовали обновления, снабжением, похоже, никто всерьез не занимался. Среди служащих он заметил несколько знакомых лиц – старший коридорный, две кассирши, портье за стойкой и лифтер. Вялость и безразличие обслуживающего персонала бросались в глаза. Вообще отель пребывал в полном запустении, и, чтобы восстановить его в прежнем виде, потребовалось бы много месяцев неустанной, усердной работы. Правда, на восстановление репутации ушло бы гораздо больше времени, а возможно, ее не удалось бы возродить никогда.

Наконец ему сказали, что управляющий готов принять его. Пройдя за стойку, он с радостью отметил про себя, что ни миссис Бойер, ни Бетти Ларкин, его секретарша, здесь больше не работают. В общем-то было бы действительно странно, если бы они остались в отеле. Управляющего звали Тремейн, секретаршей у него была пышная, знойная брюнетка в чрезмерно облегающем платье. Тремейн, низенький человечек, говоривший с континентальным акцентом, носил крошечные усики, подвявший цветок в петлице и чудовищно напыщенное выражение на лице. Этот тип был Ллойду хорошо знаком. Такие, как он, обычно управляют третьеклассными отелями в Европе или отелями второй руки в Америке. Эти люди обычно высокомерны, имеют нездоровый вид, разговаривают на нескольких языках и бесчестны настолько, насколько им позволяет их храбрость. Они холуйски лебезят перед сытыми клиентами, а на кухнях у них царят тараканы.

Тремейн просмотрел документы Роберта Роуза и холодно задал ему несколько вопросов.

– Все передовые должности, Роуз, у меня заняты. – Он нацарапал что-то на листе бумаги. – Подойдите с этим к мистеру Хэгланду. В это время дня вы можете найти его на кухне. Если он подыщет для вас что-то, пусть скажет об этом мне.

Снова очутившись в вестибюле, он чуть было не ушел совсем. Затея становилась крайне рискованной – с Джеком Хэгландом он слишком плотно работал рука об руку. Нередко им приходилось вместе организовывать доставку закуски в номера особо почетных гостей. Хэгланд был практически его правой рукой, видеться с ним сейчас было вдвойне опасно.

Он нашел Джека на кухне – тот пил кофе. Ллойда буквально потрясло, как переменился парень за это время. Он раздался по меньшей мере на двадцать пять фунтов, и этот вес явно имел нездоровые корни. Пожелтевшими пальцами он взял у Ллойда бумажку. Руки его тряслись, и Ллойд вдруг понял, что Хэгланд слегка пьян. В глаза бросался неопрятный вид – грязные ногти, заношенная рубашка.

– Вы хоть чуточку смыслите в этой работе?

– Да, сэр.

– Вы хоть поняли, кто мне нужен? Мне нужен координатор. Да, именно так бы я это назвал. Мне нужен кто-то, кто держал бы здесь все в порядке. И чертовых поваров, и официантов, и закупки, и счета. – Он стукнул себя по груди. – Да, мне нужен личный помощник! Человек не может все время все делать сам, он же не железный! Так что? Думаете, справитесь?

– Да, сэр.

Хэгланд внимательно разглядывал его в упор:

– Мы когда-нибудь работали вместе, Роуз?

– Не думаю, сэр.

– Ну ладно. Смотри, если окажешься хреновым работником, я тебя быстро вычислю.

Целую неделю Ллойд пахал как проклятый. Он знал, что за ним наблюдают – кухонный персонал относился к нему с подозрением. Он старался вникнуть во все детали и тонкости работы, избегая ловушек. Хэгланд, в сущности, бездельничал. Кухня заросла грязью, пищу готовили абы как. Официанты поражали своей наглостью, инвентарный учет полностью отсутствовал, и вообще многие порядки, некогда заведенные им и Хэгландом, теперь были изменены или вовсе отменены. Воровство было отлажено на самом высоком уровне, не заметить этого было просто нельзя. Здесь шли в ход любые способы мошенничества. Официанты, что называется, убалтывали клиентов, когда те замечали ошибки в счете. Нечистую выручку они делили пополам с кассирами. Весь кухонный персонал имел практически неограниченные возможности для мелкого воровства. А Джек Хэгланд снимал свой процент с каждой маленькой кражи, присовокупляя его к другим, не менее нечистым пополнениям. О каком-то усовершенствовании Ллойд даже не думал. Он просто пытался хоть как-то отладить работу на кухне в рамках всеобщего воровства и полного безразличия.

Так он проработал десять дней, после чего Хэгланд пригласил его в свой маленький замусоренный кабинет. Выставив на стол бутылку превосходного бурбона, два стакана и серебряное ведерко со льдом, он сказал:

– Выбирай себе стаканчик, Роберт.

– Спасибо, сэр.

– Вообще, меня зовут Джек.

– Тогда спасибо, Джек.

Хэгланд приготовил напиток.

– Ну и что ты думаешь о здешних порядках? Как, по-твоему, здесь идут дела?

Ллойд пожал плечами.

– Ну как же? Ты уже достаточно поработал здесь. Неужели нечего сказать?

– Ничего хорошего. Тухлое дело.

– Да весь отель этот – тухлое дело! Прогорает потихоньку. И всем на это плевать, потому что доходы владельцам приносит казино. А мы здесь предоставлены сами себе – как хочешь, так и крутись. Клиенты все поголовно пьянь – хочешь трави их, хочешь обсчитывай. Такого цирка ты нигде не увидишь. Вот я и хочу у тебя спросить – вырулишь ты такое дело?

– А сколько будете платить?

– Хороший вопрос. Ты, Роберт Роуз, умный парень, и, по-моему, черт тебя возьми, я где-то видел тебя раньше.

– Не думаю.

– Ну ладно, оставим это. Есть какие-нибудь соображения?

Ллойд понимал, что Хэгланд имеет в виду. Его интересовали соображения, способные усовершенствовать его собственную сферу деятельности.

– Что касается баров, то там все в порядке. И бухгалтерия там ведется аккуратно. А вот рядом со столовым залом можно было бы открыть еще один бар. Тогда официантам легче было бы определять, с кого слупить побольше. И напитки можно было бы заказывать покрепче.

– В обеденном зале мы не можем подавать крепкие напитки.

– А в баре сможете, Джек.

– Может, стоит попробовать. А ты что хочешь?

– Немного левого приработка. Сколько сочтете возможным. И я бы хотел жить здесь.

Джек выдал ему пятьдесят долларов пятью бумажками:

– Ты работаешь отлично, Роберт. Головой работаешь.

– Спасибо.

– Я договорюсь, чтобы тебя поселили в одной из комнат в боковом крыле. Здесь житье явно лучше.

– Знаю.

Когда Ллойд поднялся, чтобы уйти, Хэгланд вдруг задумчиво проговорил:

– Только не думай, что здесь всегда было так и что я всегда был... такой. Раньше это был отличный отель. Давно, когда все начиналось... У нас был отличный управляющий – Уэскотт. Может, слышал о нем когда-нибудь?

– Да, слышал.

– Наверное, мне давно следовало бы уволиться, как это сделали другие. Многие отсюда ушли. Самые лучшие... А теперь вот все разваливается. – Он вдруг нахмурился. – А с другой стороны, почему бы не брать, когда есть возможность? Правда же?

– Конечно.

– Ну вот я и беру. И живу неплохо. Такая у меня позиция – жить неплохо. А Уэскотт был такого же роста, как ты.