Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)

Во время моего второго свидания с Мэри Олан Нэнси Рэймонд, отбросив табу, излила мне свою истерзанную душу. Какая-то женщина позвонила мне в контору и пригласила на вечеринку, которую она устраивала в клубе «Лоукаст Ридж». Я связался с Доддом, и он пояснил, что это сделано с его подачи. Мне предстоит захватить Мэри, чтобы мы могли поехать туда вчетвером. Позвонив Мэри, я обнаружил, что она получила такое же приглашение.

Апрельским субботним вечером состоялся коктейль человек на сорок в отдельном кабинете клуба, потом обед и танцы. Мое появление с Мэри Олан сделало для всех остальных гостей обязательным познакомиться со мной, отнести меня к определенной категории и мысленно внести меня в списки тех, кого следует приглашать на будущие светские мероприятия. Если, конечно, я пройду проверку.

Нэнси выглядела очаровательно в платье для званого обеда, идеально подходившем ей по цвету и покрою, – синевато-серый цвет оттенял ее глаза и подчеркивал восхитительную нежность кожи. После того как меня с регбистской точностью отпасовали из одной группки в другую, я оказался в тихом уголке вместе с ней.

– Человеку, который смешивал этот мартини, самое место в Уайт-Сандс, – сказал я.

Нэнси посмотрела за меня, потом на Додда, стоявшего с Мэри Олан в компании из восьми человек. Мэри, смеясь от души, держала Додда за руку.

– Ваше здоровье, – произнесла Нэнси, в два глотка осушила бокал и протянула его мне. – Пожалуйста, мистер.

Я принес ей другой. Она выпила половину, сказала:

– За Уайт-Сандс, – и допила до дна.

– Полегче, милая. А что, если это отрава?

– Ха! Принеси мне еще, дружище Клинт.

– Я не стану участвовать в твоем самоуничтожении, Нэнс.

– Тогда я сама схожу.

– Ладно, ладно.

Это было невеселое зрелище. Я спрашивал себя: а не пьяница ли Нэнси? Но решил, что нет. На пьющих женщинах особая печать. Их лица грубеют, их черты утолщаются, у них образуется налет на гортани. Значит, дело было в ситуации с Мэри Олан и нарастании той напряженности, которую я заметил при первом свидании.

Потом мы все сидели за одним столом на шесть человек. Я – между Нэнси и брюнеткой с ввалившимися глазами и таким резким смехом, от которого ее муж, сидевший через стол, заметно морщился, а люстры позвякивали. Нэнси каким-то образом умудрилась заполучить и на стол двойной мартини. Когда Додд потянулся за ним, она быстро схватила бокал. Нэнси уже достигла остекленевшего состояния с односложной речью. После слишком многочисленных неловких пауз в разговоре Мэри Олан взяла инициативу на себя. И хорошо справилась. Разговор бил ключом, выписывал замысловатые фигуры, проносясь туда-сюда перед мертвыми глазами Нэнси Рэймонд. Мэри то и дело втягивала меня в него с помощью каблуков, но я все-таки нашел время шепнуть Нэнси, чтобы она что-нибудь съела. Однако ее огромный кусок ростбифа с кровью так и унесли нетронутым.

Мы пили кофе, когда она резко встала. Разговор оборвался, и Додд тоже начал подниматься из-за стола.

– Не ты, – сказала она ему очень отчетливо. – Мне нужно пройтись. С Клинтом.

Он едва заметно кивнул, и я ушел с Нэнси. Она шла с непоколебимым достоинством до тех пор, пока мы не оказались на улице, а потом крепко вцепилась в мою руку. До этого прошел дождь. Звезды и луна прятались за тучами, но нам все было видно в свете, льющемся из окон клуба.

– Специальная служба, – произнесла она. – Выгул пьяных дам.

– Куда мы пойдем?

– Кругом и кругом. О! Как голова кружится!

Мы молча прохаживались туда-сюда по широкой площадке рядом с теннисными кортами. Нэнси высоко держала голову и глубоко дышала. Должно быть, мы так ходили минут пятнадцать, потом она предложила:

– Теперь сядем. Вон там.

Мы подошли к скамейкам возле теннисных кортов. Сетки в тусклом свете уныло провисали, асфальтированные корты мокро поблескивали. Я воспользовался моим носовым платком, чтобы вытереть сырую скамейку. Мы сели, и я зажег нам сигареты.

– Клинт, ты когда-нибудь пробовал... противостоять великой тра... тра... черт, трагедии.

– Не могу сказать, что она у меня случалась.

– Эта сучка Олан. Ее мать свихнулась. Убила ее отца. Додд все мне рассказал, когда мы поженились. Он хотел на ней жениться. Нет, сказала она, нельзя. Психическая патология. Очень трагично. Я спросила Додда: любит ли он ее до сих пор? Нет, нет, нет. Детские игрушки. Все прошло. Конечно. Любит меня. Только меня. У нас все замечательно. Удачный брак, Клинт. Да, он был таким. Потом он начал размышлять, а нельзя ли ему вернуться сюда. Мать совсем инвалид. Много старых друзей. Я, дура чертова, говорю: а почему нет? И вот год назад он начал прорабатывать разные варианты, пускать в ход связи. Взялся за дело всерьез. И мы приехали сюда. Уоррен! Я его ненавижу! О, как же я его ненавижу! Ты видишь, она здесь. И это не умерло. Никогда не умирало. Ни у нее, ни у него. О, мне все стало ясно. Она не станет играть. Она не станет таиться. Очень благородно. Раз он хочет видеть ее, пусть это будет совершенно в открытую. Вот так. Там, где она сможет его обрабатывать. Выставлять меня в неприглядном свете. Гладить его женушку по головке. Напоминать ему о былом так, чтобы она могла показать мускулы. Знаешь, денег куча, а все равно она дешевая сучка.

– Я так не думаю.

– Ах, ты не думаешь! Да что ты вообще знаешь? Да ты простофиля. Ты не встречаешься с ней. Ты просто обеспечиваешь, чтобы она была у Додда под рукой и могла его обрабатывать. А я ни черта не могу поделать. Я не могу сказать, что я не поеду с вами обоими. Потому что это выставит меня в еще более неприглядном свете. Мне приходится терпеть. Я должна просто ждать и наблюдать, как все рушится. Хорошее занятие! Старая добрая Нэнси. Отлично! Клинт, ты мог бы это исправить, если бы только она... Если бы ты мог заставить ее... Нет, я не могу этого сказать. Не скажу этого. Не стану просить тебя сделать такое.

– Хочешь еще пройтись?

– Это было так чудесно! У нас были друзья из того же теста, что и мы. Везде, куда бы мы ни приезжали. Не как эти люди. Они ведут себя так, будто Додд занимается чем-то непотребным. Как будто это... хобби. Это люди не моего склада. Ты знаешь? Здесь он не разрешает мне никому рассказывать. А других местах, где мы жили, – пожалуйста, рассказывай. Такая умора! Мы могли посмеяться. Здесь у него начисто отсутствует чувство юмора. Знаешь, как я с ним познакомилась? Хочешь надорвать живот от смеха? Я ему зубы чистила. Я – специалист по гигиене полости рта. Ходила чистить ему зубы. У него были самые чистые зубы в стране. Пришлось выйти за него замуж, пока я не стерла их до самых десен. В других местах мы могли об этом рассказывать. Но только не здесь. Здесь это будет чем-то непристойным. Как будто я что-то Такое, чего нужно стыдиться. Это ведь просто так не сделаешь. Этому нужно учиться. Я училась, не жалея сил. У меня это хорошо получалось. Что в этом такого?

Нэнси казалась такой потерянной, что мне захотелось ее обнять. Даже пьяная, она была желанной женщиной. А еще мне хотелось врезать Додду Рэймонду прямо по носу. Мне совершенно нечего было ей сказать.

Внезапно Нэнси встала и испуганно проговорила:

– Меня сейчас стошнит.

Мы подошли к кустам. И я держал ее голову, пока ее выворачивало наизнанку. Потом сходил в мужской туалет в клубе, взял мокрое и сухое полотенца, принес ей. Она вытерла лицо, потом принялась оттирать полотенцами забрызганный перед платья. Наклонившись, чтобы заняться им, пролепетала:

– Как ужасно, Клинт. Просто ужасно.

– Это случается даже с самыми осторожными.

– Я была не слишком осторожна. Ты милый, Клинт.

– Друг семьи.

– Ты не сделаешь для меня еще одну вещь?

– Конечно.

– Отвези меня домой. Не говори Додду, что ты это делаешь. Расскажешь, когда вернешься. Если расскажешь сейчас, он настоит на том, чтобы самому отвезти меня домой. Он ничего не скажет, но у него будет этот проклятый терпеливый взгляд, означающий, что я испортила вечеринку. Конечно, ко всему остальному в придачу. Ты не возражаешь?

– Нет. Хочешь уехать сейчас?

– Пожалуйста.

Я отвез ее в дом Рэймондов. Это было высоченное сооружение с мансардной крышей, железной оградой, в районе, который приходил в упадок с аристократической неспешностью, готовя свою душу к неизбежному вторжению похоронного зала, супермаркета и массажного салона. Большой дом был погружен в темноту.

– Сегодня днем мы перевезли матушку Додда на озеро, – сообщила Нэнси. – Я бы не осмелилась приехать домой одна, будь она здесь. Его мать сказала, что переезжает раньше обычного, потом вздохнула и заявила, что это будет чудесно для нас, молодых людей, побыть наедине. Снова вздохнула и добавила, что надеется – на озере будет не так уж сыро в это время года и не настолько холодно, чтобы у нее из-за этого обострился артрит. Вздохи, вздохи, вздохи... Будь оно все проклято!

Я проводил ее до двери, и она протянула мне ключ. Я открыл большую дверь, которая заскрипела и подалась назад. Нэнси протянула руку внутрь, отыскала выключатель и зажгла свет в большом узком сумрачном коридоре.

– Клинт, я слишком много говорила. Я ужасно много всего наболтала.

– Я почему-то не запомнил ни единого слова.

– Могу я сказать тебе, что ты чудесный парень?

– Конечно.

– Ты чудесный парень. То, что я сказала, – между нами. Я несчастлива здесь и выпила слишком много, и мне стыдно за себя. Это не мой дом, и муж, кажется, тоже больше не мой, и сегодня вечером я выставила себя дурой. Больше я себе такого не позволю. Так с этим не справиться. Это верный способ преподнести его ей на блюде с яблоками и гвоздикой. Я поступлю умнее.

– Я знаю, что ты это сделаешь, Нэнси. Временное отклонение от правильного пути. Быть может, запоздалое.

Она улыбнулась:

– Если бы я не была в таком жутком виде, мне бы хотелось, чтобы меня поцеловали.

Я положил ей руки на плечи и поцеловал ее в лоб:

– Так сойдет?

– Просто замечательно, Клинт. Спокойной ночи... и спасибо.

Я поехал обратно в клуб. Танцы уже начались. Оркестр из пяти музыкантов выдавал какой-то тяжеловесный сплав Мейера Дэйвиса и Бобби Хэкетта. Додда на площадке не было. Я разыскал его в мужском баре. Он разговаривал с человеком, который походил на лысого пекинеса. Когда я попался ему на глаза, он закончил разговор и подошел ко мне с бокалом в руке:

– А где Нэнси?

– Ей стало нехорошо. Она попросила меня отвезти ее домой.

– Почему же вы мне не сказали? Я мог бы ее отвезти.

– Она хотела, чтобы было так.

– Я никогда прежде не видел, чтобы она такое вытворяла. Не могу понять, что на нее нашло. – Он взглянул на меня искоса, в его глазах светилось подозрение.

Я пробормотал нечто уклончивое. Это было неподходящее время для новоиспеченного друга семьи, чтобы объяснять мужу, что не так с его женой.

– Она не поделилась с вами, что ее гложет?

– Нет. А что-то такое есть?

– Должно быть, раз она так себя ведет. Господи, Нэнси ведь знает, что это за город. Они теперь еще неделю будут чесать языками. Пожалуй, надо мне поехать домой. Подождите минутку, мы ведь все приехали в вашей машине... Ну что же, я могу поймать такси.

– Насколько я ее понял, ей больше пришлось бы по душе, если бы вы остались, Додд. Она сказала, что не хочет портить вам вечер.

– Больше, чем она уже это сделала... – Он допил то, что у него оставалось, протянул руку, поставил пустой бокал на стойку. – А что, пожалуй, я здесь еще потусуюсь. Купить вам выпивку, Клинт?

– Не сейчас, спасибо.

Он положил руку на мое плечо и пару раз надавил. Но я родился с кошачьим отвращением к подобным нелепым жестам – едва выношу их, надеясь, что выражение лица не выдает моего неудовольствия. Кроме того, было что-то вымученное в том, как он это сделал. Додд пристально посмотрел на меня:

– Клинт, мне все не представлялось случая сказать вам, как много для меня значило приехать сюда и найти такого человека, как вы, который помогал бы тащить весь этот воз. Я серьезно.

– Ну что же, спасибо, Додд.

– Вы знаете, на кого иной раз можно нарваться в этой конторе. На политикана. На угодливого двурушника. Черт возьми, я знаю, чем вы дышите. – Он снял ладонь с моего плеча, сложил ее в кулак и слегка стукнул меня в руку. – Мы оба кое-чего достигнем в этой конторе, дружище.

Я сказал ему, что надеюсь на это, и понаблюдал за его широкой спиной, пока он уходил туда, где веселились. Было очевидно, что Додд в достаточной степени наделен квазиженской проницательностью, чтобы почуять, что Нэнси в некотором роде обрела союзника. А кого еще она могла приобрести в моем лице? Он хотел вылить немного воды на пламя. Однако, решив, что из этого ничего не получится, зажег встречный огонь. Я не могу сказать, что это не достигло своей цели – сладкие речи босса всегда приятны. А он был почти чудесным парнем.

Между одиннадцатью и двенадцатью веселье начало выдыхаться. Каждый раз, когда я видел Мэри, она была с Доддом. Мной занялась молодая девица, гордящаяся своей недавней эскападой, из-за которой ее вышвырнули из «Сладкого вереска», и подорвала мой моральный дух частыми упоминаниями о том, до чего же ей по душе «мужчины постарше».

Она выманила меня в темноту не то чтобы уж совсем против моей воли. Но когда я решился ее поцеловать, безвольно повисла на мне бескостным, шумно дышащим пугалом с широко разинутым ртом. Понятия не имею, как могла появиться такая мода у молодого поколения. Возможно, они думают, что это создает настроение нежной капитуляции. Вы тянетесь к твердому лакомому кусочку с косточками, а он расплывается в околопочечный жир. Я отстранил ее и выбрался обратно на яркий свет.

Чуть позже отправился прогуляться, на сей раз в одиночестве. Облака поредели, луна выглядывала через их рваные края. По темным аллеям разносилась музыка. Я нащупал пустую сигаретную пачку, но вспомнил, что в бардачке машины лежит полблока. Прошел по траве к стоянке. А подойдя к автомобилю, вдруг услышал голос Мэри Олан. Она сидела в моем «мерседесе» и язвительно говорила:

– Дорогой, ты не в том положении, когда тебе достаточно лишь свистнуть, чтобы я появилась. Так что не возьму твоего ключа. Когда туда вернусь – если вообще когда-нибудь вернусь, – это ты будешь как миленький дожидаться меня там, а не я тебя. Это тебе не Бэк-стрит, дорогуша.

Ей ответил густой бас Додда:

– Эти свидания парами – ребячество.

– Да неужели? Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я ждала тебя всегда, а ты будешь приходить, когда тебе заблагорассудится. Ты вообще не хочешь, чтобы я появлялась на людях. А вот мне такая комбинация пришлась по вкусу. Клинт – милый. И разве он не был мил с твоей наклюкавшейся Нэнси?

– Ты что – на него глаз положила? Черт возьми, если я узнаю, что ты его к себе подпустила, устрою так, чтобы его услали отсюда к черту на кулички...

– Ревнуешь, милый? – проговорила она, растягивая слова.

– Почему бы тебе просто не взять ключ, а потом...

– Ты хочешь один пирожок есть, на другой смотреть, а третий держать в шкафу? Нет уж, спасибо. Возможно, я решу, что никогда не наведаюсь к тебе туда.

– Мэри, послушай меня...

– Нет, это ты послушай меня. Ты на меня скуку нагоняешь. Мы так не договаривались. Я и дальше буду встречаться с Клинтом. И ты тоже будешь продолжать, с Нэнси. Все удачно устроилось... А еще мне начинает надоедать, что я сижу, будто школьница на свидании.

– Но сегодня вечером Клинт отвез ее домой, и мы могли бы...

– Могли бы, но не станем. Не сегодня. Отнесись к этому как мужественный человек.

Я стоял и слушал. И многое узнал. Правда, на мой взгляд, ситуация слегка отдавала сумасшествием.

– Но Мэри...

– И еще, дорогой, мне не нравится эта фраза «иди ко мне». Люди не подзывают меня к себе. Это я иду к людям. А теперь, если ты не уберешь эту немного неуклюжую руку с моей груди...

Я поспешно отступил назад, потому что щелкнул замок дверцы. Мэри быстро вылезла из машины. Она наверняка меня увидела бы, если бы повернула в мою сторону, но, к счастью, постукивая каблучками по асфальту, направилась в противоположную, к парадной двери клуба. А когда вылез Додд и зажег сигарету, я уже спрятался и пронаблюдал из укрытия, как он сделал три глубокие затяжки, потом бросил окурок в мокрую траву и медленно двинулся следом за Мэри. Переждав немного, я полез за своими сигаретами. В салоне машины стоял густой запах парфюмерии, которой пользовалась Мэри, – мускусный, специфический запах.

Развозя их по домам, я сначала высадил Додда. Мэри Олан не отодвинулась к дверце после того, как он вылез, а осталась в приятной, поощряющей близости ко мне, ее нога соприкасалась с моей. Я отвез ее к усадьбе Прайоров, туда, откуда и забирал.

Большинство старинных семейств Уоррена живет на его тенистых, тихих улицах, но некоторые, как Вилли Прайор, отстроились за городом. Чтобы попасть к его дому, предстояло заехать за каменную ограду и проколесить с четверть мили по изогнутой подъездной дорожке. На лужайке перед домом вас встречали две освещенные прожекторами скульптуры: одна – сплошной тонколистый алюминий, другая – серая каменная женщина с паучьими конечностями и огромными сквозными дырами там, где положено находиться груди.

Я припарковался недалеко от парадного входа, но Мэри не потянулась, чтобы открыть дверцу машины, так что я обхватил ее и поцеловал. Она помедлила какую-то секунду, а потом высушила эмаль на моих зубах. Это была далеко не аморфная молодая девица. Она привнесла в стоящую перед ней задачу прекрасное взаимодействие мускулатуры, нарастающий пыл, выносливость и неумолимость Марсиано. Мэри остановила все часы, кроме тех, что в крови, так что в конечной точке я был слегка ошарашен, обнаружив себя всего лишь сидящим в своем собственном автомобиле.

– Ты – милое чудовище, Сьюэлл, – проговорила она негромко.

– Так же как и ты.

– Тебе полагается премия за сверхурочную работу.

– Поистине туманная фраза, – отозвался я, прикидываясь наивным.

– Сьюэлл, будь я чуточку больше склонна к благотворительности, непременно сделала бы из себя подобающую награду, потому что, подозреваю, ты чудесный парень, который заслуживает лучшего, чем то, что тебе достается.

– Сегодня вечером мне только и говорят, что я чудесный парень. Как же мне пробудить в вас инстинкт благотворительности, леди?

Она дала мне вторую попытку, во время которой я по традиции с надеждой исследовал тепло роскошной груди. Но после этого Мэри прикрыла валежником свой огонь, высвободила свои губы и грудь и установила между нами холодную дистанцию в фут.

– Нет, Сьюэлл.

– Что-нибудь такое, что мои лучшие друзья не удосужились мне сообщить?

– Вовсе нет. Дорогой, ты со своим ежиком и длинными конечностями – чудесный молодой представитель мужского населения Америки.

– Тогда почему?

– Не спрашивай с таким надутым видом. Наверное, потому, что ты – тот, кто ты есть. Чтобы мужчина меня заинтриговал, в нем должны явственно проглядывать черты сукиного сына.

– Я могу поработать над этим.

– Вряд ли.

– А ты могла бы себя заставить?

Она протянула проворную руку и постучала костяшками пальцев по моей макушке:

– Это была бы чистая благотворительность, милый, а ты слишком гордый для этого, правда?

– Ну а следующая реплика будет: «Давай останемся добрыми друзьями»?

– Серьезно, я бы этого хотела, Клинт. Мне нужен хороший друг.

Я вздохнул, смиряясь:

– Ладно, чем ты хочешь заняться со своим хорошим другом завтра?

– Вы не сходите со мной в церковь, сэр?

Этого я ожидал меньше всего.

– Да, конечно.

– Тогда заберите меня здесь двадцать минут одиннадцатого.

Я проводил ее до двери. Она улыбнулась мне:

– Ты милый.

– Тогда погладь меня по голове, черт возьми.

– Спокойнее, спокойнее! Поцелуй на прощание.

Когда этот поцелуй закончился, я отыгрался моей правой рукой. Она вскрикнула, хотела шлепнуть меня, но промахнулась. Возвращаясь домой, я посмеивался: если у Мэри есть зеркало до пола и если в ближайшие десять минут она посмотрит в него через плечо, то сможет полюбоваться отличным, отчетливым отпечатком моей ладони.

Оглядываясь назад, я могу насчитать более двадцати свиданий с ней, включая тот раз в мотеле и последнее, в субботнюю ночь, 15 мая. Но естественно, не учитывая этой последней поездки на холмы, которую мы предприняли вместе. Свидания, с которого она не вернется.

Глава 4

Мы с Нэнси сидели на сосновом бревне. Она курила сигарету и расчесывала розовый укус на лодыжке. С того вечера, как она напилась и поведала мне о своих горестях, мы откровенно разговаривали друг с другом, хотя она и сохранила некоторую застенчивость. Я не рассказал ей о том, что узнал в ту ночь. В этом не было никакого смысла. Подозрения ранили, но действительность была бы еще хуже.

– Я надеюсь... надеюсь, что она никогда не вернется, – повторила Нэнси. А поскольку я ничего не ответил, безрадостно усмехнулась и пояснила: – Конечно, я не хочу, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Такого никому нельзя желать, даже ей. Просто надеюсь, что она нашла какую-то другую муху, чтобы обрывать ей крылья.

– Мэри – человек импульсивный, – сказал я.

– Какое милое, вежливое выражение! Да она гарпия! Она питается людьми. И у нее всегда есть наготове отличное оправдание – ее безумная мать. Это ей очень кстати. Никакого замужества, так что она делает все, что ей заблагорассудится. В том числе спит с моим мужем.

– Но у тебя ведь нет полной уверенности.

– Ох, есть, Клинт. Абсолютная уверенность. Я долгое время себя обманывала. Но нельзя жить с мужчиной и не знать этого. Все эти мелкие проявления фальши. Мягкость, под которой скрывается виноватость. Я твердо знаю, Клинт. И уже давно. Это началось в феврале, через месяц после того, как мы приехали. Она зря время не теряла, правда?

– Не пытайся смеяться над этим.

– А разве мне не полагается веселиться по этому поводу? Разве это не утонченно? Прошлым вечером, приехав домой, мы поссорились по-настоящему. Додд, конечно, не сознался. Я спросила его о пропавших вещах. Исчезли его хороший халат, несколько маек, запасная пара шлепанцев – всякие такие мелочи. И книга стихов. Стихи! Господи, ты можешь представить, чтобы читали стихи... такой штучке? Я спросила его: не облегчит ли это его совесть, если и я заведу любовника? Континентальный стиль, знаешь ли. Чтобы для обоих была одна мерка. И тут он бросился вон из дома и не возвращался до пяти утра. Как бы там ни было, я хотела поговорить с тобой, Клинт. Я не сказала ему этого, но собираюсь от него уйти.

– Ты это серьезно?

– У меня все-таки есть какая-то гордость. Я не должна с этим мириться и смогу сама зарабатывать на жизнь. Это больно... страшно больно, Клинт, когда кто-то говорит тебе таким вот образом, что тебя ему недостаточно. Недостаточно как женщины.

– Прежде тебе нужно быть уверенной на сто процентов, Нэнси.

– Я уверена. Я так много тебе рассказала о своей личной жизни. Тебе не надоело все это? А хочешь узнать все? Всю историю? У меня есть две маленькие коричневые родинки, вот здесь, на левом бедре. От помидоров у меня начинается сыпь. При эмоциональных потрясениях... у меня случается диарея. Это называется нервная толстая кишка. Я лишилась девственности, когда мне было шестнадцать, тогда я работала официанткой в летнем...

– Нэнси!

Неожиданно ее напряжение спало. Она положила голову на свои голые коленки и тихим голосом произнесла:

– Прости, Клинт.

Я коснулся ее шелковистых светлых волос:

– Понимаю, тебе несладко приходится. Но прошу тебя, пообещай мне одну вещь. Подумать над этим неделю.

Нэнси вздохнула:

– Если ты считаешь, что так нужно.

– Я так считаю.

Она снова вздохнула:

– Клинт?

– Да, милая.

– Клинт... ты хочешь меня? – Ее голос звучал застенчиво, как бы издалека.

Я знал, почему она это спросила. И понимал, каким осторожным мне нужно быть.

– Да, конечно. Любой мужчина сказал бы да. Ты – особенная, Нэнси.

– Я не особенная. Но я буду... особенной для тебя. Когда, Клинт? И где?

– Я хочу тебя, но не думаю, что это будет разумно. По-моему, ты до сих пор любишь Додда. Конечно, он сильно тебя обидел, а ты хочешь восстановить уверенность в себе и для этого нанести ему ответную обиду. Я твой друг, Нэнси. Я не хочу, чтобы меня поймали на такой вещи. Ну а предположим, он поймет, каким был дураком, и вы снова сойдетесь? В этом случае ты всегда будешь жалеть о содеянном. Ты ведь никогда не делала ничего такого, правда?

– Нет. Я... я не знаю, что хочу сделать.

– Подумай неделю, а потом мы снова поговорим. Ладно?

Она подняла голову и посмотрела на меня. Ее щеки были мокрыми.

– Ну, в любом случае ты мог бы меня поцеловать, – сказала она почти яростно.

Никаких лодок рядом не было, и нас не могли увидеть из патио дачи Рэймондов. Я встал, взял ее руку, потянул кверху и, когда Нэнси встала, поцеловал ее. Это продолжалось долго. В этом не было ничего от ярко полыхающего пламени Мэри. Губы Нэнси были мягкими, теплыми и очень сладкими. Но в них был жар, медленно нарастающий жар, заставивший меня подивиться: и как Додд может быть таким дураком? Мы отстранились друг от друга, улыбаясь.

– Наверное, ты чертовски хорош для меня, – заявила Нэнси. – Что-то вроде заменителя совести. Как жаль, что я люблю не тебя. Это было бы намного легче. И лучше.

– Ты особенная, Нэнси.

– Кто-то должен так думать. Пожалуй, нам сейчас лучше вернуться.

Мы поднялись по ступенькам. Я был уверен, что миссис Рэймонд быстро проверила меня на предмет следов от помады, но Нэнси стерла их косметической салфеткой. Я попрощался, как только смог, и уехал.

Мне не хотелось проезжать мимо въезда на дорогу, где я оставил тело Мэри. Вскоре должна была наступить ночь, с маленькими животными, шуршащими в кустах, с росой, от которой набрякнет белая юбка, а голые плечи окутаются туманом. Будет стрекотание насекомых и плывущая по небу луна. Я жалел, что не оставил ее в теплом сухом месте. Понятно, это не могло иметь значения для нее, но имело значение для меня.

Я поел в городе, а когда подъехал к дому, уже стемнело. Миссис Спирс открыла окно и окликнула меня. Я притормозил, не заглушая мотора.

– Мэри Олан появилась, мистер Сьюэлл? – поинтересовалась она.

– Пока нет, миссис Спирс.

– Они, должно быть, уже разволновались не на шутку.

– Пожалуй, да.

– Вы не забудете завтра мой мусор?

– Я помню о нем, миссис Спирс.

– Вы, наверное, сразу уляжетесь спать?

– Что вы хотите этим сказать?

Она рассмеялась:

– Ну, знаете, я ведь слышала, как вы приехали в четыре сегодня утром.

– Я приехал к двум, миссис Спирс.

Она снова рассмеялась:

– Вы, молодежь, теряете счет времени.

– Я знаю, что это не было так поздно.

– Спокойной ночи, мистер Сьюэлл. – И она закрыла окно.

Оказавшись внутри своего жилища, я запер дверь, включил свет, задернул шторы. Это хорошо – побыть одному в запертом помещении. У меня появилось такое чувство, что только теперь я в состоянии ясно и последовательно думать. Весь день мне приходилось играть, а это не оставляло места для размышлений. У меня даже создалось ощущение, будто мое лицо ломит от улыбок. Я расхаживал среди пляжной публики, пожимал руки ладонью, которая держала покойницу. Это заставило меня оценить степень железного самообладания, которым должен обладать убийца.

В течение дня я узнал два новых важных факта: Додда Рэймонда не было дома до пяти, а у моего дома в четыре останавливалась машина. У меня не было никаких сомнений, что она привезла Мэри к месту ее гибели. Вероятно, миссис Спирс, проспавшая мой приезд в два часа, услышала чей-то приезд в четыре, перевернулась на другой бок, снова заснула и не слышала, как машина уехала.

Мне следовало подумать о Додде как о подозреваемом. Я знал, что он добивался Мэри Олан, и знал, что она жестоко, с издевкой, безжалостно не подпускала его к себе из прихоти. Вполне можно представить Додда обезумевшим от ярости и убившим ее в порыве гнева. Возможно, она подразнила его ключом от моего дома, намекнув на несуществующую между нами связь. Да, он мог убить в приступе ревности. А потом, воспользовавшись этим ключом, подбросил ее тело в мой дом. И тут мой крепкий сон был ему на руку. Додд, конечно, сделал это не из-за злобы на меня, хотя и не без этого, а чтобы отвести подозрение от себя. Версия выстраивалась логично.

Но причиной смерти Мэри стал мой красный пояс, которым ее задушили, – его отпечатки остались на ее шее. А это значит, что убили ее уже в моем доме. Мне было трудно представить, как Додд, честолюбивый и смышленый, решился задумать такое, ведь все так легко могло сорваться. Вот если бы я представлял серьезную угрозу для его карьеры, это было бы правдоподобно. Но с другой стороны, честолюбие – болезнь, которая способна искажать факты. Возможно, он считает, что я являюсь угрозой для его профессионального роста.

Беспокойство Додда насчет исчезновения Мэри казалось неподдельным. Хотя, если вспомнить рассказы о нем Рэя и Тори, все говорит о том, что он неплохой актер. Конечно, роман сам по себе был потенциальной угрозой для его карьеры. Но честолюбивым людям и прежде случалось быть ослепленными плотью.

Подобно многим играм в догадки, эта тоже зашла в тупик. Он мог это сделать, а мог и не делать. Я был способен представить все его действия вплоть до самого последнего момента, но потом мой разум отказывался воспринимать главную картину – как Додд завел Мэри в мой дом, выбрал пояс, туго затянул петлю на ее шее.

Доставая пижаму из стенного шкафа, я почувствовал все еще не выветрившийся оттуда мускусный аромат. Улегся в постель совершенно эмоционально истощенным. В слабом свете, проникающем в комнату, мне была видна открытая дверца стенного шкафа – было очень трудно заставить себя не думать о том, как она лежала там.

Мне снилось, что все мы сидим вокруг гроба. А Мэри сидит в гробу, голая, с поясом вокруг шеи. Я принялся всем объяснять, что это просто мышечный рефлекс заставил ее принять сидячее положение. Но тут она вылезла из гроба и подошла ко мне. Мы стали танцевать. Все остальные хлопали в ладоши, медленно и печально отбивая такт, наблюдая, как мы танцуем. Я все шептал Мэри, что ей нужно вернуться в гроб.

Пока мы танцевали, я смотрел на ее голую грудь. Над соском стояла метка «Си-пи-пи» – не татуировка, а черные, тисненые, блестящие буквы вроде тех, что бывают на дорогих визитных карточках. Мэри мне сообщила, что ее убил Додд, и жутко усмехнулась. Я стал ее уговаривать вернуться в гроб. Она в танце увлекла меня к нему, я заглянул туда и понял, почему это невозможно. В гробу лежала Нэнси Рэймонд, голая, вся покрытая позолотой. А на ее теле сидел чудовищный громадный волосатый паук с переливающимися глазами. Я проснулся от ужаса весь в поту, как это случается в детстве, и понял, что вскрикнул, потому что эхо моего крика, казалось, еще звучало в комнате. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось снова уснуть.