Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

Гленн, старина, пора притормозить!

Только одна вещь никогда тебя не подводила. Твое честное лицо, парень. Вот и здесь тебя никто так и не раскусил. Никто, за исключением этого бармена, да и того уволили за то, что запускал руку в кассу. Рыбак рыбака... Может, потому и Сильвия догадалась, что я подхожу на эту роль? Тоже не прочь поживиться за чужой счет. К тому же она без ума от меня.

Нужно ее обмануть. Вот и все. И купить шляпу.

Во время перерыва Пит Дровек заехал на заправку вместе с Марти Симмонзом. Гленн сидел в углу за столом с бутылкой колы и пакетом арахисового крекера. Увидев вошедших, он встал.

– Ты знаком с Гленном? Гленн Лоуренс.

– Конечно, я видел тебя, – ответил Пит, и Гленн поставил бутылку на стол, чтобы пожать ему руку.

– Рад познакомиться с вами, мистер Дровек.

– Можно просто Пит. Я тоже всего лишь наемный работник.

– Гленн у нас уже полгода, – пояснил Марти, – очень исполнительный работник.

– Спасибо, Марти, – поблагодарил Гленн. Оттого что Пит Дровек был совсем рядом, он чувствовал себя неловко. Неприятно было сознавать, что Пит произвел на него хорошее впечатление. На вид нормальный парень. Странно, что такой человек не смог удержать жену. Впрочем, в таких делах ничего нельзя знать наверняка. Такие куколки, как Сильвия, созданы не для кого попало.

– Пит работает в отделе заправки и ремонта, – сообщил Марти.

– Ежедневно объезжаю все заправки и провожу на каждой по нескольку часов, – небрежно добавил Пит. – Вхожу в курс дела.

– Вот здорово! – воскликнул Гленн с преувеличенным энтузиазмом и в следующее мгновение заметил притормозивший автомобиль, сворачивавший на заправку. – Извините. – Он выбежал наружу, услужливый, улыбающийся, и заторопился к машине, остановившейся возле колонки. – Полный бак высшего сорта, сэр?

Он залил бензин, протер стекла и фары, проверил уровень масла, воды и жидкости в гидравлической системе, а заодно и аккумулятор, но ни на минуту не прекращал думать о Пите. У этого парня острый глаз. Что будет, если он приедет на станцию, когда здесь будет Сильвия? А если он узнает о записках или перехватит одну из них? Гленн решил попросить Марти перевести его в другую смену – с четырех до полуночи. Нужно придумать какую-нибудь убедительную причину, объясняющую, почему он отказывается от более выгодных условий. Он все время повторял себе, что не собирается соглашаться на безумный замысел Сильвии. Ничего подобного. Но и от нее отказываться не хотелось. Если Пит околачивается по заправкам, он найдет способ встречаться с ней по утрам, до выхода на работу. Или после полуночи, в те дни, когда Пит отправится в очередную поездку. То, что он собирается перейти в другую смену и купить шляпу, еще ни о чем не говорит. Любой имеет право сделать то же самое. Это ничего не значит. Все это только для того, чтобы обмануть ее, внушить, что он действительно собирается пойти на это безумие, и не лишиться десерта.

В тот же самый понедельник Джек Парис провел в кабинете два нескончаемых, скучнейших часа, изучая отчеты по эксплуатационным расходам и ремонту зданий, задавая Джоан бессмысленные вопросы. Около полудня он выехал на север, к новому торговому центру «Перекрестки», где очаровал управляющего супермаркета, а также управляющих некоторых других магазинов. Он представился служащим, которые еще не были с ним знакомы, надолго задержался в отделе спортивных принадлежностей большого охотничьего магазина, разглядывая клюшки для гольфа. И в конце концов купил себе новую модель. Затем перекусил в «Гавани дальнобойщиков», подтрунивая над своей хорошенькой темноволосой племянницей по поводу ее новой работы. После ленча высидел в кабинете еще полчаса, потом направился в кегельбан, вынул из ящичка свои туфли, шар и присоединился к другим мужчинам, которые практиковались каждый выходной и приятно проводили дождливые дни, заключая пари на кружку пива. Он сыграл одну напряженную партию, в ходе которой четыре раза промазал, взял дополнительный бросок, три раза промазал и снова взял дополнительный и в результате выбил два к пятидесяти семи. Ему нравился гул катящегося мяча, грохот падающих кеглей и ощущение напряжения в продольных мышцах спины.

В тот же самый понедельник Жанне Портони казалось, что день никогда не кончится. Она трудилась в поте лица, наводя порядок в подсобном помещении: скребла, сметала пыль и расставляла все по местам, попутно производя инвентаризацию всех стеклянных изделий. Потом тщательно отобрала образцы из нового каталога и уценила товар, раскупавшийся не так быстро, как она предполагала, наконец, написала несколько деловых писем, то и дело вскакивая из-за стола, чтобы приветствовать улыбкой случайных покупателей.

О Чипе она старалась не думать. Как и о позапрошлой ночи. Он приехал в десять. Им было необыкновенно хорошо вдвоем – хорошо, как никогда. А потом случилась эта глупая, изнурительная ссора, и виновата была она. Лежа в уютной темноте в его объятиях, когда ей следовало чувствовать себя счастливой оттого, что он рядом, она и произнесла эти слова. Оттого что в комнате было темно и Чип был совсем рядом, они прозвучали равнодушно и слишком громко:

– Я подсчитала: мы оказались в постели ровно через одиннадцать секунд после того, как я тебя впустила.

– Правда? – сонно спросил он.

Жанна почувствовала, как ее охватывает необъяснимое раздражение, от которого она вся напряглась.

– Для нас любые церемонии, любое проявление сдержанности – непозволительная потеря времени, дорогой. Мы вынуждены сразу переходить к главному. Потому что это все, что у нас есть. Сразу упасть в стог. И ничего больше.

– Что с тобой?

– Со мной все в порядке. Жизнь научила меня смотреть правде в лицо, милый. Жанна всегда под рукой. Постучи два раза, и она откроет. Наверное, пора заказывать вывеску.

– К чему ты клонишь?

– Каждый должен знать свое место. Для Чипа Дровека я – всего лишь удачная находка, и если мы попытаемся сделать вид, что между нами существует что-то большее, то только будем обманывать людей, мой милый.

– Послушай...

– О, я нисколько не обижаюсь. Я настолько рада услужить и все такое... Я знаю мое место и счастлива от этого, дорогой. Но во всяком случае, давай постараемся не называть эту историю бессмертным романом. Белый рыцарь и принцесса. Наши отношения не имеют ничего общего со всепожирающим пламенем. Это просто тлеющая трава. Мы помогаем друг другу успокоить нервы, вот и все. И не собираемся создавать проблемы. Между нами просто заключен договор... о дружеской услуге. – Впервые в жизни она произнесла такие ужасные слова.

Он, естественно, страшно разозлился. Чип свирепо потряс ее за плечи. Жанна всхлипнула. В конце концов он ушел, вне себя от злости.

Теперь Жанна поняла, что начала эту ссору из-за того, что слишком сильно любила его и знала, что будущего у них нет. К этому примешивалось чувство вины. Совсем рядом – их разделяло чуть меньше мили – жила женщина, которая была его женой. Она могла быть безнадежной алкоголичкой, но все же оставалась его женой. Жанна чувствовала, что ничего хорошего из их подпольного романа не выйдет, и не имеет значения, что они так нужны друг другу.

Чип хороший человек. Лучший мужчина из всех, кого она знала. Сильный, умный и великодушный. Она знала, что, даже несмотря на все остальное, она все равно любила бы его. И дело было вовсе не в том, что влюбленные обычно идеализируют предмет своей любви. Она видела его недостатки. Но вместе с достоинствами они составляли такое невиданное совершенство, что Жанна жадно стремилась принадлежать ему всецело, чтобы весь мир мог узнать об этом. Родить ему крепких сыновей. А драгоценное время утекало между пальцев.

Она повела себя как настоящая сука, и теперь он никогда больше не придет к ней. Это будет жестокое, но справедливое наказание. С мужчинами, подобными ему, нельзя вести себя как сука. Можно только испытывать благодарность за урывки счастья. Можно прожить сорок жизней, даже не подозревая, что на свете есть такая любовь.

Весь день она трудилась в поте лица. А Чип так и не зашел в магазин. Даже не проходил мимо – она не видела его. Когда бесконечный день подошел к концу, Жанна отправилась домой скрести и чистить свою квартиру, потом занялась глажкой и штопкой, чтобы в конце концов рухнуть и заснуть от изнеможения. Ей было стыдно. Разговаривала с ним, как дрянная девчонка, которая пишет плохие слова мелом на асфальте. И так хотела решить единственную проблему, которая имеет для нее значение.

Чип – мужчина. Он мог бы засунуть Клару в санаторий, чтобы она протрезвела, и можно было бы наконец-то с ней развестись. Назначил бы ей содержание и выставил бы из своего дома. А через год она умерла бы, лишенная привычных и единственно возможных для нее условий, в которых ведет свою бессмысленную, но размеренную жизнь. Но развод, в сущности, равносилен убийству. И они не смогут построить свою жизнь на этом фундаменте. Это унизило бы Чипа, унизило бы их обоих, уничтожило все, что было между ними. Жанна была достаточно откровенна сама с собой и понимала, что тайным, неосознанным мотивом ее гнусного поведения было желание подтолкнуть Чипа именно к такому решению – избавиться от Клары, чтобы затем построить на отравленной земле их общий дом и обречь себя на пожизненное несчастье. Впрочем, даже если бы они раз и навсегда решили, что не станут этого делать, разве это придало бы благородства их теперешним отношениям? Единственным разумным выходом было бы прервать их. Прекратить встречаться. Спокойно ждать – может, годами, – что когда-нибудь в неопределенном будущем им представится возможность быть вместе, начать их отношения заново, если, конечно, к тому времени они все еще будут в них нуждаться. Но Жанна понимала, что не способна проявлять такое здравомыслие, такую трезвость и такое хладнокровие. Не теперь, когда все ее существо – от макушки до кончиков пальцев – пронизано тоской по нему. Но возможно, все уже закончилось.

Однако даже в отчаянии ей не изменило чувство юмора. Она подумала, что должны существовать лечебницы для таких случаев. Заприте меня под замок, доктор. Я попалась на крючок. Какое лечение вы мне назначите? Естественно, холодный душ. Это соответствует традициям. А еще регулярные физические упражнения. Антиафродизиаки. Курс лекций о плотских грехах. Строгая музыка. Задачи по алгебре. Плетение корзин. Одежда в серых тонах и никакой косметики. Но это меня не излечит. Я неизлечима. Придется им запереть меня в камере. Неизлечимая склонность к любви, срывающая запоры и кричащая о моей тоске. А ведь казалась такой милой девушкой, даже немного скованной – об этом следует справиться у Артура, – только подумать, что она превратилась в настоящую нимфоманку! Никогда не знаешь заранее.

Наконец Жанна подумала, что ей нужно объясниться с Чипом. Извиниться перед ним. Если он так и не появится, ей надо пойти к нему.

К вечеру понедельника дождь усилился. У входа в супермаркет грузная женщина, стремившаяся побыстрее добежать до своей машины, упала и сломала лодыжку о бордюрный камень. Она так и лежала на том же месте и все еще кричала, когда приехала «скорая помощь». «Кадиллак» с четырьмя японскими дипломатами свернул к заправочной станции напротив кегельбана. Пассажиры дружно развернули четыре дорожные карты. В тридцати милях к северу от Уолтербурга трактор с прицепом занесло, он согнулся пополам и завалился на древний «паккард», начиненный тремя поколениями семейства Шеплоу из Мексии, штат Техас. После того как дорожная служба разгребла руины, выяснилось, что маленькая собачка осталась цела и невредима. С помощью нескольких бифштексов и одного помощника фотограф сделал снимок этой собачки, завывающей над руинами, и продал его газетчикам. Нэнси Дровек сидела в своей комнате и читала последний выпуск «Пого», погрузив ноги в тазик с горячей водой. В ресторане «Мотор-отеля» маленький, измученный мальчик зацепил ногу проходившей мимо официантки игрушечной тростью, купленной в Рок-Сити в качестве сувенира. Официантка упала на свой поднос, обварив шею супом и глубоко порезав руку разбившимся стаканом. Мгновенно вскочив на ноги, она сбросила обидчика со стула полновесным хуком слева и разразилась слезами от боли, злости и отчаяния, так хорошо знакомыми женщинам ее профессии. В закусочной «Перекрестки» три безвкусно одетые дамы оставили вместо чаевых карточки с текстами из Священного Писания, предназначенные для просвещения разъяренных официанток. В 23-м номере мотеля «Мидланд» заплывший жиром парикмахер с гомосексуальными наклонностями по фамилии Маллиган решил, в конце концов, свести счеты с жизнью. Эту возможность он обдумывал в течение нескольких месяцев. Приняв решение, почти тотчас же уснул. Дальше по шоссе, в «Хайвей-диннер» Марк Броуди тушил кусок сомнительной говядины в коричневом пряном соусе, представляя себе кучу денег. В кегельбане Салли Аддлаггер, ведущий игрок смешанной мужской и женской лиги, нанесла свой первый удар прямо в десятку. Несмотря на экстравагантные выражения, снискавшие ей постоянную популярность среди наиболее впечатлительных лиц мужского пола, она продула со счетом шесть к десяти, визгливо выкрикнула несколько грубых слов и убежала в раздевалку, пылая от негодования. В автокинотеатре по соседству с кегельбаном в розовом с голубым «де-сото», стоящем в пятом ряду, – как раз в тот момент, когда лицо Грегори Пека, испытывающего чудовищные страдания, заполняло собой весь экран, – дочь Джо Варади, недоучка из средней школы, утратила последний сомнительный фрагмент своей невинности и бурно разрыдалась, утешившись только после того, как на экране начались мультфильмы. Голый Пит Дровек стоял возле своей гигантской кровати и, нахмурившись, разглядывал Сильвию, зарывшуюся лицом в подушку. Пожав плечами, он вышел в ванную и встал под душ, недоумевая, отчего она стала такой неотзывчивой и почему это случилось так внезапно. Если с ней будет и дальше так непросто, то, пожалуй, игра не стоит свеч. На холме, в миле от шоссе, папаша Дровек сидел в своей гостиной и, шевеля губами, читал «Старик и море». Еще два, в лучшем случае, три таких вечера, и он будет жалеть о том, что книга закончилась. Глория Куинн вернулась домой раньше обычного, ломая голову над тем, какая муха укусила ее босса. Клара Дровек уснула, сидя на стуле. Парочка молодоженов сидела в темном уголке клуба «Старлайт» и вдруг решила, что сможет поужинать попозже.

А бесконечная, не знающая отдыха река текла и текла мимо, шелестя под дождем негромкие слова, делая по миле каждую минуту, унося влюбленных и лишенных любви, раненых и уцелевших, унося ненависть, вероломство, скуку, усталость, боль, радость, смех, горечь, безумие, гордость и желания. Мерцали неоновые огни. Шел дождь. Весь мир двигался. Каждая минута была на счету.

Глава 6

В четверг вечером, в пятнадцать минут одиннадцатого, Жанна Портони сидела, придвинув к себе лампу, и вшивала новую «молнию» в любимую, но обветшавшую юбку из бордового вельвета. По тесной комнатке плыли отчетливые аккорды пианино. На проигрывателе стояла пластинка Ван Клиберна. Вдруг – она едва расслышала это из-за музыки – раздался нерешительный стук в дверь. Сердце Жанны на мгновение остановилось. Она выпрямилась на стуле, потом отшвырнула шитье, выключила проигрыватель и бросилась к двери.

Вошел Чип, и, как всегда, комната сразу же стала казаться совсем крошечной, хрупкой, битком набитой ненужными вещами.

– Жанна, я... – произнес он, едва она закрыла за ним дверь.

– Чип, разреши мне...

– Дурацкая манера, – продолжал он, – ходить вокруг да около, как школьники. Мне было нелегко собраться с духом. – Он сел на маленький диванчик, положив на колени большие руки.

– Собраться с духом? Для того чтобы прийти ко мне?

– Да. С дурацким предложением. Впрочем, это нельзя назвать предложением. Ничего нового. Я понимаю, что этого недостаточно. – Он не решался взглянуть ей в глаза. – Вчера вечером я был в городе и долго разговаривал с Джимми Клоссом. Оставь мои волосы в покое. Из всех, кто пытался вылечить ее, он, наверное, единственный, кто может понять... нас обоих. Я спросил, что будет, если я разведусь с ней и женюсь на тебе. Он не сказал ничего определенного. Но я понял, что он имел в виду. Ее случай – не такая уж большая редкость. Я имею в виду алкоголизм. При существующем порядке вещей я не могу все время контролировать ее. Она не выходит за определенные рамки, не напивается до белой горячки и потери сознания. И даже не слишком часто падает. Джимми сказал, что как ни глупо это звучит, но это ее единственный контакт с реальной жизнью и он чертовски хрупок. В любую минуту все может измениться. Возможно, в отдаленном будущем она даже сможет остановиться, но это маловероятно. Более вероятно другое – болезнь разовьется в другом направлении. Сейчас каждый ее запой продолжается около двенадцати дней. Каждый новый начинается почти сразу, как только она приходит в себя. Ежедневно она бодрствует около двенадцати часов. Тогда ее норма – две-три унции каждый час. Этого достаточно, чтобы лишить ее связной речи и выключить из жизни.

– Чип, милый, я хочу...

– Дай мне договорить. Это будет выглядеть как наказание, и я не могу на это согласиться. Она больна. Ее пьянство – болезнь. В ее случае – болезнь неизлечимая, которая, Судя по всему, в конце концов ее убьет. Но лет десять она еще проживет. Я не могу... делать тебе такое ужасное предложение. Это не то, чего я хотел бы. А это означает, что я должен держаться от тебя как можно дальше. Если у тебя есть хотя бы капля здравого смысла, ты сама попросишь, чтобы я убрался отсюда. Ты должна жить своей жизнью, Жанна. – Он закрыл глаза ладонью. – Как все запутано!

Она опустилась перед ним на колени, обеими руками взяла его ладонь и тыльной стороной прижала к щеке.

– Что кажется тебе запутанным, милый? В тот вечер действительно случилось недоразумение. Вот и все. Я поступила гнусно, наговорила гадостей. Как будто бы совсем тебя не люблю. – Слезы выступили у нее на глазах, превратив его лицо в размытое пятно. – Я принимаю ваше предложение, сэр. Я очень, очень вас люблю. И даю слово, что больше никогда не стану изводить вас придирками. Это все только из-за моей глупости, на самом деле я ничего подобного не думаю. Пожалуйста, не говори больше о том, что я должна жить своей жизнью. Ты и есть моя жизнь. Честное слово. Если бы мне разрешили хотя бы раз в год видеть тебя пусть даже издали, мне и этого было бы достаточно. Но нам не нужно ничего менять. Мы можем сохранить то, что у нас есть. И даже больше. Ведь мы с каждым днем имеем все больше и больше, правда, милый?

– Жанна... – Он уткнулся лицом в ее ладони.

Не вставая с пола, она придвинулась к нему поближе, устроившись между его коленями, и он крепко прижал ее к себе, счастливый оттого, что ощущает ее близость.

– Чип?

– Да, любимая.

– Почему ты сказал, что должен был собраться с духом. Разве после моего письма тебе нужно было собираться с духом, чтобы прийти сюда?

Он немного отстранился:

– Ты написала мне письмо?

– Разве ты его не получил? – Она улыбнулась. – Наверное, ты просто порвал его не прочитав. Оно довольно жалкое. Такое умоляющее письмо. Я обещала, что буду вести себя хорошо. Написала, что понимаю сложности, связанные с Кларой, и что ты не можешь ее оставить. И что я буду совершенно счастлива, если мы сможем видеться украдкой. И поклялась в вечной любви. С заглавной буквы «Л».

– Ты отправила его по почте?

– Нет, дорогой. Я позаботилась об анонимности. Я все утро печатала его в магазине, потом положила в самый обычный конверт и тщательно запечатала. На лицевой стороне конверта написала «Мистеру Чарльзу Дровеку лично». А потом за пять центов наняла премилого маленького почтальона, который отнес письмо к тебе в офис.

– Странно. Сегодня вечером я разговаривал с Глорией по телефону и сказал, что не вернусь на работу. Она ответила, что перешлет всю почту ко мне домой. И действительно переслала мне несколько деловых писем. Но письма от тебя среди них не было. Во сколько ты его отправила?

– Около полудня.

Он пожал плечами:

– Вероятно, Глория оставила его у меня на столе. Или твой посыльный выбросил его в урну. Какое это теперь имеет значение?

– Никакого, милый. Ведь ты же пришел.

Он приподнял ей подбородок и поцеловал в губы.

– Я люблю тебя. С заглавной «Л». А теперь... вернемся к твоему остроумному замечанию насчет того, чем мы занимались в субботу, через одиннадцать секунд после того, как я пришел к тебе.

– Замолчи! Не будем повторять то, что случилось в тот вечер. – Она слегка покраснела и, состроив торжественную мину, покосилась на него. – Сэр, исключительно в порядке научного интереса я могу поспорить, что если мы действительно как следует постараемся... – И, не сводя с него плутоватого взгляда, она подняла руки к верхней пуговице своей блузки.

Гленн Лоуренс провел вечер в баре, где его хорошо знали. Это был бар, расположенный в полутора кварталах от дома, в котором он снимал комнату. Посетители уже расходились. Голова у Гленна работала ясно, четко и быстро. Но девушка упрекнула его, что он пьет стакан за стаканом. Ее замечание привело Гленна в бешенство – какое этой свинье до него дело? Он видел ее впервые в жизни. Она сказала, что ее зовут Пру. Мясистая блондинка в обтягивающих синих слаксах и белом свитере. Должно быть, домохозяйка, хотя вполне возможно, что официантка. Или шлюха. В этом чертовом городишке они все на одно лицо. Пру все время лезла к нему с какими-то умными замечаниями, но ему хотелось, чтобы она думала, будто он напился, поэтому держался как пьяный, говорил и вел себя как пьяный, но при этом его мозги ни на минуту не прекращали работать.

– Еще одну, Ник, старина, – попросил Гленн. – Для твоего старого друга. Еще порцию для меня и этой блондинки, дружище.

Ник взглянул на него с досадой:

– Тебе, дружок, больше не полагается. Даже если бы я еще не закрывался, тебе все равно достаточно. Ты уже получил все, что хотел.

– И ты тоже, Ник! Ты тоже. Никто мне не верит.

– Послушай, я закрываюсь. Честное слово. Понимаешь? Убери руки. Все уже разошлись. Я запираю. Прошу тебя. Леди, может быть, вы его уведете?

Она взяла его за руку, приговаривая:

– Пойдем, красавчик. Обопрись на мамочку.

Он выбросил руку в сторону, отделился от табурета и встал на ноги, злобно оглядываясь по сторонам, слегка пошатываясь.

– Я пойду сам!

– Гленн, старина, – вмешался Ник, – утром ты будешь чувствовать себя как протухший обед.

– Я буду целый день спать, Ник. Я перешел в другую смену. Что и послужило поводом. Завтра приступаю.

– Этим сообщением ты надоедал мне целый вечер, изредка делая интервалы.

– Не приставай к нему, ты, умник! – отрезала блондинка.

– Будьте добры, пожалуйста, идите домой!

– Пойдем, ягненочек. – Блондинка взяла Гленна за руку, медленно развернула и нацелила к выходу. По мере приближения к двери он начал неуклонно набирать скорость. Она придержала его, и он выпал на улицу. – Тпру, жеребчик! – Они остановились на пустынном тротуаре. В баре начали гаснуть огни. – Если у тебя есть машина, то я дам тебе хороший совет, милый. Не садись за руль.

– Что ты имеешь в виду под этим «если»? Естественно, у меня есть машина! Что ты хотела...

– Не ори, ягненочек. Плохие парни вышли на охоту и могут стукнуть тебя по твоей свихнувшейся башке. Конечно, у тебя крутая машина. Где она? Я отвезу тебя, малыш. Если ты не разрешишь мне сесть за руль, мы пойдем пешком. Ты же хочешь, чтобы Пру пошла с тобой? – Она обхватила его за талию и многозначительно прижалась к нему.

– Я не брал машину. Здесь, сразу за углом... Там я и живу.

– Хочешь пригласить Пру к себе?

Он хмуро покосился на нее:

– Если ты пообещаешь, что будешь сидеть тихо-тихо, поняла?

– Буду сидеть тихо, как мышка. Я не хочу, чтобы ты выгнал меня на улицу.

Они взялись за руки. Предупреждая его внезапные броски в сторону, Пру ухитрилась придерживать их обоих на относительно прямой линии. Он остановился перед обшарпанным серым домом.

– Сколько это будет стоить? – шепотом спросил он.

– Сейчас дам тебе как следует по губам!

– Не так громко!

– Это любовь, ягненочек. У тебя такие широкие плечи.

– Запомни, как мышка.

Ему пришлось порядком повозиться, чтобы отпереть входную дверь. Справившись с замком, Гленн взял ее за руку и, спотыкаясь, но соблюдая относительную тишину, повел наверх по скрипучей, застланной ковровой дорожкой лестнице, оборачиваясь через каждые три шага, чтобы прошептать «Тссс!».

Они вошли в темный коридор. Дверь его комнаты открылась со скрежетом. Заперев ее изнутри, Гленн включил яркую лампу над изголовьем кровати. Потом, покачнувшись, обернулся и сгреб Пру в охапку, потянулся к ее губам для поцелуя.

Она решительно высвободилась:

– Не спеши, ягненочек, сначала я хочу выпить. У тебя найдется выпивка?

– Естественно. У меня всегда найдется выпивка.

Она подтолкнула его к кровати:

– Где? Мамочка все сделает, а ты отдыхай, крутой парень.

Бутылка стояла в дальнем углу стенного шкафа. На комоде нашлось два стакана. Плеснув себе на донышко, Пру налила ему целых шесть унций и присела на кровать:

– До дна, красавчик.

С трудом выпив, он начал шарить по ней руками, но она снова оттолкнула его, потом встала, закинула его ноги на кровать, развязала шнурки и сняла с него ботинки.

– Мамочка хочет, чтобы тебе было уютно.

– У меня кружится голова. Наверное, сейчас стошнит.

– Закрой свои красивые глазки, и все пройдет.

Гленн закрыл глаза. Она расстегнула ему ремень. Потом минут пять постояла, прищурившись и пристально всматриваясь в его лицо, пока не убедилась, что он заснул. Рот у него раскрылся, дыхание стало ровным и глубоким. Пру склонилась над ним, потрясла его за плечи, позвала по имени, приблизив губы к самому уху. Ответа не последовало. Тогда она безжалостно ущипнула его за руку, после чего с бесстрастным выражением лица открыла свою сумочку, вынула сигареты и закурила. Взяв горящую сигарету, поднесла ее к тыльной стороне его кисти. Он не пошевельнулся. Пру отняла сигарету и увидела, как на руке быстро вздувается волдырь.

– Вот так-то, крутой парень, – сухо произнесла она, переворачивая его на живот и вытаскивая из заднего кармана бумажник. Семнадцать баксов. Еще двадцатка, туго свернутая и засунутая в кармашек для документов. Она переложила деньги в сумочку, подбоченясь, встала посреди комнаты с сигаретой в зубах, размышляя, с чего начать поиски. Крутые парни любят крутые шмотки.

Однако настоящий клад Пру нашла, когда встала на стул перед стенным шкафом и заглянула под стопку газет, лежавшую на полке. Когда она начала считать, у нее задрожали руки. Двести сорок баксов!

– Да он действительно крутой парень, – пробормотала она.

Чемодан нашелся только один, однако, тщательно складывая и аккуратно упаковывая брюки и спортивные пиджаки, костюмы и рубашки, Пру умудрилась засунуть в него все мало-мальски ценное. При этом она беззаботно мурлыкала себе под нос невнятные песенки. Над одним из костюмов задумалась, потом отложила его в сторону. Нечто коричневое и бесформенное. Слишком консервативно. К тому же следовало поразмыслить над тем, как, не вызывая подозрения, вынести новую фетровую шляпу, обнаруженную на полке в шкафу.

Приготовившись уходить, Пру налила себе немного виски и напоследок подошла к кровати. Гленн храпел.

– Сколько это будет стоить? – пробормотала она. – Ха! – Внезапно ее осенило, и она снова перевернула его на спину, расстегнула рубашку и, вытащив помаду, аккуратно написала «спасибо» на его широкой, мускулистой, безволосой груди. Затем выключила свет, тихонько спустилась по лестнице и вышла из дома.

Она шагала по ночной улице, громко клацала в тишине деревянными подошвами сандалий, вертела мясистыми ляжками и продолжала напевать все ту же лишенную мотива песенку, то и дело останавливаясь, чтобы перехватить тяжелый чемодан в другую руку. Чертовски тяжелая штуковина! Пру раздумывала, действительно ли его часы так хороши, как ей показалось, и правда ли что цепочка и зажигалка золотые? У этой милой девушки двадцати трех лет от роду сегодня был на редкость удачный вечер.

В среду около часа дня Гленн Лоуренс вышел на солнцепек и направился к бару Ника, преследуемый ощущением, что обозревает окружающий его враждебный мир с недосягаемых, но очень шатких высот. Солнце било в глаза, а во рту ощущался вкус желчи.

Гленн открыл дверь и вошел в бар. Два совсем юных солдатика пили пиво, уставившись в телевизор, где передавали конкурс для домашних хозяек. Гленн прошел в дальний угол бара и мрачно опустился на табурет.

Ник неторопливо подошел к нему:

– Наступило утро, и даже самые маленькие цветочки повернулись к солнцу.

– Я не совсем понимаю, дружище.

– Я терпел тебя вчера вечером. Сегодня твоя очередь. Могу ли я состряпать некую смесь, чтобы облегчить твои страдания?

– Если только в кредит.

Кустистые брови Ника поползли вверх.

– Вот как?

– Откуда взялась эта девка, Ник? Где мне ее найти?

– До вчерашнего вечера ни разу ее не видел. Она пришла одна, как видно, на промысел. Те, кто еще не лишился зрения, отшили ее.

– А я нет.

– Наверное, она напомнила тебе покойную старушку мать. К чему тебе ее разыскивать? Нашел свою единственную?

– Ник, она меня обчистила. Наверное, я привел ее домой и отключился. Деньги, вещи, чемодан, часы, зажигалка – словом, унесла все, что смогла. – Он не стал рассказывать Нику о том, что было написано у него на груди, все еще горящей от щетки. Об этом он никому никогда не расскажет.

– Такие, как она, – задумчиво произнес Ник, – как правило, действуют без зазрения совести.

– Может, стоит позвонить в полицию?

Ник отнес солдатам новую порцию пива и вернулся.

– Написать жалобу? Предпочитаю избегать всяких отношений с этими господами.

– Но она нагрела меня почти на три сотни баксов наличными, к которым нужно прибавить еще пять, если учесть стоимость барахла.

– Дорогой мой, предположим, ты обратишься к органам правопорядка. Предположим, каким-то чудом они вычислят эту скотину. Ты ее опознаешь. Ее адвокат будет напирать на то, что ты был пьян. А его клиентка помогла тебе добраться до дома, что следует рассматривать как проявление ее доброты, и удалилась, после чего, насколько можно судить, в дом проникли злодеи, которые и обобрали тебя, пока ты спал.

– Я предпочел бы найти ее самостоятельно. Увезти в какое-нибудь подходящее местечко и так обработать, чтобы чертям стало тошно смотреть на нее.

– Готов принести тебе все положенные в таких случаях извинения, старина, но с таким лицом, как у нее, можно и не начинать. Смирись со своей потерей. Будь мужчиной. Подними голову, расправь плечи.