Текст книги "Пустая ловушка"

Автор книги: Джон Данн Макдональд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)

Глава 3

С какого-то момента мысли и воспоминания потеряли связность. Только палящее солнце да периодически возникающая перед глазами машина, раздавленная в лепешку, словно чьим-то гигантским кулаком. А еще противное кашеобразное месиво в диске от колеса, которое он усердно пытался глотать. Огромные птицы, терпеливо ждущие, когда настанет их черед. Он снова метался в бреду и сквозь смутную пелену слышал собственные хрипы и крики. Потом был дождь, и была боль, и лихорадочный жар, и какие-то причудливые видения. Ему являлся Хэрри, аккуратно ступавший по камням, и под руку с ним Сильвия – оба они улыбались, а на плечах у них сидели черные грифы.

Потом что-то несло его, лежащего лицом вниз, раскачивая из стороны в сторону, – что-то с бурой лохматой гривой и маленькими копытцами. А потом была темнота, воздух, пропитанный дымом, и чьи-то крепкие жилистые руки, спустившие его, кричащего от боли, вниз.

В сознании все смешалось и перепуталось. Ллойд не воспринимал событий, ни связи между ними, ни их смысла, – только яркие обрывки, словно вспышки в мозгу, а за ними долгие промежутки черноты и полного мрака. Ему казалось, будто над ним, или даже скорее внутри его, пронесся ураган, опустошивший его дотла и умчавшийся далеко-далеко.

Повернув голову, он увидел дверной проем, через который лился солнечный свет. Он лежал на глиняном полу на чем-то мягком и шуршащем. Ему хотелось смотреть в дверной проем еще и еще, разглядывая краешек неба и возделанный горный склон. Иногда он видел людей, работающих на этом странном ступенчатом поле.

Время шло, солнце постепенно перемещалось по глиняному полу, хотя до Ллойда так и не добралось, так как село за горой. Оно не дотянуло совсем немного – Ллойду достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его лучей.

Но на это у Ллойда не было сил – тяжелые руки словно налились свинцом. Он то и дело разглядывал их – бледные, дрожащие, иссохшие. На правой ладони он обнаружил глубокую рану, левое запястье распухло и онемело, зато пальцы работали.

Время от времени он ощупывал свое лицо. Нижняя челюсть вообще не двигалась, кожу на ощупь было не узнать – твердая, задубелая, она словно принадлежала не ему. К тому же он сильно оброс. Нос на ощупь напоминал поникший бутон, а вся левая сторона лица будто отсутствовала. От зубов остались раздробленные пеньки, торчащие острыми краями.

Его хозяева – всего числом шестеро – ютились в двух крошечных комнатушках. Пищу готовили на жаровне. Старый, потертый фонарь зажигали лишь в исключительных случаях. Вместо дымохода дыра в соломенной крыше, поэтому при определенном ветре люди задыхались и кашляли. Ллойду казалось, прошло много времени, прежде чем он научился отличать их друг от друга и выделять их голоса из общего разговора. Долго ему попросту не хватало на это сил, но жизнь постепенно возвращалась к нему, мозг оживал, теперь он вслушивался в имена, ловил слова и отдельные фразы, пытался понять, кто кому кем приходится. Среди них было трое детей, мальчишки: Пепе – лет двенадцати, Армандито – лет восьми и Фелипе – лет шести. Веселые, жизнерадостные ребятишки, все как один широкоскулые и смуглые. Побуждаемые любопытством, они часто прибегали посмотреть на Ллойда и подолгу, не мигая, затаив трепет, стояли возле него.

Главой семейства был Армандо – крепкий, широкоплечий, смуглый мужчина с суровым лицом и густыми волосами, уже тронутыми сединой. Его жена и мать детей Конча была лет на двадцать—тридцать младше мужа. Эта спокойная, неторопливая толстуха иногда кормила Ллойда с ложечки жидкими супами и какой-то размазней. Осторожно поддерживая за спину, она подносила к его губам глиняную чашку с холодной водой или энергичными, уверенными, женскими движениями обмывала ему тело.

Но по большей части с ним возилась девушка по имени Изабелла. Родные называли ее просто Белла или Беллита. На вид лет семнадцати-восемнадцати, сильная, крепкая, со смуглым широкоскулым лицом, в котором улавливалось родственное сходство с лицами мальчишек, с густыми черными бровями и толстой косой, в которую она заплетала свои гладкие, блестящие, как хвост вороной кобылы, волосы. Она ухаживала за Ллойдом днем, когда остальные уходили на работу; она приносила с собой тепло солнца, запахи поля и трудового пота; нежная и мягкая, она всегда что-то напевала или лопотала, словно мать над колыбелькой младенца. Ллойд догадался, что она приходится им родственницей – Кончу она называла «тиа», а Армандо – «тио». Изабелла учила грамоте мальчишек. Она заставляла их хором зубрить нудный урок или острой палочкой выцарапывать на сухой глиняной плитке буквы.

Часто у них бывали гости, тогда дом наполнялся смехом, разговорами, музыкой и песнями. Эти люди жили в нужде, труд их был тяжел, но жизнь была наполнена ритмом любви. К Конче часто приходили другие женщины. В принесенных с собой ступках они толкли зерно и так, скрестив ноги, просиживали на полу часами. Из полученной муки, в которую они добавляли воду, иногда с лимонным соком, они делали тесто и шлепали из него лепешки «тортильи». Это мерное шлепанье сливалось с сонным жужжанием жаркого полудня и с трескотней женских голосов.

Эти люди были очень чистоплотны. Часто Ллойд слышал, как где-то совсем рядом льется вода. Они пользовались грубым дешевым мылом. Иногда Изабелла появлялась с волосами, уложенными короной, а иногда просто с распущенными по плечам. Она склонялась над Ллойдом, обдавая его запахом солнца, свежести и грубого, пахучего мыла. Порой в дверь заглядывали козы, удивленно таращась на Ллойда с порога. Осторожные тощие куры тоже наведывались, и тогда Конча, подоткнув подол широкой юбки, гонялась за ними по дому.

Первое время у Ллойда просто не находилось сил подолгу концентрировать внимание на происходящем. Короткие приливы бодрости сменялись долгим сном. Говорить он даже не пытался и совсем не видел снов.

Однако интерес к окружающему рос, и Ллойд даже пытался сделать хоть что-нибудь сам. Теперь он мог немного приподниматься, дотягиваться до миски и сам есть. Изабелла наблюдала за ним, пока руки его не слабели, не в силах удержать еду. Его угнетало бессилие, и он, лежа, принялся разрабатывать мышцы рук и ног, плечи, спину и живот и чувствовал, как те медленно набирают силу. А еще он пытался воспроизвести несколько услышанных слов. Скованная челюсть по-прежнему не работала, звуки получались утробные, шипящие. И все же ему удалось сказать «грасиас» так, что его поняли. Ответом ему были улыбки на лицах, засиявших от гордости. Он вслушивался в их речь, но пока понимал только обрывки фраз.

Инициативу взяла на себя Изабелла. В один из дождливых дней она уселась, скрестив ноги, рядом с его тюфяком – серьезная, как никогда. Ткнув себе пальцем в голову, она произнесла строгим голосом, каким разговаривала на уроках с мальчишками, – «cabeza» – и подождала, когда он повторит. Потом, взвесив в руке тяжелую косу, сказала «pelo», немного подождала и прибавила: «Pelo negro». Потом она назвала руки, ноги, плечи, глаза, нос, рот, язык, зубы, шею, пальцы, колени, уши, живот и сердце, попутно указывая по очереди на все эти части тела. Сначала Ллойд не смог повторить все дословно, но со второго раза уже не ошибался. Лицо Изабеллы сияло – она была довольна учеником.

В один из дней, когда все ушли, Ллойд отважился выползти на улицу. Он сидел, прислонившись спиною к глиняной стене, впитывая в себя солнечное тепло, смотрел на скалы и на приютившиеся на склонах долины крытые соломой хижины. Это были даже не совсем хижины, а полупещеры, так как тыльной частью они врастали в скалистый склон. Он любовался сверкающим водопадом, искрящимся миллионами крошечных брызг, над которыми переливалась радуга. Он смотрел на синий простор неба и на собственные беспомощные ноги, разглядывал свое исхудавшее тело, некогда сильное и гибкое, и слезы бессилия текли по его щекам.

Вернувшись, удивленные хозяева помогли ему добраться до тюфяка. С Изабеллой они теперь занимались каждый день и постепенно перешли к понятиям абстрактным, которые было не так легко изображать. Озадаченно уткнувшись взглядом в стену, она вдруг порывисто вскакивала и жестами принималась объяснять значение очередного слова. Ллойд смотрел, слушал, но не понимал, ему казалось, он никогда не научится этому языку. Но все произошло неожиданно в один из вечеров. Его хозяева, сидя у порога, разговаривали, и он даже не пытался вникать в их речь, как вдруг, словно кто-то нажал у него внутри некую потайную кнопку, он с удивлением обнаружил, что ему понятно, о чем толкуют эти люди. Они говорили о каком-то Роберто и о том, что ему пора снова ехать в Таласкатан. Ллойд был поражен своим открытием. Даже не понимая многих отдельных слов, он уловил смысл всего, о чем они говорили. Он даже понимал то, чему его не учила Изабелла, – видимо, многое запало в память, когда он лежал без сознания.

Отныне они с Изабеллой стали изъясняться простыми фразами. Заметив это, и остальные специально для него старались говорить медленнее. Ллойд гордился своими успехами.

Однажды, когда Ллойд сидел на земле перед домом, Армандо привел с собой какого-то человека. Они с Армандо присели на корточки возле Ллойда и долго о чем-то спорили, тыкая пальцами в его подбородок. Постепенно Ллойд понял суть их спора. Армандо считал, что челюстная кость, перевязанная сыромятным кожаным ремнем, срослась и пора снимать повязку, другой же человек, Росарио, с ним не соглашался. Они пререкались долго и в конце концов все-таки разрезали ремень, внизу почти вросший в кожу. Они искренне радовались за Ллойда, ведь теперь он мог говорить, как все нормальные люди. Разумеется, мышцы несколько атрофировались, а челюсть даже немного отвисала вниз. Поначалу Ллойд совсем не мог жевать, но мышцы постепенно укреплялись, и вскоре все наладилось.

Солнце не стояло на месте, и ночи становились заметно холоднее. Когда Ллойд спросил у Изабеллы, сколько времени прошло с тех пор, как они его нашли, и она ответила, что сегодня 17 октября, он был потрясен. Подумать только – пять месяцев и восемь дней! В тот же день он пошел, потея от напряжения и грузно опираясь на крепкие плечи Изабеллы. Он преодолел целых десять шагов. Левая нога не сгибалась, хотя и не окаменела полностью. Он мог двигать ею ценою ужасающей боли. За три дня она так распухла от бесконечных тренировок, что ему пришлось на время отложить упражнения в ходьбе. А вскоре он уже мог передвигаться без посторонней помощи, хотя и на короткие расстояния. Он казался себе непомерно высоким и неустойчивым – словно ходил по канату. Силы восстанавливались, аппетит улучшался, Ллойд начал прибавлять в весе.

До сих пор никто из его хозяев не упоминал о прошлом или будущем. Но вот в один из холодных дней к нему робко приблизилась Изабелла и, протянув что-то, спросила:

– Можно мне надеть это?

Ллойд долго не мог понять, что она держит в руке. Это было что-то из другой, прошлой жизни. Наконец он догадался, что это за предмет. Это был свитер Сильвии – темно-красный кашемировый с белым орнаментом вдоль горловины.

Ллойд спросил:

– Там есть другая одежда?

– Да. Твоя и ее.

– Теперь холодно, а она все равно мертва. Возьмите с Кончей ее одежду и носите.

– Как ее звали?

– Сильвия. Возьмите все, что там есть из одежды. Может, что-то подойдет мальчишкам. Я хочу поделиться с вами, потому что вы всем делились со мной.

Она благодарно улыбнулась.

Одежда Сильвии пришлась ей не совсем впору – юбки были длинноваты и жали в бедрах. Поначалу она немного стеснялась, но потом привыкла и гордо расхаживала в новых нарядах. Армандо же приглянулся твидовый пиджак Ллойда. Тот отлично подошел в плечах, хотя в длину доходил чуть ли не до колен.

Однажды Ллойд спросил у Изабеллы:

– Как я попал сюда?

Она задумчиво посмотрела на него, потом кивнула:

– Да, нам действительно пора поговорить. Я скажу дяде.

Разговор состоялся в тот же вечер. Дверной проем завесили козьей шкурой, растопили очаг и даже, ради особого случая, зажгли лампу. Мальчишек отправили в соседнюю комнату, а сами – Армандо, Конча, Изабелла, гость по имени Роберто и Ллойд – уселись в кружок вокруг лампы.

– Надо поговорить, – сказал Армандо, протягивая Ллойду какой-то предмет, оказавшийся его бумажником.

Не желая обижать хозяев, Ллойд даже не заглянул в него, а просто отложил в сторону и поблагодарил.

– Там тридцать четыре доллара и тысяча сто десять песо, – сказал Армандо. – Это большие деньги.

«Да, но не для Талсы и Бенни, – подумал Ллойд. – На такие деньги они не позарились, даже нарочно оставили при нем, чтобы не возникло подозрений, если машину найдут». Ллойд поблагодарил Армандо за то, что тот сохранил деньги нетронутыми.

Армандо вежливо кивнул и рассказал ему, как все было. Потом наступила очередь Роберто. История его звучала так. Роберто собирал уголь в горах, пострадавших от лесного пожара. Чтобы привезти уголь, он взял двух ослов. Бросив случайный взгляд вниз, в долину, он заметил там что-то блестящее. Всю обратную дорогу домой он гадал, что бы это могло быть, а через два дня, взяв с собой осла, спустился на дно долины. Там он нашел сеньора Ллойда, находящегося в предсмертном забытьи, и решил подождать, когда за беднягой придет смерть. Но смерть не приходила, тогда Роберто взвалил сеньора Ллойда на осла и повез домой. Роберто думал, что сеньор умрет дорогой, которая заняла семь часов, но сеньор Ллойд остался жив. Здешние жители, выросшие в горах, часто ломали кости, поэтому научились исцеляться от переломов. Как могли, они вправили сеньору челюсть, запястье и лодыжку, хотя, конечно, доктор это сделал бы лучше. Сеньор Ллойд горел в бреду, они дали ему лекарство, хотя и не надеялись, что он выживет. О вещах сеньора они не думали. Конечно, умри он, и деньги, и вещи из машины стали бы собственностью Роберто и Армандо. Это было бы всего лишь справедливо. Но смерти сеньора они не хотели и, уж конечно, не смогли бы убить его. В их краях не принято убивать людей без серьезной причины, каковой нельзя считать желание обогатиться. Поэтому они лечили сеньора, ведь не оказать помощи умирающему – это все равно что совершить убийство. Вылечить сеньора было для них делом чести. Они никогда не забрали бы себе его деньги и вещи, останься он жив. Ведь они не воры! В здешних краях нет воров. И они рады, что сеньор Ллойд выжил и теперь поправляется. Когда придет время, они завяжут ему глаза, и Роберто отвезет его в такое место, откуда он легко доберется пешком до Таласкатана. Конечно, они сожалеют, что приходится идти на такие меры – ведь сеньор Ллойд им теперь не чужой, но тайна есть тайна.

А вот теперь пришло время объяснить, почему к сеньору Ллойду не привели доктора. Сеньор, конечно, заметил, что их здесь очень мало – всего двадцать восемь человек, включая детей. Когда-то все они жили в деревне Пинал-Бланко, что за Таласкатаном. Там у них были недруги, и постепенно дело дошло до крови. На сторону врагов встали и местные власти, после чего всем им осталось только бежать из родных мест. Многие из них объявлены в розыск. Здесь же, в долине, они чувствуют себя относительно спокойно. Роберто, которого разыскивают власти, иногда ездит в Таласкатан и привозит самое необходимое. Конечно, у них есть свои трудности, ведь здесь нет ни врача, ни школы, ни церкви, зато они живут спокойно и мирно.

Некоторое время все молчали, тишину нарушил Армандо:

– Ведь у вас, сеньор Ллойд, тоже есть могущественные враги?

Это был даже не вопрос – Армандо знал, что говорил. Ухаживая за Ллойдом, они конечно же видели следы ожогов на его груди и ступнях. Теперь эти люди ждали, что он отплатит им откровенностью за откровенность.

– Да, на родине у меня есть враги. Они нашли меня здесь, в отеле в Таласкатане. Они убили мою женщину, затолкали нас в машину и сбросили с обрыва.

Лица его собеседников приобрели выражение ужаса, смешанного с изумлением и любопытством.

– Не понимаю, как вы остались живы! – не удержался от возгласа Армандо.

– Они считают меня мертвым.

Армандо поскреб подбородок и вдруг подозрительно спросил:

– Почему же тогда они не взяли у вас деньги?

– Они взяли. Много денег. Совсем не те крохи, которые вы нашли.

– Что вы теперь станете делать?

– Сначала поправлюсь, потом вернусь на родину и убью их.

Армандо и Роберто ответили ему одобрительным кивком.

– Моих врагов четверо, – уточнил Ллойд.

Роберто не сводил с него удивленного взгляда.

– Просто удивительно, как вы в таком состоянии смогли соорудить такую груду камней над телом той женщины.

– Я не хотел, чтобы она досталась грифам, – сказал Ллойд. – Эти птицы разозлили меня.

– Ну, если это была злость, то пусть берегутся ваши враги! – воскликнул Роберто. – Когда ваши раны заживут, вы, наверное, передушите их голыми руками.

– Да, передушу всех. Кроме одного. Рядом с ним я просто ребенок.

– Значит, зарежете его.

Ллойд смотрел на этих людей и вдруг понял, что до сих пор не был с ними честен до конца. А ведь они столько сделали для него! Он задумался, старательно подбирая слова, зная, как трудно будет объяснить отвлеченные понятия.

– Я расскажу, как все было. Всему причиной деньги и женщина. И здесь мне, к сожалению, нечем похвастаться.

– Вы не обязаны это рассказывать, – сказал Армандо.

– Нет, обязан. – Ллойд смотрел на Изабеллу – опустив глаза, она разглядывала сложенные замочком руки. – И деньги, и женщина... принадлежали не мне. Я присвоил их. И меня разыскали. – Он смотрел на бесстрастные лица своих собеседников. – Только в жизни не все делится на черное и белое. Присвоив деньги, я стал вором. Но эти деньги были украдены ими у других людей. Как вор я украл чужую женщину. Но я сделал это, потому что она была очень несчастна. Она не видела в жизни ничего, кроме побоев и унижения. Она просила меня увезти ее, а я искренне хотел ей счастья. Эти люди нашли нас. Они вели себя как звери со мной и с этой женщиной. Особенно с нею... А потом они убили ее. Вот почему я теперь должен убить их. Пока я не сделаю этого, я не смогу чувствовать себя человеком.

Признайся он в подобных вещах у себя на родине, его сочли бы высокопарным позером. Он даже не был уверен, что в другое время и в другом месте смог бы сам признать необходимость такого убийства. Но здесь все почему-то было ясно. Армандо и Роберто понимали его. Они никогда не стали бы говорить о тщетности и бесполезности мщения. Для этих людей месть была делом чести.

Они долго молчали, потом Армандо пожал Ллойду руку и сказал:

– Вы правильно сделали, что рассказали. Теперь вам будет легче.

Открыв бумажник, Ллойд выгреб из него все песо и положил их на колени Конче:

– Вот, возьмите. Только это не плата, а подарок. Ведь у вас большая семья. Если разрешит Армандо, я останусь у вас, пока окончательно не окрепну. Потом уйду. На эти деньги вы сможете накупить в Таласкатане много нужных вещей – одеяла, теплую одежду...

Коснувшись денег, Конча подняла глаза на Армандо. Тот одобрительно кивнул.

– Спасибо, – сказала женщина. – У нас здесь и впрямь холодные зимы.

Роберто ненадолго ушел и вскоре вернулся с огромной бутылью мескаля. Быстро достали глиняные чашки. Напиток отдавал немного лаком, немного серой и обладал поистине убойной силой. Пришел Росарио со старенькой гитарой, за ним потихоньку подтягивались остальные. Люди пели, плясали, и в конце концов Ллойд мог бы поклясться, что в крошечную комнатушку набились все двадцать восемь человек. Сам он сидел на своем тюфяке, прислонившись спиною к стене, наблюдал за общим весельем и пил все, что ему наливали. Тысяча сто песо считались для этих бедняков немалыми деньгами, так что для них это был настоящий праздник.

К нему подошла Изабелла, разгоряченная, раскрасневшаяся, присела рядом, отпила из его чашки. Ллойд взял ее за руку. Она хотела вырвать руку, но Ллойд удержал ее. Чуть отстранившись, она сидела напряженная и скованная.

– Не понравилось, что я рассказал про чужие деньги и женщину? – спросил Ллойд.

– Красивая она была? – Этот краткий вопрос почти затерялся среди всеобщего гула.

– Для кого-то, возможно, красивая.

– А для тебя?

– В свое время – да.

Ответ, похоже, ее устроил.

– Изабелла, а где твои родные?

– Здесь.

– Нет, я имею в виду твоих родителей, сестер и братьев.

– Их нет в живых, – спокойно проговорила она. – Все они погибли в той резне в Пинал-Бланко. Отец мой был вожаком. Они с Армандо братья. Мы считали себя сильными, вот и потеряли осторожность. Они пришли ночью, врывались в наши дома, жгли, грабили... В ту кровавую ночь погибло около сорока человек... Среди них мои родители, брат и две младшие сестренки. Это была давняя вражда, она началась, когда меня еще не было на свете. Знаешь, мы суровый народ – у нас воюют даже дети. Я, к примеру, получила вот это. Смотри!

Она подняла юбку, показав Ллойду длинный белесый шрам на бедре.

– А по тебе не видно, чтобы ты грустила.

– Я грущу, Ллойд. Вспоминаю и грущу. Только стараюсь не зацикливаться на этом. Ты только представь – наш дом был лучшим в деревне.

– Давно это случилось?

– Пять лет назад. Мне было тринадцать.

– А сейчас ты не можешь вернуться туда?

Она подняла на него удивленные глаза:

– Вернуться туда?! Мне, дочери Эмилиано Кальдерон-и-Вега? Единственной оставшейся в живых дочери вожака? Да я не дожила бы там и до вечера!

– Не понимаю.

– Тогда слушай. Все очень просто. Здесь нас двадцать восемь, а когда-нибудь, даст бог, будет сотня. В основном это будут молодые мужчины. Возможно, среди них будут мои сыновья. Они обязательно узнают о том, что произошло. Я сама расскажу им. Они вырастут сильными, смелыми, и в них будет много злости. Понимаешь?

– Понимаю.

– Придет время, и мы разработаем тщательный план. Мы наберемся сил и вернемся. Наши мужчины вернутся. Ты еще плохо знаешь эту страну. Здесь ничто не забывается, даже через сотню лет. Если здесь воюют, то не на жизнь, а на смерть, а полиция и армия просто бессильны. Да, мы будем воевать!.. Мы будем мстить!

– Но неужели... вы способны платить такой жестокостью?

– Да, способны, хотя, возможно, в таком обычае нет ничего хорошего. Мы бы и сейчас так поступили, если хватило бы сил. Но даже если сами мы не доживем до дня мести, за нас это сделают другие, наши дети. Конечно, мне бы не хотелось этого... А там у меня остались подруги, и сейчас они все уже замужем.

– Значит, ты тоже выйдешь замуж, родишь сыновей и воспитаешь их в ненависти к людям из Пинал-Бланко?

– Нет, Ллойд, я не выйду замуж.

– Почему?

– А ты приглядись к танцующим. Видишь среди них молодых парней? Нет! Ты видишь только женатых стариков, детей да вдов. Самый старший из мальчишек – Пепе. Когда ему исполнится шестнадцать, мне будет двадцать один. Конечно, я могла бы выйти за него, но ведь к тому времени подрастут и его ровесницы. Я уж не говорю о том, что он мой племянник. Нет, мне остается быть только тетей. Я буду тетей каждому из них, буду учить малышей, потому что сама когда-то ходила в школу, хотя и недолго. Да, я могла бы учиться, могла бы поступить в университет, а потом стать настоящей учительницей, и меня бы все уважали.

– Хорошо. Предположим, твои сородичи перебили бы врагов и прогнали их из деревни. Но разве те, в свою очередь, не могли бы тоже собраться с силами и вернуться, чтобы отомстить?

– Могли бы.

– Тогда в чем же тут смысл?

Она взяла у него чашку.

– Какой ты непонятливый, Ллойдито! Хочешь знать, в чем смысл? Да все просто как дважды два. Ведь это дело чести. Вот ты собираешься уничтожить своих врагов только потому, что должен сделать это. Разве не так?

– Так.

– Ты уничтожишь их и только тогда снова почувствуешь себя мужчиной. А через год или два придет их друг, чтобы отомстить за них. Такое ведь возможно?

– Да.

– И ты говоришь, в этом нет смысла. Но ведь весь этот год ты проживешь с гордо поднятой головой, как настоящий мужчина. Понимаешь, Ллойдито? Так неужели же в этом нет смысла? Даже если это будет не год, а всего месяц! Или неделя. Или всего короткий миг. Короткий миг истины!

– Ну, не знаю...

– Не знаешь! А я тебе скажу. Вот представь, будто ты сказал себе: я не стану их убивать. Представь, что ты побоялся, счел, что это слишком сложно и слишком опасно. Мне повезло, я остался в живых, будто бы сказал ты себе. Так чего же мне еще надо? Лучше забуду о них и буду жить спокойно. Так решишь ты. И кем ты тогда будешь? Испуганным зверьком, спрятавшимся в нору. Разве сможешь ты, гордо расправив плечи, смело ходить по улицам? Разве сможешь посмотреть на женщину или весело пировать с друзьями? Нет! Тебе всегда будет мешать страх. Ты побоишься открыто смотреть людям в глаза, а в твоих они прочтут вину и оправдание. Вот сейчас ты мужчина, потому что знаешь, что нужно сделать, и ты уверен, что обязательно сделаешь это. Сейчас твоя душа чиста и ты в ладу с самим собой. Поверь мне, это видно со стороны. Ты и выжил-то только потому, что мысль о мести придавала тебе силы. Так почему же ты не хочешь увидеть такой силы в нас? Представь, что с нами будет, если мы побоимся вернуться. Что нам останется? Бороться за жалкое существование в этом диком, малопригодном для жизни месте? Ну уж нет! А значит, нам придется тайком, украдкой разбрестись по чужим деревням, где есть врачи, школы, церкви, но где мы всегда будем чужаками. Там мы никогда не сможем прямо смотреть людям в глаза. Там наши мужчины будут кастрированы страхом, а женщины не смогут гордиться своими сыновьями. Нет, Ллойдито, для нас это вопрос жизни и смерти. Для нас это вопрос чести. Ты только попробуй понять это. – Она от возбуждения икнула и в заключение изрекла: – Lo siento mucho, pero creo estoy borracha tambien.

– Мне кажется, я понял.

– Знаешь, Ллойдито, когда-то я вычитала в одной книге умную мысль. Повторить слово в слово я не могу, поэтому скажу по-своему. Для мужчины очень важно умереть на ногах, потому что если он живет на коленях, то он не мужчина. Знаешь, Ллойдито, во мне течет две крови...

– Как это?

– Да, две крови. Испанская и ацтекская. Я хоть и не сильно грамотная, но историю немножко знаю. Мои предки испанцы были настоящими воинами, они приплыли на больших деревянных кораблях и сражались здесь с тысячами индейцев. И они захватили эту землю. Мои другие предки – индейцы – были смелы и жестоки, у них была развитая цивилизация, но они не умели воевать. Теперь понимаешь, Ллойдито, какие две крови смешались во мне? Во мне и в моем народе. Эти две крови помогут нам обрести свободу. Настоящую свободу, какую когда-то обрел и твой народ. Да, мы ведем войну, в которой и с той и с другой стороны сражаются люди отважные и достойные. Я говорю не о лидерах, не о вожаках, а о простых людях... Ладно, ты пока подумай, а я пойду потанцую и принесу тебе еще выпить. Хорошо?

Ллойд наблюдал, как она, кружа подолом юбки и разметавшимися косами, танцевала с широкоплечим Роберто. Скинув сандалии, она в такт гитаре Росарио лихо выстукивала по полу босыми ногами причудливый ритм фламенко, а собравшиеся в кружок зрители хлопали в ладоши и звонко прищелкивали пальцами.

Ллойд задумался. Две крови... От испанской лишь слабый след – в овале скуластого лица, в изогнутых дугах бровей... Кожа – цвета однопенсовой монетки, не новенькой, свежеотчеканенной, а старой, побывавшей во многих руках, поблекшей до оттенка настоящего золота. Две крови... Как тесно они перемешались за эти столетия – мексиканские пески легко впитали в себя кипящую гордыней другую кровь. На этой земле всегда обитал суровый, гордый дух, не знающий пощады, зловещая угрюмость и почти мистическое поклонение смерти. Это здесь ели сахарные черепа и маршировали с духовыми оркестрами на похоронах детей, это здесь во время праздничной рождественской службы взрывали петарды прямо под церковными сводами, это здесь простой пекарь из Монтеррея, впервые выйдя на арену к быку, безо всякого опыта, выдержки или грации мог в конечном счете добиться своей цели и собрать на Пласа Мехико пятидесятипятитысячную толпу, во всеуслышание заявив, что готов позволить своему первому в жизни быку поднять его на рога.

Несмотря на хмель, Ллойд ощущал ясность мысли. Он понимал, что никогда в жизни не смог бы так тесно сблизиться с этими людьми, завоевать их доверие, понять, чем они живут и дышат. Для этого ему пришлось научиться говорить на их языке, хотя бы даже плохо и неуклюже. Для этого ему нужно было оказаться здесь, израненному и беспомощному, и лежать много недель, вместе со здоровьем обретая понимание. Он знал, что своим выздоровлением обязан им. Эти люди умели лечить раны и с древних времен сохранили почти мистическую способность нутром чуять смерть. Теперь они знали, ради чего он выжил. Они знали, что для него это вопрос чести. Это они могли понять. Им была известна тайна взаимосвязи души и тела. Они знали, почему погиб прославленный тореадор, тысячу раз чудом уклонявшийся от смерти и все же нашедший ее на острие бычьих рогов. Поверженный в пыль, охваченный страхом и почти сверхъестественным ужасом, он, глядя на свое истекающее кровью тело, сказал: «Я умираю!..» И действительно умер от раны, вовсе не сверхъестественной, а вполне реальной.

Это они, эти люди, стояли на рассвете на вершинах пирамид и протягивали навстречу восходящему солнцу вырезанное обсидиановым ножом сердце врага, еще живое и теплое, еще бьющееся на ладони жреца. Но и те, другие предки тоже умели умирать – связанные, они гибли в огне, не ведая страха и не издав ни единого крика.

Ллойд смотрел на этих людей, и его собственная кровь казалась ему прозрачной водицей, чувства – вялыми потугами бледной, невзрачной души, злость – жалкой, мелочной досадой, любовь – просто сахарной ватой, и все его жизненные силы и соки – жидкой овеянной кашей-размазней.

Наконец он, утомленный праздником, уснул, отвернувшись лицом к стене. Он мирно спал, а рядом царило веселье – пение и пляски и бесконечные разговоры, не утихавшие до самого рассвета.

Вскоре он уже мог прогуливаться по окрестностям, подходил к другим хижинам. Всего их было восемь, не считая хозяйственных построек. Теперь ему стало легче запоминать имена людей, разбираться в запутанных семейных отношениях. Никто из местных жителей, похоже, не хотел вспоминать о страшной ночи. Все говорили только о чудесном избавлении, каждый на свой лад приукрашивая рассказ и сгущая краски. До сих пор Ллойд считал Армандо и Кончу наиболее везучими, ему казалось, они понесли меньше потерь, чем остальные. Однако позже он узнал, что у Армандо была другая семья. Его жена, взрослые сыновья с женами и детьми – все нашли свою смерть в ту памятную ночь. Конча тоже потеряла мужа и малыша, зато сумела спасти двух старших мальчиков и по пути в долину родила Фелипе.