Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 41 страниц)

– Серый! – крикнул Богдан. – Пора думать о прекрасном!

– Это о чём?

– О том, как отсюда свалить!

В этот момент внизу наконец рвануло по‑настоящему. Не Ф‑1. Сухое русло позади духов будто вспороли изнутри. Сначала один мощный удар, потом почти слитно ещё два. Над камнями поднялась серая стена пыли, кусты дёрнулись, по склону посыпался град щебня. Эхо так ударило по ущелью, что даже стрельба на секунду захлебнулась.

Богдан засмеялся.

– Попались, суки.

Кто подорвался? Те духи что были перед нами, явно обошли ловушку нашего сапера. Это точно не они. Видимо на мины нарвалось подкрепление, которое шло к душманам на помощь. Духи внизу заметались. Кто‑то кричал, кто‑то кого‑то звал, кто‑то стрелял куда попало. Их порядок сломался.

– Отходим! – крикнул Богдан. – По одному! Равиль первый!

Равиль не стал спорить. Дал длинную очередь по кустам, поднялся пригнувшись и рванул вверх, к заранее намеченной складке. По нему сразу ударили, но он успел нырнуть за камень.

– Давай! – крикнул он уже оттуда.

Богдан сменил позицию и начал стрелять чаще, прикрывая меня.

– Серый, теперь ты!

Я дал очередь по нижнему склону, поднял ПКМ и побежал. Вернее, попытался побежать. Ноги не слушались. Камни уходили из‑под подошв, ремень пулемёта бил по шее, лента без короба путалась под ногами. Казалось, что я бегу во сне, медленно, вязко, а пули вокруг настоящие.

Одна ударила в камень справа, осколок полоснул по щеке. Я даже не сразу понял. Просто стало горячо. Равиль высунулся сверху и заорал:

– Ложись, Серый!

Я упал, прокатился боком за валун. Над тем местом, где я только что был, прошла очередь. Богдан оставался ниже один.

– Богдан! Давай! – крикнул я, воткнув сошки пулемета между ближайших камней.

Он не ответил. Стрелял. Потом я увидел его. Сапёр поднялся, пригнувшись, сделал несколько шагов вверх, остановился, снова дал короткую очередь. Слишком спокойно. Слишком медленно.

– Да беги ты, дурень! – заорал Равиль.

Богдан наконец рванул. За ним сразу вспухла пыль от пуль. Он почти добежал до нас, когда споткнулся и упал лицом вниз. У меня внутри всё оборвалось.

– Богдан!

Он поднял голову.

– Камень, мать его! – зло прохрипел он.

Он пополз, потом встал на колено. Мы с Равилем одновременно схватили его за разгрузку и втянули за камни.

– Целый? – спросил я.

– Колено отбил. Жить буду. Вонючий склон.

– Звиздец ты нас напугал, – сказал Равиль. – Я уже почти расстроился.

– Не дождёшься.

Мы не стали лежать. Времени не было. Внизу снова начали приходить в себя. Пули защёлкали по камням.

Вдруг в ушах снова появился знакомый гул. Вертолёты! Они не ушли? Нас накрыла тень, воздух над нами будто придавило. Я поднял голову и увидел вертушку. Под брюхом пыль, подвески, тёмный силуэт кабины. Потом «крокодил» ударил НУРСами. Туда, откуда нас атаковали духи.

– Вперед! – Заорал Богдан.

Мы побежали вверх по складке. Теперь надо было догнать своих, пока погоню прижали к скалам вертолетчики. А это оказалось едва ли не хуже самого боя. После короткого рывка лёгкие горели. Во рту стояла кровь, хотя вроде меня никто не ранил. Ноги стали чужими. Пулемёт вдруг превратился не в оружие, а в кусок рельса, который кто‑то зачем‑то повесил мне на плечо. Равиль шёл впереди, часто оглядываясь.

– Серый, только не сдохни. Немного осталось.

– Сам… не сдохни. – Прохрипел я в ответ.

– За меня не переживай, я точно не сдохну сегодня. У меня грандиозные планы на вечер.

– Какие?

– Сходить в баню и пожрать.

Богдан хрипло засмеялся позади.

Мы поднялись до каменного зуба, ушли вправо, как велел Морозов. Там склон на несколько метров прикрывал нас от нижнего русла. Стрельба стала глуше. Потом снова ближе. Кто‑то всё‑таки продолжал идти за нами, но уже не так быстро. Сверху ударил одиночный выстрел. Сухой щелчок выстрела из снайперской винтовки.

– Свои! – донёсся голос Оздоева. – Не стреляй, пулемётчик хренов! Поднимайтесь, прикрываю.

Мы выползли к ним почти на четвереньках. Группа была метрах в ста ниже седловины. Все лежали за камнями, готовые встретить погоню, но носилки с Быковым находились дальше, под прикрытием двух здоровых валунов. Морозов сидел рядом с радистом. Увидев нас, он только коротко кивнул. Никаких «молодцы». Никаких «как дела». Не до того. Но по лицу было видно: ждал.

– Тридцать две минуты, – сказал Богдан, падая за ближайший камень. – Даже с перевыполнением.

Равиль лёг на спину и закрыл глаза. Я сел рядом, поставил ПКМ на землю и только теперь понял, что у меня трясутся руки. Мелко и противно. Я сжал кулаки, но не помогло. Встряхнувшись, я снова принялся перезаряжать пулемет.

Морозов закончил разговор и повернулся к нам.

– Вертушки через десять‑пятнадцать минут. Площадка за седловиной. Последний рывок. Крокодилы нас прикроют.

Он поднялся, поморщился от боли в руке, но тут же выпрямился.

– Всё, пацаны. Осталось чуть‑чуть. Не расслабляться.

Никто и не расслаблялся. Снизу снова донеслись крики. Потом очередь. Потом где‑то далеко, уже за соседним гребнем, глухо легли артиллерийские разрывы. Мы подняли Быкова и пошли вперед. Солнце уже вылезло из‑за гор. Оно било прямо в глаза. Внизу дымилось ущелье. Над ним кружили Ми‑24. А где‑то впереди, за перегибом, должны были сесть Ми‑8.

Я шёл, спотыкаясь о камни, с пулемётом на плече, и думал только об одном: дойти. Просто дойти до этой проклятой посадочной площадки. И желательно своими ногами.

Глава 14

До площадки мы всё‑таки дошли. Уже потом, спустя неделю, лёжа в санчасти на мягкой койке и глядя в побеленный потолок, я иногда пытался вспомнить тот последний рывок к вертолётам подробно. Но память сохранила только куски.

Пыль. Грохот винтов. Лицо Морозова, перекошенное от злости, когда он орал что‑то, перекрикивая шум двигателей. Быкова на носилках. И запах керосина.

Ми‑8 который нас забирал, сел за седловиной буквально на пару минут. Он ещё не успел полностью коснуться земли, а мы уже бежали к нему, пригибаясь под потоками воздуха. Крокодилы кружили выше, время от времени уходя в сторону ущелья и снова возвращаясь. Где‑то внизу ещё стреляли.

Меня тогда уже качало. Шея горела, тельняшка под воротником была мокрой и липкой, но я думал, что это просто кровь с рассечённой щеки течёт за шиворот. Не до себя было.

Быкова загрузили первым. Ивлев и ещё двое буквально затолкали носилки внутрь. Потом начали запрыгивать остальные. Я тоже залез внутрь, неожиданно тяжело. Поставил ногу на аппарель, и меня повело. Морозов это заметил, и дернул меня внутрь, так что я почти упал на него.

Старлей прищурился, посмотрел мне куда‑то за спину. Потом сунул руку мне под воротник и тут же вытащил пальцы в крови.

– Твою мать… Ивлев!

Санинструктор подскочил мгновенно. Только тогда я понял, что голова у меня кружится уже не от усталости. Ивлев задрал мне воротник, матюкнулся сквозь зубы.

– Осколок. На излёте вошел. Повезло дураку.

– Сам дурак, – пробормотал я.

Меня усадили прямо на пол у борта, бинтовать не стали. Ивлев достал ИПП и просто сидел рядом, прижимая свою ладонь с марлевым тампоном к моей шее. Равиль сел с другого бока, то ли чтобы меня поддержать, то ли просто, другого места себе не нашел. Я оказался зажать между санинструктором и гранатометчиком.

Внутри вертолета стоял грохот, но я видел лица парней. Кто‑то смеялся нервным смехом. Кто‑то просто сидел с закрытыми глазами. Осунувшиеся, грязные… Равиль наклонился ко мне и прокричал в ухо:

– Не везучий ты Серёга. Опять тебя духи продырявили.

– Пошёл ты. – Вяло огрызнулся я.

– Не, серьёзно. Две операции – два ранения. Ты опасный человек. С тобой рядом ходить вредно для здоровья.

Ивлев криво ухмылялся.

– У нас пулеметчики в группе вообще долго не живут. Саня два ранения получил, Серега теперь. Говорят, до этого Пашка Авдеев был, так того вообще убили.

– Да идите вы оба нахер! – Возмутился я.

Потом вертолёт тряхнуло, и разговоры закончились. Ми‑8 пошёл вниз по ущелью, почти цепляя брюхом скалы.

Дальше я помню смутно, как в тумане. Мы идем с Ивлевым по вертолетной площадке. Санчасть. Белые стены. Тот же самый капитан‑медик в очках мне что‑то выговаривает. Запах йода и хлорки. Укол. Шею стянуло бинтом. Потом я провалился в сон.

Когда я проснулся рядом сидел Равиль и жрал тушёнку прямо из банки.

– Очухался?

– Сколько я спал?

– Да почти сутки. Тебя после вертушки зашили, ты и вырубился. Я кстати тоже только недавно встал. Дрыхли все без задних ног.

– С Быковом чего?

– Нормально всё с ним. – Отмахнулся от меня грязной ложкой Равиль – Кость не задета, артерии тоже. Дырка насквозь да крови немного потерял. Симулянт, одним словом. Недели через три вернётся.

Я выдохнул.

– Морозов?

– Тоже тут. Руку ему заштопали, уже бегает и орет на всех. Ты же знаешь нашего старлея. Его проще пристрелить, чем уложить лечиться.

Я остался в санчасти ещё почти на неделю. Капитан, хозяин санчасти, крыл и меня и Морозова благим матом и категорически отказался выписывать меня раньше, хотя чувствовал я себя нормально.

– Кто тебе козлу горному разрешал на боевой выход идти с контузией легких⁈ – Орал он на меня на следующий день на перевязке – Жить надоело⁈ А если бы у тебя воспаление началось, осложнения, пневмония⁈ Если бы ты там сдох от отёка⁈ Кто был бы виноват? Морозов? А вот хрен – я! Я тебя освобождение дал от нагрузок, а ты уже на следующий день в горы чухнул! Мудак! И ты и Морозов! Будешь лежать у меня под присмотром Серёгин, пока я сам не решу, что достаточно. Уроды! Штопаешь вас, штопаешь, а вы нихера не цените. И вообще… Ты чё сержант, после каждого выхода теперь ко мне в гости решил заглядывать? Да я тебя в дурку упеку, раз тупой такой и под пули подставляешься, как нехер делать! Герой нашелся, мать твою…

Пришлось лежать. Благо было не скучно, так как лежал я в палате на этот раз не один. Легко раненых и травмированных хватало. Кто‑то руку сломал. Кто‑то контузию получил после очередного обстрела базы с гор. Повар кипятком обварился, уронив чайник на ногу. На этом фоне мой осколок в шею считался почти царапиной.

Но отношение ко мне изменилось. Я это почувствовал сразу. Даже старослужащие из других рот теперь разговаривали иначе. Без привычной снисходительности к молодому. Без подколов. Нормально.

– Это тот пулемётчик из группы Морозова.

– А, который под Мараварой был?

– Он.

Этого было достаточно. Меня уже знали, оценили и приняли. Хоть я и был молодым по сроку службы, но я уже был для них свой.

Однажды вечером в курилке ко мне подсел сержант из третьей роты. Здоровый, с медалью на груди и совершенно седыми висками, хотя ему лет двадцать максимум было. Протянул пачку сигарет.

– Будешь?

– Буду. – Не стал отказываться я.

Он помолчал, потом спросил:

– Это вы караван тогда хлопнули и пленного притащили?

– Мы.

– Говорят, вас потом чуть не зажали.

– Было дело. Наткнулись на духов при отходе. Пришлось немного пострелять.

Сержант кивнул так, будто услышал что‑то совершенно обычное, давно понятное. Одобрительно хлопнул меня по плечу.

– Нормально отработали. Меня Никита зовут, Рыжов. Заходи к нам в роту как время будет, чифирнём.

И всё. Но почему‑то после этих простых слов мне стало приятно. Наверное, потому, что говорил это человек, который сам не раз ходил в горы.

Среди парней из моего призыва я теперь вообще чувствовал себя чужим. Иногда в санчасть забегали пацаны, с которыми мы ещё недавно вместе были в Чирчике. Те самые, с кем прыгали первый раз с Ан‑2, драили казарму и бегали марш‑броски. Только теперь между нами будто несколько лет прошло.

Они ещё оставались обычным молодым пополнением, не нюхавшим пороха. Практически бесправными, в негласной иерархии этого места. Могли рассказывать о «наездах» дедов, о том, как трудно на хозработах, о том, кто сколько раз был в наряде. А я уже смотрел на всё это иначе.

Они спрашивали про горы. Про духов. Про бой. Про засаду. Я сначала пытался что‑то рассказывать. Потом перестал. Потому что понял – бесполезно. Пока сам под огнём не полежишь, всё это звучит как приключенческий роман.

Макс как‑то присел рядом с моей койкой и долго молчал.

– Чего? – спросил я.

– Да так… смотрю на тебя.

– Ну смотри.

Он усмехнулся.

– Ты изменился, Серый.

Я хотел отшутиться, но почему‑то не стал. Потому что он был прав. Изменился. Сильно. Неделю назад я ещё сам считал себя молодым. А сейчас ловил себя на том, что автоматически оцениваю людей: как идут, как держат оружие, как реагируют на резкий звук. И самое страшное – это уже казалось нормальным.

Вечером в палату заглянул Морозов. Зашел ко мне после перевязки. Рука на перевязи, в бинтах. Сел молча, закурил прямо в палате, протянул мне пачку. Я тоже закурил. Сидели, молча курили. Потом старлей посмотрел на меня внимательно.

– В горы ещё пойдёшь?

Вопрос был странный. Будто он не приказывал, а действительно спрашивал. Я пожал плечами.

– А куда я денусь? Пойду товарищ старший лейтенант.

Морозов коротко усмехнулся.

– Ну мало ли. Бывает у нас, попал в передрягу, и вроде нормально отработал, вел себя достойно, а после возвращения готов на что угодно, лишь бы снова на боевые не попасть. Таких мы с собой не берем. Нет на них надежды. Вот я и спрашиваю. Тебе круто досталось, только прибыл, и уже в два серьезных замеса попал. Но теперь я вижу, что я в тебе не ошибся. Теперь ты точно наш человек, Серёгин.

Вот и всё. После этих слов закончился тот короткий промежуток, когда я ещё мог считать себя случайным человеком в группе Морозова.

Февраль пролетел странно. Дни вроде тянулись долго, а месяц исчез почти незаметно. Санчасть, перевязки, потом я вернулся в расположение группы и постепенно, как‑то незаметно втянулся в странную, опасную, но всё же интересную жизнь отряда.

В первый раз после ранения меня на выход не взяли. Капитан‑медик лично пришёл к Морозову и устроил такой скандал, что даже старлей только молча смотрел на него исподлобья и не перебивал.

– Ещё раз увижу Серёгина в горах раньше срока, – орал капитан, – я его не в санчасть положу, а к командиру отряда отведу! И тебя туда же, Морозов! Один у меня с дыркой в шее бегает, второй с рукой на перевязи командовать пытается! Вы там что, соревнование устроили, кто быстрее инвалидом станет?

Морозов выслушал, потом спокойно сказал:

– Понял.

Но по лицу было видно, что понял он только одно: медик временно мешает работе.

Через неделю меня выписали. Ещё через несколько дней я уже снова таскал ПКМ, будто ничего не было. Шея первое время напоминала о себе, особенно если резко повернуть голову или надеть ремень пулемёта неудачно. Потом привык. К середине марта я уже почти два месяца был на базе.

За это время наша группа ходила на боевые ещё шесть раз. Не все выходы были такими, как тот под Мараварой. Иногда просто сидели в горах двое суток и возвращались ни с чем. Иногда осматривали тропы, закладки, старые стоянки, брошенные кишлаки. Иногда выходили прикрывать отход других групп. Иногда сами попадали под обстрел и лежали часами в камнях, ожидая, пока духам надоест тратить патроны.

Ещё одиннадцать раз я летал на облёты, что тоже считалось боевым выходом. Правда очень странным, и не таким сложным как пеший, но тем не менее. Полтора часа полета на вертолёте, потом на базу. Иногда так мы вылетали по несколько раз за один день.

Сидишь в Ми‑8 у борта, под ногами короб, пулемёт между коленей, ветер рвёт лицо, вертолёт идёт вдоль ущелья, а ты смотришь вниз до боли в глазах. Крыши дувалов, тропы, арыки, сады, каменные стены, козьи загоны, люди. Где караван? Где свежая тропа? Где место, с которого могут дать по вертушке?

При обнаружении подозрительного каравана или группы людей вертолеты совершали облет на малой высоте. Летчики подавали сигнал к остановке очередью из курсового пулемета перед караваном. Если караван пытался скрыться или рассредоточиться, по нему могли открыть огонь на поражение. Группа обычно состояла из четырех вертолетов: два Ми‑8 с десантом и два Ми‑24 для огневого прикрытия. Пока Ми‑24 барражировали сверху, держа караван под прицелом, один или два Ми‑8 совершали посадку неподалеку. Спецназовцы высаживались и быстро занимали круговую оборону, прикрывая досмотровую подгруппу. Я со своим пулеметом, собственно, и был всегда в группе прикрытия.

Досмотровая группа заставляла караванщиков отойти от вьючных животных или машин на безопасное расстояние и сесть на землю, потом проверяла тюки, ящики и содержимое машин. Искали оружие, боеприпасы и запрещенную литературу. Проверяли и одежду, и наличие документов у погонщиков. Если груз чист – группа быстро сворачивалась, садилась в вертолеты и продолжала облет. Если обнаружено оружие или боеприпасы, его загружали в вертолеты, а караванщиков забирали для допроса.

За все одиннадцать вылетов мы задержали всего три каравана, и все три оказались мирными. Нам так и не довелось пострелять, о чем я ни капли не сожалел.

Быков вернулся в начале марта. Приехал на БМП с какой‑то попутной колонной. Он ещё прихрамывал, но выглядел довольным и бодрым. Мы как раз сидели возле казармы, чистили оружие после очередного выхода. Равиль первым его увидел.

– О! Глядите кто вернулся! Игорёха!

Все, побросав оружие бросились к Быкову. Парни были рады его возвращению. Они обнимались, стучали друг друга по спинам, смеялись. Я тоже подошел к Быкову, хотя, по сути, знал его не долго, всего несколько дней.

– Как нога? – Спросил я, протянув ему руку.

– Здорова Серый, нормально всё с ней, залатали. И спасибо, что прикрыл меня на отходе – Больше он ничего не сказал, пожал крепко руку и обнял по‑братски.

Март начался странно. С одной стороны, стало чуть теплее. Днём солнце уже припекало, а ночью всё равно тянуло холодом с гор. С другой стороны, в группе повисло тревожное ожидание. У Равиля, Быкова и ещё у нескольких стариков оставались считанные дни до увольнения в запас.

Дембель. Слово вроде простое, а на базе оно звучало почти как название другой планеты. Равиль делал вид, что ему всё равно. Ходил, как обычно, язвил, ругался с каптёрщиком, где‑то выменял себе почти новые кроссовки, каждый вечер пересчитывал какие‑то свои трофейные мелочи и говорил, что дома первым делом будет неделю спать. Но я видел, что он изменился.

Стал осторожнее. Не трусливее – нет. Именно осторожнее. На выходах больше зря не рисковал, добровольцем на задания не вызывался, не лез туда, куда раньше полез бы просто ради любопытства или красивого жеста.

Однажды вечером я сказал ему:

– Ты что‑то тихий стал.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

– Серый, когда до дембеля год – ты герой. Когда полгода – философ. Когда месяц – начинаешь верить в Бога, приметы и черт знает во что ещё.

– Страшно?

Равиль не стал отвечать сразу. Помолчал.

– Не хочется сдохнуть под самый занавес. Вот и всё.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что это было честно.

В эти же дни Морозов начал смотреть пополнение для группы. Не официально, конечно. Официально люди у него в группе были. Как положено по штату, даже с пофамильным списком. Но на деле в боевую группу абы кого не брали. Особенно вместо тех, кто уходил на дембель.

На следующий день человек пятнадцать молодых выстроили возле полосы препятствий за расположением. Разных. Кто‑то из нашего же пополнения, кто‑то прибыл раньше. У всех лица вроде одинаковые: загорелые, напряжённые, с попыткой выглядеть спокойными. Я среди них увидел Макса.

Он стоял во втором ряду, с автоматом за спиной, смотрел прямо перед собой и делал вид, что меня не заметил.

Морозов прошёл вдоль строя.

– Кто хочет в мою группу, шаг вперёд.

Шагнули все. Равиль тихо фыркнул мне на ухо.

– Орлы.

Морозов даже не улыбнулся.

– Хорошо. Задача простая. Полная выкладка, подъём на склон, спуск, перенос ящика с боеприпасами, полоса, стрельба. Потом вопросы. Кто начнёт изображать умирающего – сразу свободен. Кто начнёт геройствовать – тоже свободен. Мне идиоты не нужны.

Они побежали. Мы смотрели. Раньше, в Чирчике, я сам был таким же. Старался показать, что могу. Дышал через зубы, терпел, смотрел на сержантов и думал: только бы не опозориться. Теперь я стоял рядом с Равилем и Быковым и замечал совсем другое.

Кто бережёт силы. Кто сразу рвёт вперёд, а через десять минут начинает шататься. Кто помогает соседу молча, без показухи. Кто, наоборот, делает вид, что не видит чужой беды. Кто держит оружие так, будто оно часть тела, а кто таскает его как неудобную палку.

Макс шёл неплохо. Не первый, но ровно. На подъёме не сорвался, на спуске не посыпался. Когда один молодой подвернул ногу и начал материться, Макс подхватил его ящик с одной стороны, помог дотащить до отметки, но не стал вокруг этого устраивать спектакль. Быков заметил.

– Твой знакомый?

– Земляк. С одного призыва, вместе в учебке были.

– Нормально идёт.

Я промолчал.

После полосы их погнали на стрельбище. Там всё стало ещё понятнее. Уставший человек сразу показывает себя настоящего. Один начал торопиться, дёргать спуск и мазать. Второй забыл сменить магазин и потом тупо смотрел на автомат, будто тот его предал. Третий, наоборот, отработал спокойно. Макс отстрелялся средне.

Равиль стоял рядом, щурился.

– Можно его взять, – сказал он вдруг.

– Кого? – спросил я.

– Твоего дружка. Не самый быстрый, зато голова на месте. В горах это важнее.

– Ты его не знаешь.

– А мне и не надо. Я на ноги смотрю. И на глаза. Глаза у него шальные. Не зассыт точно, я много таких перевидал. Он же в обороне базы стоит? Ну тогда под обстрелами бывал уже, знает, что это такое.

Потом были вопросы. Морозов спрашивал коротко. Что делать, если потерял контакт с головным дозором. Как вести себя под миномётным обстрелом. Куда смотреть на тропе. Как идти в группе ночью. Что важнее – скорость или тишина. Когда открывать огонь.

Ответы у молодых были разные. Кто‑то говорил учебными фразами. Кто‑то честно признавался, что не знает. Морозов последних слушал внимательнее, чем тех, кто сыпал красивыми словами. Когда очередь дошла до Макса, старлей спросил:

– Почему хочешь к нам?

Макс на секунду задержался.

– Не хочу на базе сидеть, товарищ старший лейтенант.

– Почему?

– Потому что сюда не за этим ехал.

Морозов посмотрел на него долго.

– Все так говорят. А потом некоторые начинают понимать, что база – место хорошее. Кормят, стреляют не каждый день, спать можно в кровати, а не на земле.

Макс молчал.

– Под огнём был?

– Да, во время обстрелов расположения отряда.

– Раненых носил?

– Нет.

– Мёртвых видел?

– Нет.

– Тогда ты пока не знаешь, чего хочешь.

Макс побледнел, но не отвёл глаз.

– Возможно.

Быков тихо хмыкнул. Морозов кивнул.

– В строй.

К вечеру список сократился до пяти человек. Макс в него попал. Ещё один крепкий узбек из охранной роты по имени Имрон, молчаливый парень по фамилии Шаповалов, худой радист которого Морозов проверял вместе с Лобановым, и один совсем молодой ефрейтор, который на вид был тихий как мышь, зато на подъёме тащил ящик с патронами так, будто он ничего ни весит.

Равиль уходил. Быков, Лобанов, Саевич и Вебер тоже. Двое из новеньких должны будут стать моими подчиненными, вместо убывающих дембелей. Люди, рядом с которыми я уже привык ходить, есть, спать, стрелять, вдруг должны были исчезнуть.