Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 41 страниц)

Морозов уже переворачивал раненого на спину.

– Жгут! Быстро! – гаркнул он мне, зажимая рану на ноге бойца руками.

Я растеряно посмотрел по сторонам. Ни жгута, ни ИПП у меня с собой не было, я вообще‑то летел в расположение новой для себя части, а не на боевой выход. Морозов выругался:

– Дебил! Жгут у него на прикладе пулемета!

Точно. Я бросился к пулемету бойца, сорвал с приклада медицинский жгут, рывком вернулся обратно и затянул его выше колена раненого. Руки скользили от крови. Саня зашипел сквозь зубы и попытался меня отпихнуть.

– Тихо лежи… – буркнул я.

Морозов тем временем быстрыми движениями располосовал ножом штанину, глянул на рану и коротко бросил:

– Ногу не оторвало, жить будет. Бок похоже не сильно зацепило. Давай Серёгин, нужно кровь остановить.

Я затянул жгут сильнее. Саня заорал уже в голос, потом стиснул зубы и только захрипел. Кровь на руках почему‑то сразу показалась очень тёплой. Даже горячей. На морозном ветру, среди камней, под свист пуль это ощущалось особенно дико. В учебке нас, конечно, гоняли по медподготовке, заставляли накладывать жгуты друг на друге, бинтовать условные раны, таскать «раненых» на плащ‑палатке. Но там под пальцами была чужая штанина, мат товарища и смех сержанта. А здесь под ладонью была настоящая живая нога, из которой толчками выходила кровь, и живой мужик, который мог через пять минут просто умереть, если мы с Морозовым ничего не сделаем.

Сверху на гребне снова послышались выстрелы, но уже одиночными. Потом раздался чей‑то торжествующий мат.

Морозов поднял голову, прислушался и зло усмехнулся:

– Всё. Дожали, сук.

Я вспомнил про ПК. Я метнулся, поднял Санин пулемет, стряхнул с него пыль и притащил обратно. Морозов кивнул на него:

– Всё, Серёгин. Пулемет на тебе. Теперь ты за двоих. Этот пока навоевался.

Я молча кивнул. Саня лежал белый как мел, но был в сознании. Он посмотрел на меня мутными глазами и попытался ухмыльнуться.

– Третий раз… выручил, бортовой… А я ведь думал, что тебя в вертолёте убили.

– Ты бы заткнулся, силы бы поберег, – сказал я. – Спасибо потом скажешь.

Морозов уже достал перевязочный пакет и бинтовать раненого.

– Серёгин, паси вверх. Только наших не постреляй случайно.

Я занял позицию прямо возле раненого, направив свой ПКМ вверх, и положив рядом ПК раненого и поймал себя на странной мысли. Ещё час назад я даже и подумать не мог, что так скоро буду лежать среди афганских камней, весь в чужой крови, с двумя пулемётами, прикрывая подбитый вертолёт и раненого спецназовца, пока где‑то наверху добивают духов.

Глава 3

Солнце к этому времени уже уходило за гребни. В горах темнело резко, без долгих городских сумерек. Только что камни были серо‑жёлтые, пыль висела в воздухе золотистой мутью, а через полчаса всё вокруг стало синеватым, холодным и каким‑то мрачным. Вертолёт стоял всё там же, нелепо присев на площадке у сухого русла. Двигатели уже заглушили, лопасти неподвижно провисли в воздухе, и от этого стало тревожнее. Пока они молотили, казалось, что машина живая. Теперь Ми‑8 выглядел раненым зверем, которого бросили посреди камней.

Борттехник с экипажем возились у хвостовой балки и открытых панелей. Иногда оттуда доносился мат, металлический лязг и короткие команды. Егорыч пару раз пробегал к кабине, таскал какие‑то ключи, потом снова исчезал за фюзеляжем.

– До утра не уйдём! – наконец крикнул он Морозову. – Запчасть нужна! Привезут с базы – заведём. На соплях можно было бы рискнуть, если совсем край. Но сесть потом где‑нибудь мордой в камни – удовольствие на любителя. Запчасти утром привезут. А сейчас только молиться, чтобы духи вторым заходом не пришли!

Капитан с перевязанной кистью к тому времени уже спустился с гребня. Лицо у него было серое от пыли. За ним подтянулись остальные. Двое тащили трофейные автоматы и какой‑то мешок, ещё двое волокли по камням пустую трубу от миномёта и плиту от него же. Ещё минут через десять вернулись остальные, с трофейным ДШК и лентами для него.

– Чисто, – коротко сказал капитан Морозову. – Миномёт взяли, ДШК тоже. Двенадцать духов положили. Трое пытались уйти – не ушли. Сейчас доложу командиру, обрадую.

Морозов кивнул.

– Наши?

Капитан посмотрел на Саню и поморщился как от зубной боли.

– Один тяжёлый. У Ромки шапку пробило навылет, башка целая. Повезло дураку.

– Он у него бронированная товарищ капитан, пуля отрикошетила просто, – отозвался кто‑то сверху.

Несколько человек нервно засмеялись. Морозов и капитан тоже. Всех отпускало напряжение боя. Капитан присел рядом с Саней.

– Живой?

Саня открыл глаза и попытался поднять руку.

– Живой, товарищ капитан. Только нога болит сильно.

– Это потому, что она пока у тебя есть, – сказал капитан. – Радуйся.

Потом он повернулся ко мне.

– Ты его два раза с того света за шкирку вытащил. Сначала у валуна, потом после гранаты. Ещё бы одну кинули и точно бы добили, если бы ты по гребню не отработал. И высадку держал хорошо.

– Это он расчет ДШК положил – прохрипел Саня – Считай всех нас спас.

Я пожал плечами, но бронежилет тут же больно потянул грудь.

– Я просто стрелял, товарищ капитан.

– Все просто стреляют, – сказал он. – Только одни попадают куда надо и когда надо, а другие воздух греют.

Саня слабо ухмыльнулся.

– Бортовой злой попался. Хорошо, что теперь штатные стрелки с вертолетчиками летают.

– Какой ещё штатный? – спросил Морозов зло. – Не штатный он.

Капитан поднял бровь.

– А кто?

Морозов посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему вечер, сам сломал вертолёт и вообще, всё что произошло из‑за меня случилось.

– Молодой сержант из пополнения. Сегодня прилетел. Даже до части добраться не успел.

Наступила пауза. Спецназовцы, стоявшие рядом, уставились на меня уже совсем другими глазами.

– В смысле из пополнения? – переспросил РПГшник.

– В прямом, мать его, смысле, – сказал Морозов. – Из учебки. Молодой сержант. Его вообще надо было выгрузить на базе вместе с остальными.

Саня повернул голову ко мне и даже привстал на локте, но тут же зашипел от боли.

– Ты что, не бортстрелок?

– Нет, – сказал я.

– А какого хрена ты тогда у пулемёта делал?

Я посмотрел на Морозова, потом на Егорыча, который как раз проходил мимо с каким‑то грязным железным кронштейном в руках. Егорыч услышал вопрос и остановился.

– Я его оставил, – сказал он. – Времени не было с ним разбираться и отстегивать. Парень во время первого обстрела не обосрался, вот я и решил, что нормально.

– Нормально? – Морозов аж повернулся к нему. – Необстрелянного и не опытного бойца на бортовом пулемёте оставил на боевой операции? А если бы он этот ДШК не смог загасить, растерялся бы?

– Справился же – спокойно ответил Егорыч. – Все живы. Ну почти. Значить всё нормально.

– Я тебя потом отдельно убью, – пообещал Морозов.

– В очередь, сразу после зампотеха будешь. Он тоже меня сегодня убить обещал – сказал Егорыч и пошёл дальше.

– Молодой сержант, значит, – сказал капитан, снова посмотрев на меня. – Ну, сержант, поздравляю с первым боевым выходом. Ты у нас теперь в отряде рекордсмен, обычно мы молодых раньше, чем через месяц‑два на боевые не берем, а ты даже сапогом на территорию базы наступить не успел. А так молодец, хорошо воевал.

Саню перетянули к вертолёту на плащ‑палатке. Морозов ещё раз подтянул жгут, записал карандашом время прямо на куске обертки от ИПП и сунул его под резинку. Пулеметчик держался, но лицо у него стало совсем белым, губы посинели. Кровь всё равно проступала через бинты тёмными пятнами.

Час спустя со стороны базы послышался далёкий рокот. Второй Ми‑8 шёл низко, осторожно, под прикрытием Ми‑24 которые нарезали круги выше, как злые железные птицы. На этот раз никто не расслабился. Все легли по секторам. Я тоже вжал приклад в плечо и повёл стволом по склону, ожидая, что сейчас опять где‑нибудь мелькнёт вспышка.

Вертолет сел быстро, почти без задержки, подняв вокруг такую пыль, что нас опять накрыло с головой. Лопасти гнали по земле каменную крошку, окровавленные бинты, сухие стебли, пустые гильзы. Из него выскочили двое санитаров, офицер и группа до зубов вооруженных бойцов. Десять человек. Они шустро разгрузили несколько ящиков и тоже разбежались по склону, занимая позиции. Очевидно командование базы усилило группу капитана перед предстоящей ночёвкой в горах.

Саню подхватили, переложили на носилки и потащили к борту. Второй вертолёт забрал раненого и сразу ушёл. Мы остались.

Ночь должна была пройти здесь. Усиленную группу раскидали по секторам. Часть ушла выше, к гребню. Двое легли у русла. Экипаж занял оборону вокруг подбитого Ми‑8. Трое из вновь прибывших шустро вскрыли ящики и цинки и начали набивать пулеметные ленты, укладывая их в пустые короба. Мне Морозов приказал вернутся с пулемётом к тем камням, откуда простреливался левый склон.

Я поднялся, чтобы забрать ПКМ, и тут грудь будто сжало обручем. Воздух снова пропал. Я присел на камень, пытаясь вдохнуть, но вдох вышел коротким и рваным. Перед глазами поплыли тёмные точки. Морозов это тут же заметил.

– Серёгин?

– Нормально, – выдавил я.

– Что нормально?

– Ударило просто. В бронежилет.

Морозов замер. Потом присмотрелся, увидел порванную ткань, смятую пулю.

– Ты раненый, что ли⁈

– Да не раненый… Плита выдержала.

– Твою мать! – взорвался он. – Тебе в грудь прилетело, а ты молчал⁈

– Так стрелять надо было.

– Стрелять надо было, – передразнил Морозов. – А потом сдохнуть тихо за камнем, чтобы никому не мешать? Умный какой нашёлся! Где тебя зацепило?

– Ещё в вертолете, когда я по ДШК стрелял. Чуть поболело, а потом как будто прошло, а вот сейчас прихватило что‑то.

– Это ты на адреналине был. То‑то я думаю, чего это Саня говорил, что думал будто тебя в вертолёте убили… – Выдохнул Морозов.

Рядом замолчали все, кто слышал наш разговор. На меня смотрели и набивающие ленты бойцы, и экипаж вертолета. У борттехника от удивления аж рот открылся, он мгновенно побледнел, не отрывая взгляда от бронежилета, который перед вылетом сам же мне выдал.

Морозов сорвал с меня жилет почти грубо, но тут же стал действовать аккуратнее. Под тельняшкой на груди уже расползался огромный тёмно‑синий синяк, в центре почти чёрный. Кожа вздулась, каждый вдох отдавал болью. Он нажал пальцами сбоку. Я зашипел.

– Рёбра, возможно, треснули. Повезло тебе, что зима и на тебе бушлат был – сказал Морозов уже тише. – Дыши.

– Дышу.

– Глубже.

Я попытался вдохнуть глубже и едва не согнулся пополам.

– Ясно. Герой хренов. Чего молчал то? Надо было тебя тоже на вертолете в госпиталь отправить. Заброневая травма, контузия, возможен перелом ребер. – Морозов посмотрел на меня и замахнулся рукой – Как дал бы тебе…

– Не надо, товарищ старший лейтенант, – осторожно сказал я. – Мне уже сегодня дали.

Кто‑то рядом тихо фыркнул, но сразу замолчал, поймав взгляд Морозова.

– Шутник, – процедил он. – Сейчас я тебе пошучу.

Он позвал одного из вновь прибывших санитаров, но тот только быстро осмотрел грудь, потрогал рёбра, заставил меня несколько раз вдохнуть и поморщился.

– Перелом может быть, может сильный ушиб. На ощупь без рентгена не скажу. Лёгкое вроде не пробито, крови изо рта нет, дыхание есть. Но таскать тяжести и бегать ему сейчас нельзя. – Санитар посмотрел на уже тёмное ущелье, потом на место, где стоял ушедший вертолёт. – Отдельно за ним ночью борт не погонят. А так до утра дотянет. Забинтовать, обезболить, и пусть сидит.

Меня усадили за камень, заставили снять верхнюю одежду и туго перебинтовали грудь. Когда бинт затянули, я сперва хотел выругаться, но воздуха не хватило. Боль стала резкой, зато грудную клетку будто стянуло обручем, и дышать стало как будто даже легче. Кстати ни какого обезболивающего мне так и не дали…

– Сидишь на позиции. Пулемёт рядом. Стреляешь только если реально полезут. Понял? – Инструктировал меня Морозов.

– Понял.

– Так точно надо отвечать, балбес!

Он поставил меня чуть ниже прежнего камня, туда, где был хороший сектор по левому склону, но можно было сидеть, опираясь спиной на валун. ПКМ устроили на сошках передо мной. Рядом положили два короба с лентами.

Через несколько минут ко мне подсел гранатомётчик из первой группы. Он снял шапку, вытряхнул из неё пыль, снова надел и устроился справа, за соседним камнем. Рядом положил РПГ, автомат и две гранаты в подсумке.

– Равиль, – сказал он негромко.

– Серёга.

– Да я уже слышал. Ты тут уже знаменитость.

Голос у него был спокойный, хрипловатый. В темноте лица почти не было видно, только нос, скулы и блеск глаз. Движения у бойца были неторопливые, привычные. Не суетился, не дёргался от каждого шороха.

– Давно здесь? – спросил я.

– Достаточно. До приказа два месяца осталось.

– Домой скоро, значит.

– В Афгане «скоро» лучше не говорить. Тут за два месяца можно три раза домой в цинке уехать.

Мы помолчали. Ночь опустилась окончательно. Горы вокруг стояли чёрными стенами. Где‑то далеко, со стороны базы, иногда бухало – то ли ещё работали по точкам откуда велся обстрел, то ли пристреливали склоны на всякий случай. Над нами висели звёзды, яркие, холодные, какие в городе редко увидишь. Красиво было. Равиль поёрзал, удобнее устраиваясь за камнем.

– Грудь сильно болит?

– Терпимо.

– Значит, сильно. Когда терпимо – говорят «нормально». Когда совсем хреново – говорят «терпимо».

Я усмехнулся и тут же пожалел. Рёбра отозвались так, что в глазах потемнело.

– Не смеши.

– Не буду. Слушай лучше. Раз уж ты к нам так резво попал, понимать должен, куда прилетел.

Он говорил тихо, спокойно, без желания напугать. Просто как старший объясняет младшему, где тут сортир, где столовая, а где курилка.

– Отряд у нас молодой. В том году нас только в афган перебросили. Работать начал недавно, и начало было такое, что до сих пор как вспомню, так вздрагиваю. Мараварское ущелье слышал?

– Нет.

– Услышишь ещё. Там наши крепко попали. Очень крепко. В первом же большом выходе целая рота легла. Не вся сразу, конечно, но по итогу – почти как целая. Тридцать один человек. После этого отряд два месяца почти на боевые не ходил. Сидели на базе, приходили в себя. Командование перетряхнули. Кого сняли, кого заменили. Потом начали уже потихоньку работать, но уже по‑другому. А вообще тут полная жопа, до границы с Пакистаном всего пятнадцать километров, кругом горы, караванных троп полно. Мы даже в город выйти не можем. Если туда кто‑то из офицеров едет, то под прикрытием брони и с охранением. Могут прямо в городе подстрелить.

– Тридцать один человек… – Я нервно сглотнул слюну – Много, но это не рота, это взвод.

– Рота – Отрезал зло Равиль – У нас всего три роты разведки, в каждой по три группы, а в группе всего двенадцать – четырнадцать человек. Так что рота.

– Почему такой маленький состав отряда? – Удивился я.

– Почему маленький? – Переспросил гранатометчик – Управление, три роты разведки, рота оружия, группа связи, инженерно‑саперный взвод, зенитно‑артиллерийский взвод, взвод материального обеспечения, медчасть, экипажи БМП. В каждой роте у нас по одиннадцать машин, а всего БМП наверное штук шестьдесят наберется, но мехводы и стрелки как ты понимаешь на выходы почти не ходят, прикрывают нас иногда как огневые точки с дорог, так что именно разведчиков в ротах всего чуть больше тридцати бойцов наберётся. На пятьсот рыл. В выходы ходят всего несколько сводных групп. В роте обеспечения больше ста тридцати человек, в роте оружия больше сотни, да и так, по мелочи ещё сотни полторы наберется.

Он замолчал, прислушался к темноте, потом продолжил:

– Сейчас работаем активно. Облёты, засады, блоки, досмотры, караваны. Но молодых сразу туда не тащат. Обычно. Сначала несколько недель на базе гоняют. Стрельба, горная, связь, мины, медицина, ориентирование. Потом ставят на высотные посты вокруг базы. Чтобы к горам привык, к ночи, к обстрелам. Потом уже смотрят, кого брать.

– А мне значит сегодня повезло? – усмехнулся я.

– А тебе повезло, – тоже рассмеялся Равиль. – И Саньку повезло, что ты с нами был. Ты справился и справился не плохо.

Где‑то выше скрипнул камень. Мы оба сразу замолчали. Я упёрся щекой в приклад, Равиль плавно подтянул автомат. Несколько секунд мы всматривались в темноту. Потом сверху тихо свистнули два раза. Равиль ответил одним коротким щелчком камешка о камень.

– Наши меняются, – пояснил он.

Я выдохнул осторожно.

– Часто базу обстреливают?

– Бывает. Миномёты, РСу, ДШК, снайпера с дальних склонов. Иногда просто пакостят, иногда серьёзно накрыть пытаются. От обстрелов и на боевых у нас стабильно кто‑нибудь выбывает. Месяц хороший – один погибший. Плохой – три‑четыре. Раненых больше. Очень много раненых. У нас половина отряда либо уже шитая, либо с контузией.

Он сказал это буднично, как будто про простуду и насморк рассказывал.

– Весёлое место, – сказал я.

– Оборжаться.

Равиль достал из кармана сухарь, отломил половину, протянул мне. Я взял, хотя есть не хотелось. Просто в армии, если тебе дают еду, отказываться глупо.

– Деды у вас сильно молодых гоняют? – спросил я после паузы.

Равиль тихо хмыкнул.

– Тут все с оружием. И все на взводе, уставшие. Попробуй кого‑нибудь ночью в горах начать строить просто потому, что он молодой. А он тебе потом в бою спину прикрывать должен. Так что дурь есть, но не такая.

– А какая?

– Молодых гоняют. Сильно. Подготовка, наряды, хозработы. База ещё строится, работы выше крыши. Камни таскать, мешки, воду, дрова, разгрузка, погрузка, капониры строить, землянки, склады. Старики больше по боевым и постам, молодые больше вкалывают на базе. Но если молодой на выходе показал, что не тряпка, его уже просто так не трогают.

Он повернул голову ко мне.

– Тебя, думаю, не тронут.

– С чего бы?

– С того. Ты Саню спас. Он у нас не последний человек. И группу прикрыл. И ДШК загасил. И раненым воевал, не ныл. Теперь если какой‑нибудь старик решит на тебе самоутвердиться, наша группа ему объяснит, что он не прав.

– Прямо так?

– Прямо так. У нас просто. На базе можешь быть молодым, салагой, кем угодно. Но если в бою ты сделал дело, это запоминают. Быстро.

Я снова посмотрел на чёрный склон. В темноте всё казалось ближе. Каждый камень мог быть человеком, каждая тень – стволом. Рёбра ныли, грудь жгло под бинтом, а пальцы ещё помнили тёплую кровь на Саниной ноге.

– А ты чего такой разговорчивый? – спросил я.

– Чтобы ты не заснул.

– Я от боли не засну.

– Все так говорят. Потом мордой в пулемёт клюют.

Он немного помолчал.

– И ещё потому, что ты мне понравился, сержант. Глаза бешеные, руки трясутся, но делаешь. Это лучше, чем когда наоборот: морда спокойная, а делать ничего не может.

Я тихо усмехнулся.

– Спасибо, наверное.

– Не за что. Только запомни: здесь первые дни самые опасные. Молодой или дёргается, или наоборот думает, что уже всё понял. Ты сегодня много сделал, но не вздумай решить, что стал горным волком.

– Не решил.

– Вот и хорошо. Горы таких быстро лечат. Иногда насмерть.

Сверху снова тихо прошёл шорох. На этот раз наш боец спускался к вертолёту, пригибаясь и осторожно ставя ноги. Передал Морозову что‑то шёпотом, тот кивнул и пошёл проверять посты. Когда проходил мимо нас, остановился.

– Как грудь?

– Нормально, товарищ старший лейтенант.

Равиль тихо фыркнул. Морозов посмотрел на него, потом на меня.

– Значит, плохо. До утра дотянешь?

– Дотяну.

– Смотри у меня. Равиль, глаз с него не спускай.

– Есть, – спокойно ответил Равиль.

Где‑то далеко в горах протяжно завыл шакал или собака. Звук прошёл по ущелью неприятно давя на уши, будто кто‑то провёл ножом по стеклу. Я поудобнее устроил ПКМ, насколько позволяли рёбра, и снова посмотрел на звезды. Первая моя ночь в Афганистане только начиналась.

Глава 4

Ночь прошла тяжело и мучительно. Адский холод, ледяной ветер, грудь болит, ни вздохнуть ни пернуть, как говорится. Я почти не спал при перелете из Союза, и сейчас глаз не сомкнул, так что к утру голова у меня была как чумная, соображал я уже туго.

Равиль время от времени проверял как я себя чувствую, разговаривал со мной, подбадривал, но это помогало мало. Чувствовал я себя плохо.

Едва небо начало сереть, и уже можно было разглядеть окружающие нас склоны, в небе снова послышался гул вертолетов. Знакомый Ми‑8 заходил на посадку, а над ним уже привычно крутились хищные силуэты охранявших его «Крокодилов».

На этот раз все встретили вертолеты без суеты. Посты остались на местах, стволы смотрели по склонам. Ми‑8 сел метрах в пятидесяти от нашего подбитого, подняв облако холодной пыли. Из него высыпали техники, двое бойцов прикрытия и офицер в замызганном бушлате. Техники сразу потащили к Егорычу ящик с запчастями, длинный свёрток и инструмент. Егорыч встретил их нервно и недовольно. Даже с моей позицчии было слышно как он ругался.

– Вы ещё к обеду бы прилетели! – орал он, хватая ящик. – Тут, между прочим, не парк культуры!

– Сам машину сломал в этой жопе, так что не звизди ради бога! – огрызнулся один из техников.

– Это мне духи сломали, умник!

– Вот на духов и ори!

Они ругались, но работали быстро. Через минуту вокруг хвостовой балки уже лежали инструменты, снятая панель, грязные тряпки и какие‑то железки. Один техник залез почти по пояс в открытый люк, второй подсвечивал фонарём. Егорыч стоял рядом и давал ценные указания. Через несколько минут он достал техников так, что его пару раз просто послали матом, а потом и вовсе отодвинули плечом.

Я сидел за своим камнем и смотрел на это как через мутное стекло. От усталости всё казалось немного нереальным. Люди ходят, ругаются, чинят вертолёт, «Крокодилы» кружат сверху, а я сижу среди камней с перебинтованной грудью и думаю только о том, как бы вдохнуть так, чтобы не хотелось материться.

Равиль присел рядом.

– Держишься?

– Держусь.

– По лицу не видно. – Он вздохнул – Ладно скоро уже нас увезут отсюда. У тебя какой размер ноги?

– Сорок третий – Ответил я удивленно – А что?

Он усмехнулся, ничего не ответил, просто вдруг поднялся и отошёл к мешку, что вчера притащили бойцы из‑за гребня и который всю ночь лежал у подбитого вертолета. Через минуту он вернулся ко мне с каким‑то узлом.

– На, – сказал он и бросил его мне на колени. – Вроде твой размер.

Я машинально развернул. Сверху лежала разгрузка – выцветшая, но крепкая, с кучей подсумков под магазины и гранаты. Под ней – пара серых кроссовок «Адидас». Не новых. Совсем не новых. Подошва уже потертая, шнурки разные, на одном носке даже засохшее бурое пятно, которое я предпочёл не разглядывать. Я поднял глаза.

– Это что?

– Подарок от коллектива, – невозмутимо сказал Равиль. – Твоя доля трофеев.

– Очень щедро, – сказал я, кривясь и двумя пальцами поднимая кроссовок. – Особенно обувь. Прямо мечта.

Равиль усмехнулся.

– Не морщись. Да, снято с духов. И разгрузка, и тапки. Отстираешь на базе.

– Спасибо, успокоил.

– В Асадобаде, Серёга, тебе нормальную обувь никто не выдаст и на базаре её не купить. Здесь не Кабул. На складе только сапоги, ботинки, кирза одна, да и то вечно не по размеру. Про выход в город я тебе тоже уже говорил. А в горы в сапогах или ботинках лазить летом – это проклясть всё на свете уже через час.

Я посмотрел на свои ещё почти новые прыжковые ботинки.

– Зимой в них вроде нормально.

– Зимой – да. Пока снег, пока холодно, ещё терпимо. А вот когда жарить начнёт, ты в них сдохнешь. Нога мокрая, они тяжёлые, дубовые, скользят на осыпи, по камням. Все старики в горы в трофейной обуви ходят. Кто в кроссовках, кто в кедах, кто вообще в каких‑то пакистанских тапках. Лишь бы лёгкое и цепкое.

Он взял у меня один кроссовок, постучал подошвой о камень.

– Видишь? Мягкая. На камне держит лучше. И оба тапка весят как полсапога.

– А если развалятся?

– Значит, новые с другого духа снимешь, – спокойно сказал Равиль.

Я невольно хмыкнул.

– Отличная система снабжения.

– Лучшая из доступных.

Он кивнул на разгрузку.

– А это вообще вещь. Лифчик. Китайский Чи‑Ком. Ты не смотри что у него бобышки деревянные, зато они расстегиваются бесшумно. Подсумки удобные, всё под рукой. Магазины, гранаты, сигналы, ИПП. Наши штатные подсумки по сравнению с ним – полное говно. К тому же мы броники с собой в горы обычно не берем, а это дополнительная защита, магазины на груди расположены. Я себе такую ещё летом взял. А эту вчера один бородатый щедрый человек нам подарил вместе с миномётом.

Я снова посмотрел на разгрузку. Ткань потёртая, но действительно добротная.

– И что, мне теперь в трофеях ходить?

– А ты думал, тебе тут парадку выдадут? – Равиль сел рядом. – Слушай, молодой. Здесь если вещь работает – всем плевать, откуда она. Трофейный нож, трофейный фонарь, трофейная обувь или спальник, китайская разгрузка, афганский шерстяной платок – всё идёт в дело. Красота здесь в другом измеряется. Вернулся живой – уже красавец. На построения конечно лучше кроссовки не надевать, а так, по базе ходить и на выходы – самое то.

Я покрутил кроссовок в руках.

– Ладно. Спасибо.

– Не за что. Ты Саню вытащил и нас хорошо прикрыл. Пацаны запомнили. Это тебе, считай, авансом за нормальную службу.

Он уже хотел подняться, но остановился и добавил:

– И ещё. Если кто из стариков увидит на тебе это – лишних вопросов не будет. Поймут, что ты не просто с автобуса слез.

Я посмотрел на него внимательнее.

– То есть это не только обувь?

– Конечно не только обувь, – усмехнулся Равиль. – Это пропуск в нормальную жизнь на базе, дурак.

С этими словами он ушёл помогать грузить трофейный ДШК. Я ещё пару секунд сидел, глядя на китайскую разгрузку. Потом аккуратно свернул её и вместе с кроссовками засунул в вещмешок. Странное было ощущение. Будто за одну ночь мне выдали не просто чужие обноски, а какой‑то первый, очень кривой, но всё же билет в эту новую жизнь.

У хвоста вертолёта тем временем уже кипела работа. Егорыч ругался, техники лезли в открытую панель, что‑то стучали, подтягивали, меняли. Через полчаса дали пробный запуск.

Двигатели взвыли, лопасти пошли по кругу. Все пригнулись, внимательно следя за хвостовой балкой. Машина дрожала, но держалась.

– Нормально! – наконец заорал Егорыч. – Жить будет!

Началась эвакуация. Трофейный ДШК, автоматы, миномёт, короба, мешки – всё быстро грузили в оба борта. Я поднял свой ПКМ, скривившись от боли, собираясь тащить его к вертолёту, но Егорыч оказался рядом и протянул руку.

– Давай сюда, это моя игрушка.

Я посмотрел на пулемёт. За прошлый день и ночь я к нему как‑то даже привык. Глупость, конечно, но после всего, что случилось, отдавать его было жалко.

– Забирайте, – сказал я и передал ПКМ.

– Жалко расставаться? – хмыкнул он.

– Есть немного.

– Ничего. Ещё наиграешься. Тут таких игрушек хоть жопой ешь. Броню тоже снимай, такая полезная вещь в хозяйстве пригодится. Я теперь без него за бортовой пулемет точно не встану.

Он забрал ПКМ, всё выданное мне до этого имущество, бегло проверил и пошёл к борту. А чуть в стороне уже спорили Морозов и капитан.

– В госпиталь Серёгина надо.

– Да какой госпиталь? Он ночь высидел, не отключился.

– Рёбра у него.

– Санчасть базы справится. Если врач скажет – потом отправим.

Меня подозвали.

– Серёгин, – сказал капитан. – Сам как?

– Хреново, товарищ капитан.

Морозов аж брови поднял.

– Во, уже прогресс. Учится говорить правду.

– Но жить буду, – добавил я.

Капитан кивнул.

– Значит, летишь с нами на базу. Там в санчасть сразу. Госпиталь пока отменяется.

– Есть.

Погрузка закончилась быстро. Я забрался в салон уже без пулемёта, с перебинтованной грудью, с китайской разгрузкой и трофейными кроссовками в вещмешке. Напротив, сел Морозов, мрачный как грозовая туча. Рядом у двери устроился Равиль. Капитан и второй офицер, прибывший вчера с подкреплением для охраны подбитого вертолета загрузились в другой борт.

В этот раз никакого интереса к полёту у меня уже не было. Ни посмотреть вниз, ни понять, куда летим. Хотелось только одного – чтобы это всё поскорее закончилось. Каждая вибрация отдавалась в грудной клетке болью. Вчера мне так хреново не было. Я даже бегал и прыгал, а сейчас совсем расклеялся. Машину трясло, лопасти били по воздуху, корпус подрагивал, а у меня на каждом таком рывке внутри будто кто‑то ножом шевелил между рёбер.

Я попробовал устроиться удобнее, но Ми‑8 и слово «удобнее» вообще разные вещи. Лавка жёсткая, рядом сидят обвешанные оружием и снаряжением парни, ящики и всякое стреляющее железо под ногами. Такое впечатление, что в Советской армии вообще все летательные аппараты делают специально, чтобы пассажиры не расслаблялись и не забывали, что они военные и должны нести все тяготы и лишения армейской службы. Тот же Ил взять, там тоже «всё для людей».

Равиль наклонился ко мне, прокричал прямо в ухо:

– Терпи! Недолго осталось!

Я кивнул. Что отвечать? Терпеть – это как раз было единственное, что от меня сейчас требовалось.

За круглым иллюминатором проплывали серые, холодные склоны. Кунар тянулся внизу тонкой мутной лентой. Где‑то в стороне шли «Крокодилы», временами мелькая за стеклом короткими чёрными тенями. Вроде всё красиво, наверное, если смотреть свежей головой. А у меня картинка то расплывалась, то собиралась снова. Несколько раз я вообще ловил себя на том, что проваливаюсь в какую‑то вязкую дрему на секунду‑другую, а потом просыпаюсь от боли, когда вертолёт очередной раз тряхнёт.

Полёт длился совсем не долго, буквально минут пятнадцать, но мне показалось – полжизни. Когда наконец машина начала снижаться, я сначала даже не понял. Просто шум моторов изменился, салон качнуло, лица вокруг чуть оживились.

– Прилетели, – бросил Равиль.

Я повернулся к иллюминатору и увидел базу. Вчера я её тоже видел сверху, но тогда она тонула в дыму и пыли, поднятой разрывами мин, а я был весь на нервах. Сейчас же база лежала передо мной как на ладони и ничего не мешало её как следует рассмотреть.

Первое впечатление – пыль и камень. Просто кусок выжженной земли, зажатой между двумя реками и горами, обнесённый несколькими линиями колючки и каменными стенками. По периметру – мешки с песком, огневые точки, окопы, какие‑то укрытия. Внутри – россыпь низких строений: модули, палатки, кунги, сараи из фанеры и жести, несколько БМП в капонирах, артиллерийские и зенитные позиции, груды ящиков, бочки. Всё пыльное, серо‑жёлтое, словно базу не строили, а просто накидали как попало в кучу того, что под руку попалось.

И люди. Много людей. Кто‑то бежал к нашей площадке, кто‑то рыл землю как крот, кто‑то стоял у окопов с автоматами. Всё двигалось и жило.

Ми‑8 сел жёстко, хлопнув шасси о грунт. Пыль поднялась такой стеной, что в иллюминаторе ничего не стало видно. В салон тут же ворвался ледяной ветер вперемешку с песком и керосиновой гарью.

– Выгружаемся! Быстро! – гаркнул кто‑то.

Все зашевелились сразу. Трофеи, ящики, оружие, мешки – всё пошло наружу сплошным потоком. Я тоже попытался помочь, но, когда встал на ноги, понял, что зря переоценил свои силы. В груди кольнуло. Я схватился рукой за борт и зашипел сквозь зубы.