Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц)

Глава 4

Каптёрка оказалась не такой уж большой. Узкая комната, заставленная стеллажами, на которых лежали мешками с чем‑то хозяйственным, стопками аккуратно сложенного пастельного белья и ящиками, на которых белой краской были выведены номера. В углу – стол, на нём графин с водой, кружка, какие‑то ведомости. Под потолком тусклая лампа, хотя на улице ещё не совсем стемнело. Воздух в каптёрке стоял плотный – табак, хлорка, сапожный крем.

И сержанты.

Их там было пятеро. Сидели и стояли так, будто давно уже ждали не просто молодого с залётом, а маленькое вечернее развлечение. Воронцов тоже был здесь. Рядом с ним – тот, что в столовой меня кошмарил. Ещё двое мне были незнакомы. И пятый, которого я заметил сразу, стоял у шкафа, прислонившись плечом к дверце, и на его фоне остальные как‑то сразу стали казаться обычными.

Явно кавказец, огромный, мускулистый. Вот это был шкаф так шкаф. Ростом под метр девяносто, а то и больше, плечи – как у культуриста, шея толстая, как у борца. Руки длинные, кисти здоровенные. Нос чуть сбит, уши прижаты неестественно – борец или рукопашник, не иначе. Лицо при этом спокойное, почти ленивое. Но именно от таких обычно и прилетает больнее всего.

Я зашёл, дверь за мной прикрыли.

– Ну что, молодой, – сказал тот самый сержант из столовой, развалившись на табурете. – Самый голодный оказался?

Я пожал плечами.

– Не объяснили.

– Чего тебе не объяснили? – сразу вскинулся другой.

– Что жрать можно только по команде.

– А башкой подумать не судьба было? – спросил Воронцов.

Я посмотрел на него.

– А мне откуда знать, какие тут у вас порядки? Я первый час в роте. Меня с плаца в столовую привели. Кто‑то хоть слово сказал? Нет. Зато залёт уже мой.

В каптёрке стало чуть тише. Не потому, что я их поразил, а потому что ответ им не очень понравился.

– Ты, я смотрю, дерзкий, – сказал тот, что сидел у стола.

– Я смотрю, вы тоже, – ответил я.

– Чего? – он аж вперёд подался.

– Того. Молодых строите, как будто они с вашими местными обычаями родились. Если косяк – объясните сначала. А так это не косяк, а подстава.

Слева кто‑то хмыкнул. Не весело, а скорее удивлённо. Видимо, не каждый молодой в первый вечер так разговаривал.

– Подстава, значит? – переспросил Воронцов уже тише. – Ты ещё скажи, мы перед тобой виноваты.

– Виноваты в том, что требуете то, чего не объяснили, – сказал я, чувствуя, что уже завожусь, но назад сдавать не хочу. – Я не отказываюсь подчиняться. Но когда человека тыкают мордой в правило, о котором он вообще не знал, это херня, а не воспитание.

– Слышь, философ, – процедил коренастый с лицом боксёра, – ты где это так разговаривать научился?

– Там, где за слова отвечают, – сказал я.

– А тут, думаешь, не отвечают? – спокойно спросил он.

– Вот сейчас и посмотрим.

Последние слова я, наверное, всё‑таки зря сказал. Потому что в комнате сразу будто воздух потяжелел. Никто не вскочил, не заорал, не ударил. Наоборот. Всё стало тише и от этого неприятнее.

Кавказец отлепился от шкафа и медленно шагнул вперёд.

– Слышь, маладой, – сказал он негромко, с мягким акцентом, и от этого прозвучало ещё страшнее. – Ты или очень смелий, или очень глюпый. Скорее второе.

Я посмотрел на него снизу‑вверх. Да уж, рядом с ним я сам себе показался малышом из ясельной группы детского сада.

– Может, и так, – сказал я. – Но прогибаться за то, в чём не виноват, не собираюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать.

– Харошо. Тогда будет учебный разговор. Без обид. Одын на одын. Проверим, какой ты непрогибаемый.

– С Горгадзе выйдешь, – добавил кто‑то сзади, уже почти с удовольствием. – Он у нас любит несговорчивых убеждать.

– Только аккуратно, – сказал Воронцов грузину. – Сильно не ломай нового. Он нам ещё пригодится.

Сказано это было вроде с усмешкой, но я прекрасно понимал: шансов у меня нет. Ноль. Славка не врал. На фоне Горгадзе любая драка уже заранее смотрелась как ошибка. Я медленно выдохнул. Ладно. Значит, будет так.

Горгадзе уже начал снимать ремень, когда дверь каптёрки резко открылась. На пороге стоял Морозов.

Тот самый лейтенант. Днём он ещё казался мне просто молодым, неопытным офицером, которого самого сюда загнали не по доброй воле. Сейчас вид у него был другой, и форма тоже, да и звание… Вместо мятого кителя офицера стройбата – ладно подогнанная афганка с погонами старшего лейтенанта. На груди орден Красной звезды, значок об окончании училища, парашютный значок, и офицерский знак классности, с буквой М, вверху, справа, красная нашивка. На правом рукаве красная повязка, с надписью: «Дежурный по роте». Увиденное меня поразило до глубины души. Я видел тут пока всего двух офицеров, и оба с ранениями и с орденами…

Сейчас вид у старлея был усталый и злой, но явно не на нас, а на весь белый свет. Невооруженным взглядом было видно, что он очень недовольный тем, что вместо нормального отдыха после служебной командировки его поставили дежурить. Хотя… А чего он хотел? От него даже когда мы в часть въезжал, несло перегаром так, что я сам в душном УАЗике едва не поплыл от спиртовых паров. У любого начальника, увидевшего подчиненного в таком виде, пукан разрывать начнёт.

Он обвёл каптёрку взглядом, увидел меня, сержантов, Горгадзе с ремнём в руках, и даже не удивился.

– А‑а, – сказал он. – Воспитательная работа.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – сразу отозвался Воронцов. – Молодой залетел в столовой. Разбираемся.

Морозов вошёл, прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку.

– Ну разбирайтесь, – сказал он равнодушно. – Только без фанатизма. И Горгадзе…

Грузин обернулся.

– Да, таварыщ лейтенант?

– Ты поосторожнее. Мне на сборном пункте про этого кадра интересное рассказывали.

В каптёрке кто‑то хмыкнул.

– Про кого? – не понял Воронцов.

Морозов кивнул в мою сторону.

– Про Серёгина. Чемпион области по боксу. В личном деле – удостоверение КМС. В военное училище документы подавал. На экзамены не явился, потому что уехал на соревнования и там первое место взял. Так мне в военкомате и объяснили, когда я спросил, что за фрукт такой весь в синяках на лавке дрыхнет.

Тишина после этих слов была такая, что стало слышно, как где‑то за стеной, в умывальнике капает из неплотно закрытого крана. Удивились все, а я так вообще в осадок выпла. Я стоял с тем же лицом, что и секунду назад. Даже бровью, кажется, не повёл. Только внутри у меня в этот момент всё перевернулось.

Чемпион области. КМС. Военное училище. Первое место. Да что за херня твориться? Это про меня?

Я чуть не выругался вслух. Вот же Лёха, сученок… Вот же паскуда изобретательная. Они получается с этой своей Катей не просто подправили мне бумажки. Они, похоже, нарисовали такое личное дело, что меня с ним можно хоть в космонавты, хоть в члены ЦК КПСС. Ещё немного – и выяснится, что я олимпиаду выигрывал и лично Горбачёву руку жал.

Сержанты переглянулись. Уже совсем по‑другому.

– Серьёзно, что ли? – спросил тот, что сидел за столом.

– Нет бля, пошутил я, – лениво сказал Морозов. – Мне‑то зачем врать? Военком ещё удивлялся, что такой спортсмен в военное училище зачем‑то поперся, раз для него чемпионат области важнее вступительных экзаменов.

Воронцов уставился на меня уже без прежней снисходительности. Не с уважением пока, нет. Скорее с интересом.

– Чё, боксёр? – спросил он.

Я пожал плечами, но откровенно врать не стал.

– Драться приходилось.

Это я сказал максимально нейтрально. Ни подтвердить толком, ни соврать в лоб. Но после слов Морозова отрицать уже было глупо.

Горгадзе медленно улыбнулся. Не по‑доброму.

– Тогда ещё лучше, – сказал он. – А то совсем скучно было бы.

– Скучно ему… смотри сам не отхвати сержант, – бросил Морозов, – И давай без членовредительства. И в голову сильно не бей. Если документы не врут, он нам на занятиях ещё пригодится.

Слово «нам» он выделил чуть заметно. И от этого мне стало ещё интереснее. Что значит – пригодится? Куда я вообще влез благодаря шаловливым ручкам Лёхиной любовницы?

– Так точно, товарищ лейтенант, – сказал Горгадзе, не сводя с меня глаз.

Морозов посмотрел на меня.

– А ты, Серёгин, если правда боксировал, тут губы не надувай. Здесь не ринг, здесь всё по‑другому, это тебе не боксерский поединок. Понял?

– Так точно, – ответил я. – И в мыслях не было понтоваться, я никому ничего не говорил даже, вы сами рассказали.

– Вот и отлично. Продолжайте.

Он уже хотел выйти, но задержался у двери и, видимо передумав, встав облокотившись на стену, а потом добавил:

– И да, Серёгин. В следующий раз сначала смотри, что делают остальные. Потом делай сам. Это полезная привычка не только в столовой. Продолжайте, а я посмотрю.

В каптёрке опять стало тихо. Сержанты смотрели уже иначе. Не как на очередного салагу, которого сейчас для профилактики поваляют по полу. Теперь у них появился интерес. Настоящий. Им уже хотелось не просто наказать молодого. Им хотелось проверить, что там за зверёк приехал с таким личным делом.

А я стоял и думал только об одном: если Лёха с подругой действительно оформили мне бумаги так, как сейчас выясняется, то дальше меня тут явно ждёт ещё немало сюрпризов.

Горгадзе шагнул вперёд, не отрываясь смотря на меня.

– Ну что, чемпион, посмотрим, чему тебя там учили.

Я смотрел на Горгадзе и понимал предельно ясно: если сейчас полезу драться с ним по‑честному, по‑спортивному, то меня просто размажут. Без вариантов. Он был тяжелее, выше, крепче, наверняка умел драться не только руками, но и всем остальным. А я никаким боксёром не был. Ни КМС, ни чемпионом области, ни даже разрядником. Спортом я вообще никогда толком не занимался. Но драться приходилось часто. Не на ринге, не по свистку, и не в перчатках. А там, где если уж завертелось – то или бей первым, или потом сам будешь лежать. И сейчас у меня в голове было только одно: честно не получится. Значит, честно и не надо.

Горгадзе вышел на свободное место между шкафами и столом. Снял ремень, афганку стянул через голову, остался в тельняшке. Плечи у него под ней ходили, как у быка. Он покрутил шеей, пару раз сжал кулаки и глянул на меня спокойно, почти лениво. Для него предстоящая драка и правда была как разминка.

Я тоже шагнул вперёд. Сердце билось часто, но голова вдруг стала ясная, как стекло. Ни страха, ни лишних мыслей. Только холодный расчёт. Если дам ему начать – всё, конец. Значит, начинать надо самому.

– Поехали, – сказал кто‑то.

И в ту же секунду, не дожидаясь ни стойки, ни обмена взглядами, ни вообще чего‑либо, я рванул вперёд.

Горгадзе, похоже, ждал, что я буду кружить, примеряться, может, попробую боксёрскую стойку изобразить. А я и не собирался. Я с ходу сократил дистанцию и со всей силы, снизу, носком сапога врезал ему между ног.

Удар вышел глухой, тяжёлый. Горгадзе даже не вскрикнул – просто мгновенно сложился пополам, воздух у него будто разом выбило из груди. И в тот же момент, пока он ещё не успел ни закрыться, ни отшатнуться, я вложился всем телом и снизу влепил ему коленом в лицо.

Хрустнуло. Не громко, но так, что в тесной каптёрке все услышали. Грузин мотнулся назад, как будто его сбил самосвал, задел плечом шкаф, сполз по нему и тяжело грохнулся на пол.

Всё. На этом драка закончилась, толком не начавшись.

На секунду в каптёрке наступила такая тишина, что слышно было только моё хриплое дыхание. Я сам стоял, чуть пригнувшись, готовый, что сейчас на меня кинутся все остальные. Но никто не двигался. Воронцов смотрел на меня так, будто я у него на глазах плюнул на знамя полка и тут же нагадил посреди плаца. Тот сержант из столовой вообще застыл с открытым ртом. Кто‑то из сидевших на ящиках медленно поднялся.

– Ты… – только и выдохнул один.

Горгадзе не шевелился. Из носа у него уже пошла кровь. Глаза закрыты, руки раскинуты. Он был не мёртвый, конечно, но в полном отрубе. И тут за спиной раздался голос Морозова:

– Во‑о‑от это я понимаю. Ха! Красава Серёгин. Правда похоже без членовредительства не обошлось, как раз члену и досталось больше всего.

Я резко обернулся. Старший лейтенант стоял в дверях, смотрел на всё это и, похоже, был не то что не в ужасе – он был откровенно доволен.

– Учитесь, орлы, – сказал он, проходя вперед и вставая между мной и сержантами. – Молодой‑то у нас с головой. Сразу понял, что не в спортивную секцию попал.

– Товарищ старший лейтенант… – начал Воронцов, всё ещё не сводя глаз с лежащего Горгадзе.

– Что «товарищ старший лейтенант»? – перебил его Морозов. – Бой был? Был. Один на один? Один на один. Молодой победил? Победил. Какие вопросы?

– Он не по правилам…

– А кто вам сказал, что у нас тут Олимпиада? – усмехнулся Морозов. Потом ткнул пальцем в лежащего грузина. – Этого в санчасть. Быстро. И чтобы врачам не врали, скажете – на занятиях по рукопашке неудачно столкнулся с тумбочкой. Нет, лучше с двумя тумбочками сразу.

Сержанты всё ещё стояли пришибленные, но команда есть команда. Двое тут же склонились над Горгадзе.

– Живой? – спросил Морозов.

– Живой, – ответил один, тронув шею. – В отключке.

– Ну и прекрасно. Значит, очухается, и мозгов может прибавиться, – кивнул Морозов. Потом посмотрел на меня и вдруг расплылся в почти весёлой ухмылке. – А ты, Серёгин, молодец. Быстро соображаешь. Понял, что не выгребешь, и придумал решение. Одобряю.

Я молчал. Только дышал тяжело и чувствовал, как внутри ещё дрожит напряжение, которое пока не отпустило.

– Вольно, – бросил он мне. – Иди в расположение. Сегодня с тебя хватит.

Я не сразу поверил, что это всё. Но Морозов уже переключился на сержантов:

– Чего стоите? Подхватили его и пошли. И кровь тут потом вытрите, а то старшина увидит – решит, что вы в каптёрке свиней режете. Или ещё хуже – что вы все бабами стали, и у вас месячные. Всех на кукан натянет, даже я помочь не смогу.

Я подобрался, поправил вылезшую из штанов тельняшку и пошёл к двери. За мной проносили Горгадзе. Огромное тело теперь выглядело как‑то странно беспомощно. Один сержант взял его под плечи, другой под ноги. Голова у грузина безвольно мотнулась. На тельняшке и подбородке темнели пятна крови.

Когда я вышел из каптёрки в коридор, у меня было ощущение, что всё это мне сейчас снится. Но самое интересное началось дальше.

В расположении уже явно ждали. Не то чтобы все высыпали в проход, но вся рота внутренне была настороже. Кто подшивал воротничок, кто писал письмо, кто просто сидел на койке – и при этом одним ухом, одним глазом все были там, у двери.

Я вышел из каптёрки сам. Целый. На своих ногах. Даже почти спокойно. И в ту же секунду в казарме будто кто‑то выключил звук. Разговоры оборвались. Кто‑то замер с иголкой в руках. Кто‑то так и остался стоять с ремнём, не застегнув пряжку. Максим, сидевший на койке, сначала увидел меня, уже собрался что‑то сказать – и тут за моей спиной показались сержанты, которые выносили Горгадзе. Вот тогда тишина стала уже совсем мёртвая.

Здоровенного грузина, которого здесь, похоже, боялись и уважали все, тащили на руках, как мешок с новозом. Голова болталась, лицо в крови, глаза закрыты. Воронцов шёл рядом мрачный, как на похоронах. Морозов замыкал процессию и выглядел так, будто увидел что‑то крайне для себя забавное.

Никто не сказал ни слова. Вообще никто. Только где‑то в дальнем конце казармы у кого‑то из рук на пол упала фляжка и звякнула так громко, что все вздрогнули.

Я прошёл к своей койке, чувствуя на себе взгляды всей роты. Не просто любопытные. Ошарашенные. Неверящие. Как будто в часть только что привезли не обычного салагу, а какого‑то психа, который в первый же вечер опрокинул местный порядок с ног на голову.

Максим медленно поднялся мне навстречу.

– Ты… – начал он и осёкся.

Я сел на койку и только теперь почувствовал, как руки слегка дрожат.

– Живой, – сказал я.

Он перевёл взгляд мне за спину, туда, где сержанты уже исчезали в коридоре с Горгадзе.

– А это тогда что было?

Я посмотрел на него.

– Короткий разговор.

С другого конца казармы кто‑то тихо выдохнул:

– Ни хера себе пополнение нам подкинули…

И это было первое, что кто‑либо помимо Максима сказал вслух после моего возвращения. Потом казарма будто медленно начала отмирать. Где‑то зашевелились, кто‑то закашлялся, кто‑то сел обратно на табурет. Но прежней атмосферы уже не было. Все смотрели на меня по‑другому. Даже сержанты, не участвовавшие в воспитательной беседе. А я сидел, чувствовал, как по спине медленно катятся капли пота, и думал только об одном: вот теперь мне точно начнут объяснять, что я был не прав. Только уже совсем другим тоном. Горгадзе рано или поздно выйдет из санчасти, и наверняка не простит мне своего поражения, и подлых приемов, которые я применил в драке, да и остальные сержанты тоже.

Глава 5

Да, последствия будут, в этом я не сомневался, но прямо сейчас – было тихо. Слишком тихо.

Я сидел, уставившись в пол, и пытался привести дыхание в порядок. Сердце ещё колотилось, как после забега, а в голове, наоборот, наступила какая‑то странная пустота. Ни радости, ни страха – просто понимание: что сделано – то сделано, назад дороги уже нет.

– Слышь… – тихо подошел Слава, присаживаясь рядом. – Чего там было‑то? Это ты Горгадце уделал?

Я медленно кивнул.

– Я. Сам не понял, как так вышло.

– Охринеть…

Я повернул к нему голову.

– Сам в шоке.

Слава посмотрел на меня и замолчал. Сказать ему было нечего. В этот момент в казарме появился дежурный сержант – не из тех, что были в каптёрке. Он прошёлся взглядом по роте, остановился на мне, задержался на секунду… и ничего не сказал. Просто отвернулся. Вот это было куда показательнее любых слов.

Минут через десять дали команду:

– Рота, построение на вечернюю прогулку!

Казарма ожила, но уже как‑то иначе. Быстро, без привычного балагана. Никто не орал, не шутил. Я ловил на себе косые взгляды, но стоило мне только посмотреть в ответ, как все тут же отворачивались. Я встал, надел куртку и ремень, поправил форму. Руки уже не дрожали. Внутри всё как будто стало плотнее, собраннее.

Перед казармой рота выстроилась быстро, только не в полном составе. В строю почему‑то не оказалось сержантов, радом с нами находился только один, тот самый – дежурный.

– Равняйсь! Смирно! – прозвучала команда.

Морозов стоял перед строем. Всё тот же усталый вид, те же глаза, но теперь я уже видел – он всё замечает. Абсолютно всё. Он прошёлся вдоль шеренги, остановился напротив меня, посмотрел секунду… и пошёл дальше. Ни слова. Потом он остановился у входа, и махнул рукой.

– Напрааааво! Вперёд, шагом марш! Песню, запевай! – Подал команду дежурный сержант.

Вечерняя прогулка оказалась не прогулкой, а ещё одной тренировкой по строевой. Мы шагали, орали хором «У солдата выходной», и отрабатывали повороты колонной по команде. Когда проходили мимо Морозова, звучала команда: «Рота, равнение на‑право!», потом на лево, потом шаг на месте, остановка, кругом, и куча других команд.

– Шире шаг! Не спать! – орал сержант.

Так мы «гуляли» минут сорок, прежде чем колонну не подвели обратно ко входу в казарму.

– Рота! Стой!

После этой команды, из дверей казармы показались сержанты, и отдельной группой построились в голове колонны. Дежурный сержант вынул из кармана блокнот, и приступил к перекличке.

– Антонов!

– Я!

– Бабичев!

– Наряд!

– Горгадзе!

– Санчасть!

– Голубев!

– Я!

Сержант выкрикивал фамилии, а бойцы роты отвечали. Если кого‑то не было в строю, командир отделения отвечал за него, коротко объясняя отсутствие солдата в строю. Когда перекличка закончилась, сержант повернулся кругом, изобразил два строевых шага, и остановившись перед Морозовым, приложил руку к панаме доложил.

– Товарищ старший лейтенант! В пятой учебной роте вечерняя поверка произведена. Все люди налицо, за исключением пятнадцати человек, находящихся в наряде, и двух больных. Помощник дежурного по роте старший сержант Алтаев!

Морозов немного постоял, раскачиваясь с пятки на носок, а потом приказал:

– Вольно. На вечерний туалет пятнадцать минут, потом отбой. Разойдись,

Когда я дошел до своей тумбочки, а потом с полотенцем в руках, мылом и зубной щёткой добрался до умывальников, там было уже не протолкнуться, к каждой раковине стояла очередь. Но стоило мне только подойти, как внезапно один из умывальников оказался свободным. Стоявшие возле него солдаты видимо вдруг решили, что в других раковинах напор воды лучше, очередь к ним меньше, а они не очень‑то и торопятся, и пятнадцать минут до отбоя, это уйма времени. Передо мной расступались, как перед прокажённым. Тяжело вздохнув, я принялся умываться, за моей спиной тут же пристроились Макс и Слава, а уже за ними выросла новая очередь,

Ровно через пятнадцать минут прозвучала команда готовиться к отбою. Рота опять выстроилась, только уже в пролете между рядами коек.

– Отбой!

Казарма взорвалась хаосом. Оказалось, что лечь спать в армии, тоже дело не простое. От момента команды до полной тишины в расположении тебе выделяется всего сорок пять секунд, за которые ты должен был немедленно раздеться, аккуратно сложить обмундирование и лечь в постель.

Естественно, мы не успели.

– Подъём!

Рота взлетает из кроватей и начинает одеваться. Точнее не так, сержанты команду не выполняют, некоторые до сих пор не спеша раздеваются, некоторые с полотенцем на плече и в тапочках топают мимо строя к умывальникам, с интересом поглядывают на этот цирк. Летают только молодые.

Снова:

– Отбой!

И опять:

– Подъём!

Раз за разом. Кто‑то путался, кто‑то падал на койку криво, кто‑то не укладывался по времени, кто‑то громко испортил воздух после наступления тишины…

– Не уложились! – холодно констатировал сержант. – Ещё раз.

И снова. К седьмому заходу уже никто не думал. Делали на автомате. Лечь, вскочить, построиться, лечь снова. Я старался делал всё точно, быстро. Не потому что умел – просто не хотелось сейчас привлекать к себе лишнее внимание. Хватит на сегодня.

Наконец:

– Достаточно. Всем спокойной ночи.

– Спокойной ночи, товарищ сержант! – Хор голосов прогремел по казарме.

Свет погас. Казарма погрузилась в темноту. Сначала кто‑то тихо шептался, потом и это стихло. Только дыхание, редкие скрипы коек и где‑то в углу кто‑то тихо кашлянул.

Я лежал, глядя в потолок, которого не было видно. Тело ныло, но не критично. А вот голова работала. Слишком активно.

«Чемпион области… КМС…». Я тихо усмехнулся.

– Ну спасибо, Лёха…

И почти сразу провалился в сон.

– Рота, подъём! Тревога! – Казалось я только глаза закрыл, прошли секунды…

Голос ударил, как выстрел. Я открыл глаза и сразу сел. Ни секунды раскачки. В казарме снова хаос. Кто‑то вскакивает, кто‑то не понимает, где он, кто‑то ищет сапоги.

– Быстрее! Быстрее, мать вашу! – орёт сержант.

Я уже натягивал сапоги. Руки сами всё делали. Через минуту перед казармой снова стоит строй. Неровный, дышащий, но уже строй.

На улице – темно. Прохладнее, чем днём. Воздух влажный, свежий. Морозов стоит перед ротой. Уже без тени усталости. Собранный, жёсткий.

– Команда выполнена на неудовлетворительно! Но ничего, будем тренироваться чаще, научитесь – коротко сказал он. – Тревога учебная. Слушайте вводную. После налета вражеской авиации казарма горит, роте необходимо произвести эвакуацию имущества, а именно кроватей и спальных принадлежностей, и доставить их в пункт временного сбора, в пяти километрах отсюда. Выполнять!

Через двадцать минут мы уже бежим в ночь, разбившись по двое. Как носилки мы несем две разобранные панцирные кровати, на которых лежат так же их спинки и два скатанных матраса, внутри которых одеяла, простыни и подушки. У меня в напарниках Максим.

И уже через первые сто метров стало понятно: тот, кто придумал таскать кровати на руках по ночному маршруту, людей явно не любил.

Железные рамы впивались в ладони, пружинные сетки гуляли ходуном, связка всё время норовила перекоситься, а матрасы сверху жили своей жизнью – сползали, разворачивались, цеплялись углами за всё подряд. Нести это ровно было почти невозможно. Особенно бегом. Особенно в темноте. Особенно после вечернего цирка с «подъём‑отбой».

– Держи выше! – прохрипел Максим спереди.

– Не могу, – выдохнул я.

Сзади и по бокам творилось то же самое. Вся рота быстро растянулась по дороге длинной ломаной кишкой. Где‑то впереди уже кто‑то матерился, где‑то сзади что‑то с грохотом рухнуло на землю.

– Не останавливаться! – донёсся голос сержанта. – Упало – поднял и побежал!

Через пару минут поступила первая команда:

– Раненый!

Я сначала не понял, к кому это. Потом увидел: один из сержантов, бежавших налегке вдоль колонны, вдруг эффектно схватился за бок, согнулся и почти театрально застонал.

– Вынести раненого с поля боя! Быстро!

И тут же двоих молодых с ближайшей кроватью свернули в сторону. Матрасы расстелили, а самого «раненого» сержанта уложили прямо на них, как барина на выезд.

– Бегом, суки! Я что, сам себя понесу⁈

Молодые подхватили кровать и побежали дальше уже с живым грузом. Кровать тут же перекосило, сетка жалобно скрипнула, один из подушек свалилась, вторая потащился волоком по пыли.

– Поднять! Имущество не бросать! – заорал кто‑то в темноте.

Я только зубы сжал. А через минуту таких «раненых» стало уже трое. Потом пятеро.

Сержанты, похоже, вошли во вкус. Один «получил осколочное в ногу», другой – «контузию», третий вообще «потерял сознание» и, прежде чем лечь на кровать, ещё успел рявкнуть на молодых, что они медленно шевелятся. В итоге почти все сержанты уже ехали на койках, а новобранцы, согнувшись, тащили и железо, и матрасы, и этих кабанов сверху.

– Вот суки… – выдохнул Максим сквозь зубы.

– Не разговаривать! – тут же донеслось справа. – Разговорчики в строю!

Я повернул голову – вдоль колонны трусцой бежал Воронцов. Лицо в темноте не разглядеть, но голос его я уже запомнил.

– Серёгин! Макеев! Чего темп уронили? Вам отдельное приглашение надо?

– Так точно, не надо, – буркнул я себе под нос и перехватил кровать поудобнее.

Руки уже начинали неметь. Не от тяжести даже, а от того, как неудобно всё это было устроено. Кровать то норовила вывернуться, то била углом по колену, то тянула вниз одним боком. Максим споткнулся, мы едва не уронили всё хозяйство, матрас съехал и почти развернулся.

– Твою мать… держи!

– Держу! Сам не падай!

Справа кто‑то всё‑таки грохнулся окончательно. Раздался звон железа, чей‑то крик, потом сиплое:

– Ногу подвернул!

– Не симулировать! – последовал ответ. – Поднялся и побежал!

Но парень, похоже, и правда не мог встать. Кровати лежали на боку, матрасы развернулись, один молодой стоял над всем этим, хватая ртом воздух, второй сидел прямо на земле и тряс кистями, будто пытался вернуть им жизнь.

Сержант, который только что ехал у них сверху в роли тяжелораненого, соскочил, отвесил одному подзатыльник и заорал так, что даже мы сбоку вздрогнули:

– Поднять имущество! Быстро! Вы что, в санаторий приехали⁈

Никто уже не отвечал. На это сил не оставалось.

Маршрут мы пробивали с большим трудом. Именно пробивали – другого слова тут не было. Дорога шла то в небольшую горку, то вниз, то вообще превращалась в какую‑то бугристую колею, на которой кровать подбрасывало так, будто мы тащим телегу без колёс. В темноте толком не видно, куда наступаешь. Лишь пятна спин впереди, глухой топот, сопение, скрип панцирных сеток и постоянные команды.

– Дистанцию держать!

– Не растягиваться!

– Раненого не трясти!

– Матрас подобрать!

– Быстрее!

«Раненые», между прочим, не молчали.

– Эй, аккуратнее, дебилы!

– Ты мне все почки отбил!

– Вы что, нарочно шатаетесь?

Один даже улёгся поудобнее, подложив руки под голову, и сверху лениво комментировал, как именно должны его нести. У меня от этого внутри закипало всё сильнее. Но злость тоже штука полезная. На ней первые километры и держишься. Потом она заканчивается, и остаётся только голая механика.

Шаг. Ещё шаг. Перехватил. Выдохнул. Поднял выше. Снова шаг. Километра через два народ начал сыпаться всерьёз.

Один молодой просто сел посреди дороги, не выпуская спинку кровати из рук. Видимо, организм отключился раньше головы. Второй прошёл ещё пару шагов и рухнул лицом вниз, едва успев выставить локти. Третьего вывернуло прямо на обочину – согнулся, блеванул и тут же снова подхватил своё железо, потому что над ним уже орал сержант.

Максим дышал всё тяжелее.

– Серый… – выдавил он. – Я сейчас сдохну.

– Только после меня, – ответил я, сам еле ворочая языком.

Он даже хрипло усмехнулся.

– Подбодрил, сука…

Но Макс держался. Хотя я видел, что он уже плывёт. Да и сам я, честно говоря, был не сильно лучше. Плечи горели, кисти ныли, поясницу ломило, легкие горели огнём. Хотелось бросить эту железяку к чёрту, лечь рядом и пускай хоть танком переезжают.

И тут снова команда:

– Стой!

Колонна дёрнулась и стала. Не вся сразу, конечно. Те, кто сзади, ещё несколько секунд врезались друг в друга и тормозили на ходу.

– Смена! – заорал Морозов откуда‑то из головы колонны. – Поменялись!

Сержанты, изображавшие раневых, встали, довольные жизнью, чтобы снова устроится на койках, только уже на других.

Снова:

– Бегом марш!

И снова ночь, дорога, хрип, мат. Теперь стало ещё хуже. Теперь уже мы с Максом несли «раненного». Внезапно впереди нас кто‑то снова рухнул, но в этот раз настолько не удачно, что лежавший на кровати сержант кубарем покатился по дороге. Тут я впервые за весь марш услышал настоящее, не показное бешенство Морозова.

– Кто уронил⁈

Тишина. Только сопение.

– Я спрашиваю: кто уронил раненого⁈

– Они… – начал с земли сержант, но Морозов рявкнул так, что тот сразу заткнулся:

– Молчать! Ты какого хрена валяешься⁈ Должен был успеть соскочить! Ты не раненый, ты мешок с говном, который сам с кровати свалился! Встать и бегом в строй!

На секунду мне даже стало легче. Не физически, конечно. Просто приятно было узнать, что и сержанты для него не священные коровы. Но это «легче» длилось недолго. Потому что маршрут всё не кончался.

Последний километр мы шли уже не бегом и не шагом – чем‑то средним между тем и другим. Ноги у всех стали деревянные. Люди двигались на упрямстве, не иначе. Некоторые уже даже не матерились. Сил на это не было. Только сопели, хрипели и иногда коротко рычали, когда кровать в очередной раз выворачивала суставы.

Наконец впереди показалась тёмная площадка, освещённая фарами стоявшей на ней шишиги.

– Пункт сбора! – донеслось спереди. – Ускориться!

Я только зубами скрипнул. Ускориться? Да мы и так уже едва ползем. Но колонна всё‑таки дёрнулась. Из чистого упрямства. Из ненависти. Из желания, чтобы это наконец закончилось.

Добрались.

– Стой!

Я аккуратно, насколько смог, опустил свой край кровати. Потом просто разжал пальцы и на секунду не почувствовал вообще ничего. Кисти словно чужие стали.

Максим согнулся пополам, уперев ладони в колени, и дышал так, будто сейчас выплюнет лёгкие. Вокруг было то же самое. Молодые валились рядом с койками, кто‑то садился прямо на матрас, кто‑то ложился на землю, не обращая внимания ни на пыль, ни на команды. А сержанты, которых только что «эвакуировали», уже бодро спрыгивали со своих лож и ходили между нами живые и здоровые.