Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 41 страниц)

Морозов медленно прошёлся вдоль роты. Никто не шевелился. Он остановился, оглядел нас всех – мокрых, пыльных, согнутых, выжатых до дна – и сказал спокойно, почти без эмоций:

– Запомните это состояние. Так вы будете чувствовать себя каждый день, я вам обещаю.

Никто не ответил. Да и чем тут отвечать.

– А теперь, – продолжил он, – Имущество погрузить в машину. Построение через две минуты. Обратный марш – налегке.

По строю пронёсся такой общий стон, что его, наверное, в Ташкенте было слышно. Я поднял голову и посмотрел на Максима. Тот тоже посмотрел на меня мутными глазами.

– Скажи им, что я умер, – прохрипел он. – обратной дороги я не выдержу.

Я сплюнул вязкую слюну в пыль, выпрямился и сказал:

– Не братан, у них походу и мёртвые тут бегают, не поможет.

Максим криво усмехнулся.

– Тогда пошли…

– Пошли.

Команда была понятная: рамы, сетки, спинки, матрасы – всё в кузов шишиги. И вот тут выяснилось, что даже бросить кровать в машину – тоже отдельное искусство. Руки у всех уже не слушались, пальцы не разгибались, спины ломило так, будто в позвоночник насыпали стекла. Молодые волокли железо к открытым бортам, поднимали, пихали, цепляли друг за друга пружинами, матрасы роняли в пыль, потом снова поднимали. Шишига стояла с работающим двигателем, и желтые фары освещали всю эту картину так, будто мы не рота солдат, а артель каторжников где‑нибудь на лесоповале.

– Быстрее! – орал кто‑то из сержантов уже по привычке, без всякой злобы, просто потому что положено орать.

Я посмотрел на свой матрас. Он уже не был похож на матрас. Пыльный, серый, перекрученный, с выпирающими углами, он больше напоминал труп чего‑то мягкого, убитого тяжёлой жизнью. У Макса матрас выглядел точно так же. Мы вдвоём закинули в кузов эти комки грязи, следом подали сетки, потом спинки. Максим, зацепившись сапогом за нижний борт, чуть не повис грудью на металле.

– Осторожней, – буркнул я, подталкивая его снизу.

– Я очень осторожен, – прохрипел он. – Просто земля передо мной шатается.

Вокруг было то же самое. Кто‑то, пытаясь закинуть раму, промазал и словил ей по лбу. Кто‑то не удержал спинку, и та с диким лязгом рухнула обратно на землю. Один молодой, совсем зелёный, стоял у машины и тупо смотрел на подушку в руках, будто не понимал, куда теперь её девать и зачем вообще всё это существует.

– Подушку тоже в кузов, герой! – рявкнул на него Воронцов. – Или ты с ней обниматься собрался?

Тот дёрнулся, словно его током ударило, и запихнул подушку наверх.

Минут через пять кузов был забит. Матрасы вперемешку с железом, одеяла, простыни, подушки – всё одной серо‑пыльной кучей. Если бы сейчас старшина это увидел, его бы, наверное, удар хватил. Но старшины рядом не было, а нам уже было всё равно. Лишь бы закончилось.

– Рота! – донёсся голос Морозова. – Построиться!

Строй собрался медленно. Уже без прежней лихости. Люди не выбегали на места, а доползали. Ноги подкашивались, плечи висели, руки болтались, как чужие. Даже сержанты сейчас помалкивали. Видно было, что и их этот ночной цирк тоже утомил, хоть и не так, как нас.

Морозов прошёлся вдоль строя, посмотрел на каждого. В свете фар лицо у него казалось серым, вырубленным из камня.

– До части – бегом. Кто отстанет – наряд вне очереди. А утром побежит отдельно, по этому же маршруту. Всем всё понятно?

Никто не ответил.

– Я спросил: всем всё понятно?

– Так точно! – хрипло выдохнула рота.

– Тогда вперёд. Бегом марш.

И мы побежали обратно. Без кроватей стало легче ровно на первые двести метров. Потом организм понял, что его обманули и что ничего ещё не закончилось. Ноги, ещё минуту назад казавшиеся просто тяжёлыми, вдруг стали наливаться свинцом. И если туда мы шли на злости, с железом в руках, то обратно уже бежали на пустоте. На одном остаточном токе.

Ночь вокруг была тёмная, почти глухая. Только топот десятков сапог, хриплое дыхание и иногда короткий мат, когда кто‑то цеплялся за камень или попадал ногой в колею. Впереди качалась широкая спина какого‑то парня из первого взвода. Я смотрел на неё и думал только об одном: не потерять темп. Не смотреть по сторонам. Не задумываться, сколько ещё осталось. Просто переставлять ноги.

Иногда вдоль строя пробегал кто‑то из сержантов и лениво подгонял отстающих:

– Не спать!

– Живее!

– Не растягиваться!

Но даже они уже орали без прежнего огня. Видимо, понимали, что ниже нам падать некуда.

Казарма показалась неожиданно. Сначала – чёрным прямоугольником на фоне более светлого неба. Потом – окна, крыльцо, курилка. От этой картины у меня даже что‑то вроде облегчения шевельнулось внутри. Не радость. Просто тупое животное: дошли.

– Рота! Стой! – прозвучала команда.

Строй остановился неровно, скомканно. Кто‑то ещё сделал пару шагов по инерции. Кто‑то сразу согнулся и упёрся руками в колени. Один парень вообще сел прямо на землю, где стоял, и, похоже, не собирался вставать.

Но на этом, конечно ничего не закончилось, никто нас жалеть не собирался.

Шишига уже стояла у казармы. Та самая. Пока мы бежали обратно, она успела приехать раньше нас. Кузов был открыт, и из него уже торчали знакомые спинки кроватей, как кости какого‑то железного зверя.

– Приступить к разгрузке! – подал команду Морозов.

По строю прошёл тихий, почти нечеловеческий стон.

– Бегом! – сразу добавил он.

И вот мы снова полезли в кузов, снова стаскивали вниз железо, снова ловили эти долбаные матрасы, снова тащили всё в казарму.

Внутри казармы начался новый аттракцион. Кровати требовалось не просто свалить в кучу, а расставить по местам. Точно, ровно, как было. Сетки в рамы, спинки на место, матрасы сверху. А всё это – в пыли, в грязи, местами мокрое от пота и росы, простыни серые, подушки как будто побывали в окопе.

– Как на таком спать? – сипло спросил кто‑то рядом.

– Молча, – ответил сержант. – Утром разберётесь.

«Утром», подумал я. Смешное слово. Как будто до него ещё не надо было дожить.

Мы с Максимом волокли кровать на место. Сетка не хотела вставать в пазы, спинка перекосилась, матрас съезжал. Макс тряс руками и матерился шёпотом, чтобы не услышали. Я сам уже еле соображал, что делаю. Несколько раз ловил себя на том, что просто стою и смотрю на железяку, забыв, зачем держу её в руках.

– Серый! – прошипел Максим. – Левее давай, левее!

– Да вижу я…

– Нихера ты не видишь.

Мы всё‑таки воткнули сетку на место. Потом закинули сверху матрас. Он шлёпнулся, подняв облачко серой пыли. Вся казарма пахла теперь не хлоркой и сапожным кремом, как вечером, а сырой тканью, потом, пылью и соляркой. Запах был такой, будто сюда загнали целый взвод трактористов после уборочной.

Когда последняя кровать встала на место, на часах было уже почти четыре утра. Рота стояла в проходе между койками – нестройная, грязная, опухшая от недосыпа и усталости. Многие еле держались на ногах. У нескольких лица были белые, как мел. У одного разбита губа, у другого локоть в крови, третий кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкое.

Морозов посмотрел на нас и сказал спокойно:

– Отбой.

По казарме пронеслось почти счастливое шевеление. И тут он добавил:

– Подъём по расписанию – в шесть ноль‑ноль. Форма номер два. Построение на пробежку и зарядку. Кто не встанет – пожалеет.

Вот после этого даже самые живые лица потухли окончательно.

– Разойдись.

На этот раз команда «отбой» уже не сопровождалась никакими играми в сорок пять секунд. Все и так валились. Я разделся почти не помня, как. Сапоги слетели сами собой, ремень куда‑то улёгся на табурет, пыльная афганка оказалась на спинке кровати. Я только успел подумать, что матрас пахнет дорогой, пылью и каким‑то чужим потом, и уже провалился вниз, как в яму.

Сна, как такового, не было. Был обморок с короткими рваными картинками. То мне казалось, что я ещё бегу с кроватью. То будто кто‑то орёт над ухом. То видел Лёху с его наглой рожей и хотел его придушить за «КМС» и всё остальное. То снова всплывала физиономия Горгадзе, когда он оседал на пол. А потом сразу:

– Рота, подъём!

Я открыл глаза и сначала вообще не понял, где нахожусь. В голове шумело. Во рту было сухо, язык словно наждаком обтянули. Всё тело ныло так, будто ночью меня били палками. За окном уже серело.

– Подъём, мать вашу! Оправиться и на зарядку строиться!

По проходу шёл сержант и пинал сапогом по спинкам кроватей. Мерзкий звук железа разносился по всей казарме так, что хотелось спрятаться под матрас и тихо сдохнуть.

Я сел. И тут же понял, что спина не разгибается нормально, а руки будто чужие. Плечи деревянные, кисти забиты, ноги гудят. Соседняя кровать заскрипела – Максим тоже сел и уставился перед собой с таким лицом, будто только что воскрес против собственной воли.

– Который час?.. – прохрипел он.

– Шесть, – ответил я.

Он помолчал секунду.

– Они больные.

– Ага.

– И мы, походу, тоже. Раз до сих пор тут.

С другой стороны, поднялся Слава. Глаза щёлочки, рожа серая, волосы торчат.

– Я сейчас умоюсь и умру, – сообщил он миру.

– После зарядки, – сказал я.

– А можно до?

– Нельзя. У них расписание.

Он тяжело вздохнул:

– Сука… армия.

Казарма опять задвигалась. Медленно, как ржавый механизм. Кто‑то пытался натянуть сапог и не мог согнуться. Кто‑то сидел на кровати, клюя носом, пока на него не наорали. Кто‑то уже полз к умывальникам. Сил ни у кого попросту не было.

Через несколько минут мы опять стояли перед казармой. Та же рота, только уже совсем другая. За одну ночь всех будто прожевали и выплюнули. Лица осунулись, шаг тяжёлый, глаза пустые. Даже самые борзые теперь молчали.

Морозов вышел на крыльцо, посмотрел на строй и коротко кивнул, будто увидел именно то, что и хотел увидеть. Он выглядел до омерзения бодро, как будто и не провел бессонную ночь, гоняя нас по пыльным дорогам. Форма чистая, наглаженная, берцы сверкают от свежей ваксы.

– Вот теперь, – сказал он, – вы хоть немного похожи на людей, которых начинают понимать, куда они попали.

А куда мы попали? Если нас так гоняют, ещё до того, как мы приняли присягу? Честно говоря, мне на это было уже плевать. Я стоял, чувствуя, как ломит всё тело сразу, и думал только об одном: Если это была только первая ночь, то что будет дальше?

Глава 6

Несколько последующих дней запомнились мне плохо. Точнее запомнились мне только боль в перегруженных мышцах, усталость, желание спать, голод и чувство вселенской несправедливости. Но ту, свою первую ночь в казарме, и день после неё, я всё же запомнил на всю жизнь.

Кое как сбегав на зарядку, мы вернулись в расположение, и на построении перед завтраком, почти вся рота оказалась в залетчиках. На осмотре сержанты мгновенно придрались к грязной форме, не чищенным сапогам, серым от пота подворотничкам. Никого не волновало, что мы всю ночь бегали как ломовые лошади, им это было до лампочки. Нам популярно объяснили, что до подъёма у нас было целых два часа, которые нужно было потратить не на сон, а на приведение себя в порядок. Постирать форму, успеть высушить, погладить, подшиться, и надраить сапоги и бляхи до зеркального блеска.

Мы понуро молчали. Сами сержанты, которые пусть и в облегченном варианте, но тоже пробежали ночной кросс, как раз, так и выглядели, чистыми и опрятными. Как им это удалось, никто и понятие не имел.

Уже потом, когда рота в наказание проползала на брюхе целый час, Воронцов нам объяснил, каким образом мы могли всё успеть, и даже поспать после этого могли умудриться.

Тонкостей было много, но я запомнил основное. Оказывается, опытные солдаты после такого испытания, в умывальник шли не только зубы чистить, но и несли туда свою форму. Наскоро состернув её буквально за пару минут, форму не вывешивали сушится, а выжав с кем ни будь на пару как следует, аккуратно расправив, клали под матрас. Под весом тела спящего солдата, мокрая ткань разглаживалась, и высыхала уже как будто по ней утюгом прошлись. С подворотничками было ещё проще. Некоторые бойцы пришивали их на воротник по очереди, по две – три штуки, делая подшиву тоньше. Когда пачкался верхний слой, его просто отрывали. Прягу можно чистить на ходу, для сапог в кармане должна быть всегда тряпочка. Вроде и просто всё, но кто бы из бывших гражданских сам догадался?

Кстати постельное белье нам заменили в тот же день. Оказывается, замена как раз и должна была быть по графику, поэтому наволочки и простыни никто особо не жалел во время марш‑броска, а матрасы и одеяла мы просто вытрясли.

После той ночи нас уже не просто гоняли, а добивали планомерно и без передышки. Подъём, кросс, зарядка, завтрак, строевая, уставы, спорт, снова строевая, снова бег, потом опять строевая, отбой, ночная тревога. И так по кругу. Спаали мы от силы часа четыре, и то, если очень повезет.

Я даже толком не успел познакомится с парнями из моего призыва, говорить и общаться попросту сил не было. В роте нас было всего семьдесят человек, но мы пока держались втроем, я, Макс, и прибившийся к нам Слава.

На строевой подготовке нас учили работать с оружием в строю. Автоматы выдавали почти на каждое занятие. Правда, только на время этих занятий и, само собой, без патронов. Получали их под роспись, тащили на плац, там отрабатывали стойки, повороты, движение в строю, команды «на грудь», «на ремень», «к ноге», а потом так же организованно сдавали обратно. С непривычки руки и плечи от оружия тоже отваливались будь здоров. Автомат хоть и без патронов, а всё равно весит прилично, особенно когда ты не спал и не отдыхал толком несколько суток.

Нам с Максом приходилось тяжелее остальных. Наш призыв уже успел пройти карантин и хоть как‑то втянуться. Они за две недели успели выучить, как правильно становиться в строй, как держать равнение, как отвечать, как двигаться по команде, как выглядеть, чтобы не цеплялись по мелочи. А мы с ним влетели в этот ритм с ходу и теперь просто пытались догнать всех сразу.

Если роте что‑то объясняли один раз, то нам этого не хватало. После отбоя приходилось шёпотом повторять всё между собой, пока глаза сами не закрывались.

– Как там автомат берётся по команде «на грудь»? – тихо спрашивал Макс, лёжа на койке и растирая запястье.

– Через ремень, с перехватом, чтоб не болтался, – так же тихо отвечал я. – Только не торопись, магазин должен смотреть влево, а дульный срез быть на уровне подбородка. И цевье опускай, когда на шею ремень закинешь. Левая рука должна быть опушена.

– По стойке смирно встать? – Сонно пробормотал Максим.

– Дебил. Да просто же всё, чего тупишь? Левая по швам, а правой рукой держишь автомат за шейку приклада!

– Я бы лучше обоими руками за шею Воронцова подержался, уж тут я бы не обложался. – Буркнул Максим.

– Это да.

Горгадзе всё это время так и был в санчасти. На вечерних поверках за него по‑прежнему отвечали: Санчасть!

Этого было достаточно, чтобы вся рота каждый раз невольно косилась в мою сторону. Никто вслух уже почти ничего не говорил, но история уже жила своей жизнью. За эти дни она успела обрасти подробностями, половина из которых была откровенным бредом. По одной версии я ему челюсть сломал, по другой выбил глаз, по третьей вообще чуть не убил, но врачи спасли. Народ в роте фантазировал от скуки и усталости.

Сам я старался на это не реагировать. Не до того было. Сил хватало только на то, чтобы не тупить в строю, не заснуть стоя и не словить лишний раз сержантский ор.

На третий день Горгадзе уже мелькнул на плацу. Лицо у него было ещё сильно разбито, нос залеплен, под глазами синяки, губы распухшие. Шёл он мрачно и зыркал по сторонам так, будто запоминал, кто косо на него посмотрел. Когда его взгляд на секунду встретился с моим, я понял простую вещь: злость у него никуда не делась. Но наглости поубавилось. Теперь он уже знал, что со мной всё может выйти не так, как он рассчитывал.

Сержанты про ту драку не вспоминали. Вообще. Как будто её и не было. Но именно это и напрягало больше всего. Значит, запомнили. Просто пока не трогали.

За день до присяги нас повели на склад получать парадную форму. Вот там началась отдельная песня.

Сначала всех построили, потом по одному гоняли к кладовщику. Тот выдавал китель, брюки, ремень, кому что положено, всё на глаз, не по ростовке, как бог пошлёт. Кому‑то более‑менее подошло, кому‑то штаны чуть не до подмышек, кому‑то рукава короткие, у кого‑то китель висит мешком. Но выбирать особо не приходилось.

Голубых беретов, как многие ждали, нам так и не выдали, вместо них мы получили пилотки.

– Береты ещё заслужить надо – Заржал старшина, услышав вопрос от кого‑то из моих сослуживцев.

– После первого прыжка с парашютом их дают – Шёпотом сообщил мне Максим – Мне сосед рассказывал, он в десанте служил.

Потом нам выдали всю эту мелочёвку – петлицы, погоны, шевроны, эмблемы, всякую фурнитуру, которую надо было правильно установить. И вот с этим мы потом ещё часа два возились под присмотром сержантов.

Сержанты ходили между нами, смотрели, как мы пришиваем, прикручиваем, цепляем и выравниваем всё это хозяйство, и тут же раздавали подзатыльники.

– Криво.

– Это что у тебя за погон? Какого хера он волнами подшит? Переделать!

– Эмблему выше, идиот.

Руки у всех и так уже были забиты после строевой с автоматами и занятий на турниках и брусьях, а тут ещё сиди, ковыряйся в этой мелочи, чтобы всё было как положено. Пальцы пробиты иглами, нитка путается, фурнитура не хочет вставать ровно, сержант над душой стоит. Красота.

Макс, сжав зубы, в который раз пытался выставить эмблему на воротнике.

– Серый, посмотри. Ровно?

Я прищурился.

– Нет. Она ниже правой.

– Да ты издеваешься.

– Сложи их вместе, петлицы я имею ввиду, так сразу видно будет, как одинаково прилепить.

Когда наконец всё это закончили и можно было посмотреть на результат, рота выглядела странно. Вроде уже не просто чумазые духи в хэбэ, а как будто почти солдаты. Но если присмотреться – у одного на спине китель чуть ли не в два слоя стянут, у других кистей рук из‑за рукавов не видно, у третьего пилотка как у огородного пугала. То есть торжественно, но пока ещё довольно жалко.

Сама присяга прошла без всякой лишней романтики. Никаких родственников, никаких толп с фотоаппаратами, никаких матерей в слезах и отцов с гордым видом. Всё по‑простому: командование, сержанты, плац и мы.

Зато я впервые на плацу увидел все роты нашей учебной части вместе. Их было десять, и в каждой куцая кучка таких же измотанных тяжёлой жизнью бойцов. Два взвода на роту, если не меньше.

С утра нас подняли пораньше. На этот раз без особого цирка, но и без поблажек. Все быстро умылись, привели форму в порядок, ещё раз проверили ремни, воротнички, фурнитуру, чтобы нигде ничего не болталось и не торчало. Замполит лично осмотрел каждого. Потом построение – и на плац.

Утро было уже тёплое, но ещё терпимое. На плацу всё выглядело аккуратно и официально: стол, перед каждой ротой, папки, офицеры при параде, флаг, разметка. Только у меня от всего этого праздника внутри ничего особо не шевелилось. Слишком мало мы спали в эти дни, чтобы ловить торжественность момента. Хотя… даже измотанный до предела, я отметил для себя одну странность. Почти все офицеры учебного полка имели боевые награды, а некоторые – несколько. Полковник, командир учебного полка, так и вовсе, имел аж два ордера Красной звезды и орден Ленина. Его мы увидели впервые. Крепко сбитый мужик, узбек по национальности, с густыми усами и холодным взглядом. Получается, все офицеры тут имели боевой опыт…

Я стоял в строю, чувствовал, как ноют плечи от автомата, как тянет спину, и думал только о том, чтобы не накосячить на ровном месте. Не сбить шаг, не перепутать, когда выходить, не затупить у стола.

Перед началом замполит прошёл вдоль роты, посмотрел на нас и коротко сказал:

– Сегодня без фокусов. Всё делаете чётко и без самодеятельности. Кто облажается – запомнит этот день надолго.

Очень бодрящее напутствие.

Потом началось по списку. Называют фамилию, выходишь из строя, подходишь к столу, берёшь папку, читаешь текст присяги, расписываешься, возвращаешься на место. Всё просто. Если не считать того, что у половины от волнения руки деревянные, а у второй половины мозги ещё спят.

Когда вызвали меня, я вышел, подошёл, взял папку и начал читать. Голос сначала прозвучал как‑то глухо, будто не мой. Потом нормально. Текст был знакомый, мы его уже успели выучить. Так что всё прошло без приключений. Подписался, развернулся, вернулся в строй.

Когда вся рота закончила, нас прогнали торжественным маршем. Вот тут особенно пригодились все эти дни строевой с оружием и без него. Шагать пришлось ровно, чётко, слаженно. Сержанты потом наверняка всё равно найдут, к чему прицепиться, но со стороны, думаю, смотрелось вполне прилично.

После этого никакого праздника, понятное дело, не было. Не та часть и не те порядки. Снова построились, выслушали ещё пару дежурных слов от командования, и на этом вся торжественность закончилась.

Парадную форму с нас сняли почти сразу же. Ни тебе времени перевести дух, ни хотя бы ощущения, что произошло что‑то особенное. Только сошли с плаца, как пошла команда двигать обратно. Там всё быстро: переодеться и в очередь в каптерку. У каждого бойца в этом складском помещении, размещенном прямо в казарме, была собственная ячейка на стеллаже. Каптерщик принимал всё с таким видом, будто мы ему не форму сдаём, а личный долг возвращаем. Проверял пуговицы, считал эмблемы, смотрел, не оторвана ли где фурнитура. Если что не так – сразу ор. Так что торжественность присяги закончилась ровно в тот момент, когда я снова влез в своё пропотевшее хэбэ.

А на следующий день нам выдали личное оружие и снаряжение.

Каждый получил РД‑54. Маленький брезентовый рюкзак, который крепился высоко на спине, чтобы под ним на ремне висели подсумки. В него полагалось укладывать БК (боекомплект), сухпаек, котелок и плащ‑палатку; подсумки для магазинов АК по четыре штуки; чехол с флягой; штык‑нож: саперную лопатку и чехол к ней; стальной шлем СШ‑68, и бронежилет. Помимо всего этого, нас на складе нагрузили противогазами, ОЗК, и выдали брезентовый вещмешок, для хранения личных вещей.

Нам выдали по одному АКС‑ 74 калибра 5,45‑мм. Не учебные автоматы на время занятий, не те, что взял, покрутил на плацу и сдал обратно, а уже свой – закреплённый лично за тобой. Под роспись. С номером. С записью в ведомости. Получил – отвечаешь.

Нас построили у оружейки по отделениям. По одному вызывали, сверяли фамилию, зачитывали номер автомата, заставляли повторить его вслух и расписаться. Потом оружейник протягивал автомат, как будто передавал тебе не железку, а маленький кусок будущих проблем.

Я взял свой АКС, перехватил поудобнее и внимательно разглядел. Старый, потёртый, воронение местами ссажено до серого металла. Дерево на цевье тёмное, в мелких царапинах. Видно, автомат этот до меня уже не один год прослужил и не одного такого духа пережил.

– Запомнил номер? – сухо спросил оружейник.

– Так точно.

– Повтори.

Я повторил.

– Потеряешь магазин, маслёнку, ремень, шомпол или сам автомат – лучше сразу застрелись, если найдёшь из чего. Следующий.

Снарягу теперь полагалось хранить в казарме, на стеллажах, прямо в коридоре у выхода, чтобы боец мог схватить её на бегу при объявлении тревоги. Каждому бойцу выделили отсек. Оружие тоже хранилось в расположении, в оружейной комнате, возле которого всегда стоял караульный с автоматом.

Там тоже всё оказалось не так просто. Пирамида, замки, порядок сдачи, порядок получения, кто как заходит, кто как выходит, как держать автомат, куда ставить, как докладывать. Даже здесь всё было по команде и с кучей мелочей, за которые можно было схлопотать. Туда же мы сдали и штык‑ножи.

Когда я попал в оружейку в первый раз и ставил свой автомат в пирамиду, то с удивлением заметил, что помимо АКС, там уже хранятся несколько пулеметов, снайперские винтовки и пистолеты. Это было личное оружие офицеров и сержантов нашей роты.

Со следующего дня началась уже настоящая учёба. Тяжёлая, злая, выматывающая, но уже более‑менее похожая на подготовку, а не просто на издевательство ради искусства. Теперь наш распорядок дня выглядел так: в шесть утра подъем, до семи утренняя зарядка, которая всегда включала бег на пять километров, силовые упражнения на турниках и брусьях, отработку приемов рукопашного боя. Пол часа нам давалось на утренний туалет и заправку коек, потом завтрак и развод на занятия.

Учебные занятия шли до, и после обеда, и включали в себя уже спецпредметы. Их было десять.

Тактико‑специальная подготовка (ТСП). Изучение тактики действий малых групп в тылу противника, организация засад и налетов, проведение разведки и досмотра караванов в условиях горно‑пустынной местности.

Огневая подготовка. Обучение стрельбе из всех видов стрелкового оружия (АКС‑74, ПКМ, СВД, Утёс, АГС‑17 «Пламя», башенного вооружения БТР 70), метание гранат и использование трофейного оружия.

Горная подготовка. Передвижение по скалам, использование альпинистского снаряжения, преодоление горных рек и каньонов.

Минно‑подрывное дело. Обучение работе с взрывчаткой, установке и обезвреживанию мин‑ловушек, а также изучению инженерных боеприпасов иностранного производства.

Специальная разведка. Методы скрытного наблюдения, бесшумного передвижения, выявление важных целей и инфраструктуры противника.

Радиодело (связь). Обучение работе на переносных радиостанциях и передача разведданных в кодированном виде.

Топография и ориентирование: Умение ориентироваться по карте, компасу и звездам в условиях незнакомой местности.

Военно‑медицинская подготовка: Оказание первой помощи при ранениях, термических ударах и обезвоживании.

Воздушно‑десантная подготовка. Десантирование из самолета и вертолета. Изучение парашютов Д‑6 и З‑5, их укладка. Беспарашютная высадка с вертолета. Погрузка и выгрузка в вертолет.

Физическая подготовка: Марш‑броски по пересеченной местности и приемы рукопашного боя.

Вечером, по расписанию, мы должны были заниматься ремонтом снаряжения, чисткой оружия после стрельб и самоподготовкой. На личное время, чтобы постираться и подшиться, нам выделялось полчаса. Потом сон, если получится. Ведь по тому же плану обучения, который случайно увидел у Морозова один из молодых, когда мыл полы в канцелярии, ночные тревоги и суточные выходы на местность должны были проводится не реже одного раза в неделю.

Всё это началось сразу, без раскачки. Никто не дал нам времени прийти в себя, адаптировались мы буквально на бегу.