Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 41 страниц)

Глава 18

Роман Лукич рванулся поперёк – прямо между мной и стволом. Всё произошло за долю секунды. Жилистый уже жал на спуск, когда старик просто шагнул вперёд и закрыл меня собой.

Выстрел ударил в темноте как взрыв. Вспышка ослепила всех на мгновение. Я услышал тяжёлый удар, будто мешок с песком бросили на землю, и понял, что это Лукич падает.

На миг всё вокруг как будто выцвело. Остался только белый след вспышки перед глазами, тяжёлый звон в ушах и запах пороха, который сразу перебил и речную сырость, и дым костра, и вонь прелой тины. Мир сузился до нескольких шагов песка под ногами, до чёрной воды сбоку и до этого выстрела, после которого назад дороги уже не было.

Я не думал уже ни о чём, а двигался дальше. Второй раз выстрелить вор не успел. Я врезался в жилистого всем телом. Мы рухнули в песок. Он пытался поднять ружьё, я вцепился в ствол, потом рукой ударил его в лицо, ещё раз, ещё. Он рванулся, почти вывернулся, и тогда я ткнул пальцами ему в глаза. Не целясь, на ощупь.

Он заорал. Резко, по-звериному. Бросил ружьё и обеими руками схватился за лицо. Я ткнул ещё раз, до упора, до мерзкой жижи под пальцами, пока он не начал выть и кататься по песку.

Я схватил ружьё и откатился в сторону.

В этот момент Паха уже бежал на меня. Огромный, с ножом в руке. Я почти не целился – просто вскинул двустволку и нажал спуск. Его будто стеной остановило. Он дёрнулся, сделал ещё один шаг вперёд и рухнул лицом в песок.

Молодой даже не думал помогать своим. Он всё понял быстрее всех. Развернулся и ломанулся к воде. Плеск, ругань, и он уже в протоке, молотит руками, уходит в темноту.

Я проводил его стволом, но стрелять не стал. И далеко и патронов у меня нет. Да и куда этот опарыш денется? Без обуви, без лодки и снаряжения, в одних штанах и рубахе. Тут на много километров вокруг вода. Плыть и бежать он будет долго, пока силы его не оставят, но на остров точно не вернётся. Да и не найдет он его уже, после ночного заплыва. А потом… сгинет тварь в этих разливах, а дикие кабаны и раки сожрут его тело.

Я обернулся к Роману Лукичу. Он лежал на боку, почти там же, где его накрыло выстрелом. Я подскочил к нему, перевернул на спину. Руки сразу стали мокрые. Тёплые. Всё понятно стало без слов.

– Лукич… – сказал я тихо.

Он открыл глаз. Один. Второй так и не открывался после побоев. Посмотрел на меня, будто проверял – жив я или нет. Потом едва заметно кивнул. Губы у него шевельнулись, но слов уже не вышло. Только воздух. Он попытался что-то сказать ещё раз, но не смог. Пальцы сжались на моей руке и сразу ослабли.

И всё. Быстро. Без разговоров. Без прощаний.

Я несколько секунд сидел рядом, тупо глядя на него. В голове было пусто. Совсем. Ни мыслей, ни слов. Только шум в ушах после выстрелов. Потом сзади захрипел жилистый.

Я медленно повернул голову. Он всё ещё был жив. Ползал в песке, выл, закрывая руками лицо. Кровь текла между пальцев, он ничего не видел, только хрипел и пытался куда-то ползти. И вот тут меня накрыло. Ярость, какое-то животное бешенство.

Я встал, подошёл к нему, развернул ружьё прикладом и ударил. Сверху, со всей силы. Глухой звук. Он дёрнулся. Я ударил ещё раз. И ещё. Пока он не перестал шевелиться совсем. Только тогда я остановился. Стоял, тяжело дыша, с ружьём в руках, среди ночи, на своём же острове, где ещё вчера ловил рыбу и варил уху.

Вокруг лежали три трупа. Один у костра, один у ивы, один у моих ног. Комары жужжали, вода тихо шлёпала о берег, огонь под навесом почти догорел, и всё выглядело так, будто ничего особенного не произошло. Просто ночь на реке. Только остров уже был не тот. Тот остров, где я ставил навес, сушил вещи, перебирал снасти и ругался на комаров, закончился. Осталась просто клочкастая песчаная коса среди воды, на которой за одну ночь накопилось столько крови и смерти, сколько иному месту не достаётся за десятки лет.

Я медленно опустился на колени рядом со стариком.

– Прости, отец… – сказал я тихо. – Не так всё должно было быть…

Ответа, конечно, уже не было. Я посидел ещё немного, потом встал. Вытер руки о песок, проверил ружьё, оглядел остров. Надо было уходить. Срочно. Но не ночью. Сначала нужно было уничтожить улики, а ночью всегда что-нибудь забудешь, пропустишь. След, кровавое пятно, гильзу… Поэтому я просто дождался утра. До самого рассвета я сидел рядом с телом старика, и тупо пялился в никуда. Мыслей в голове не было, одна пустота.

Когда стало видно берег, камыш, следы на песке – тогда и начал работать. Всё надо было сделать так, чтобы потом сюда хоть с собаками приходили – ничего не нашли.

Сначала я перетащил тела в лодку Лукича. Сначала Паху, потом жилистого. Последним перенёс самого Лукича. Уложил их на дно, накрыл брезентом. Камни тоже загрузил в лодку – побольше, какие нашёл на косе.

Потом отвязал свою ЛАС-3, привязал её к корме лодки Лукича на буксир и завёл мотор.

Шёл не спеша, петлял по протокам. Уходил как можно дальше от лагеря, но так, чтобы потом до обеда успеть вернуться. Вышел на большую воду, потом снова в камыши, потом ещё в одну протоку. В итоге вышел к тому затону, где недавно сома тягал. Там глубоко, коряжник, старое русло – самое место.

Там я и остановился.

Сначала тела. Камни привязал крепко – к ремням, к ногам, к брезенту. Узлы проверил по два раза. Потом по одному переваливал за борт. Вода тихо приняла трупы, только круги расходились. Пройдет месяц, может два, но до холодов раки, рыбы, бактерии и насекомые сделают своё дело. От тел останутся только кости, и те утонут в иле…

С Лукичом я задержался. Сидел, смотрел на воду, на камыш, на лодку.

– Прости, Лукич… – сказал тихо. – Так надо. Иначе мне конец, и ты зря пожертвовал собой. Обещаю, те мрази, из-за которых ты погиб, получат своё. Тварью последней буду, если они не ответят…

Потом и его опустил в воду.

Когда всё закончил, в лодке остались ружьё, патроны, гильзы, верёвки, вся мелочь, что могла остаться уликой. Всё это я сложил на дно. Даже нож Пахи туда же бросил. Потом отвел лодку на соседнюю протоку, открутил пробку в днище, набрал в лодку воды, раскачал её. Вода пошла через борт, моторка тяжело осела. Я оттолкнулся, перелез в ЛАС-3, отпустил верёвку.

Лодка ещё немного держалась, потом медленно ушла носом вниз, корма поднялась, булькнул воздух – и всё. Только круги на воде. Ружьё, патроны, гильзы, лодка, тела – всё осталось там, в затоне.

Я посидел в ЛАС-3, пока вода совсем успокоилась. Потом сел на весла и пошёл обратно на остров.

Вернулся, как и планировал, уже к обеду. Теперь оставалось разобраться с лагерем и следами пребывания людей на острове.

Я собрал всё, что можно было сжечь – тряпки, верёвки, коробки, остатки еды, бумагу, всё. Сложил в большую кучу и развёл костёр. Туда же пошли и мои самодельные постройки, которыми я так гордился. Горело долго. Я стоял рядом и палкой ворошил, чтобы всё прогорало до золы.

Когда остались только угли и железки, я подождал, пока остынет, собрал всё это в ведро, до голой земли, и отвёз на ЛАС-3 к протоке. Там высыпал в воду. Пусть илом затянет.

Потом собрал свою сеть. Вытащил, свернул, убрал в мешок. Разобрал палатку, снял навес, сложил снасти, собрал котелок, кружки, инструменты. Место, где стояла палатка, разровнял, чтобы не видно было, что тут кто-то жил. Затем занялся уничтожением следов борьбы и крови. Саперной лопаткой перекопал всё места, где лежали трупы, и где мы дрались, где была кровь. Потом замел ветками раскопки, следы волочения трупов, и свои тропинки.

Под конец прошёл весь остров ещё несколько раз. Медленно. Смотрел под ноги, по кустам, по берегу. Не осталось ли банки, тряпки, верёвки, окурка.

Остров снова стал просто островом. Камыш, песок, ива, птицы. Как будто никого тут и не было. Разве что расчищенная от растительности полянка да корни срубленных и спиленных ив, намекала на то, что тут похозяйничал человек. Но с этим я ничего поделать не мог, оставалась только надеяться, что трава успеет тут вырастит быстрее, чем это место обнаружат. Да даже если и найдут островок, улик, указывающих на то, что тут погибло несколько человек, я думаю тут не осталось.

Я сел на берег, закурил и долго смотрел на воду.

– Ну вот, Лукич… – сказал я тихо. – Теперь всё. Теперь только жить. За себя и за тебя. Прости меня, ещё раз.

Я затушил окурок, закинул последний мешок в ЛАС-3, и несмотря на то, что уже опускалась ночь, отвязал лодку и тихо вывел её в протоку. Снова ночевать на этом месте, пропитанном смертью, мне не хотелось…

Мотора у меня не было, да и если бы был – всё равно не стал бы шуметь. Ночь, вода, камыш – тут лучше тихо. Я просто грёб и грёб, не выбирая дороги. Лишь бы подальше. Я не хотел видеть, когда рассветет, этого проклятого острова.

Плыть ночью тяжело. Вода чёрная, берегов не видно, только камыш иногда по борту шуршит. Несколько раз в коряги упирался, один раз на мель сел – вылезал по колено в воде, толкал лодку руками. Сил уже почти не было, но я упрямо шёл дальше. Несмотря на две бессонные ночи, три трудных дня, и буквально истерзанное тело, лютый стресс, которому я подвергся, гнал меня вперед.

Под утро совсем выдохся. Руки не поднимались, спина ломила, глаза сами закрывались. Я сел на мешок, прислонился спиной к борту и сам не заметил, как вырубился.

Проснулся резко, от острой боли в боку.

Лодка была накренена, борт почти у воды. Сначала я не понял, что происходит. Потом услышал тяжёлое дыхание и плеск прямо у борта. Я повернул голову – и увидел руку. Чужую. Она держала острый сучек от какого-то куста или дерева, которым меня очевидно и ткнули под ребра. Другая рука вцепилась в леерный шнур на баллоне. Следом из воды показалась голова.

Молодой. Мокрый, грязный, глаза бешеные. Он молча подтягивался, пытаясь залезть в лодку.

Очевидно, звериный инстинкт самосохранения, который уберег его в мясорубке на острове, подсказал ему единственно правильный выход из ситуации. Идти за мной, пусть даже и придется плыть за лодкой ночью. Он наверняка осознал своё безнадёжное положение, когда немного пришел в себя после побега, огляделся вокруг, а потом вернулся к острову и следил за мной, ждал удобного случая для нападения. Я заснул, он решил рискнуть…

Наверное, он шёл за мной по всплескам весла, по смутному силуэту лодки на воде, по одному только упрямству, которое иногда заменяет человеку и ум, и силу. Другой бы давно лёг в камышах и сдох тихо от холода и усталости. Этот же, видно, держался на одном страхе – понимал, что если отпустит меня сейчас, то потом уже не найдёт. И всё равно просчитался. Потому что нападал он сейчас не на человека, а на того, кого за эти двое суток уже почти выжгло изнутри.

Мы взглянули в глаза друг друга одновременно. Он рванулся вперёд, и мы сразу сцепились. Сучком он второй раз воспользоваться не успел, он выпал на дно ЛАСки, впрочем, и у меня не было времени достать нож. Он полез в горло, я схватил его за плечи, мы оба завалились на борт, лодка опасно накренилась, вода через край плеснула внутрь. Его тело было холодное и скользкое, из одежды – только трусы. Мои руки скользили по его коже.

– Сука… – прохрипел он.

– Когда же вы твари закончитесь⁈ – Орал я в ответ – Сдохни!

Я ударил его головой в лицо, он ударил меня локтем в бок. Мы катались по лодке, цепляясь за мешки, за борта, за всё подряд. Лодку раскачивало, вода плескалась под ногами. Потом мы вместе перевалились через борт.

Вода была холодная, дыхание сразу перехватило. Он сразу полез сверху, начал давить, топить, пытался засунуть мою голову под воду. Я нащупал ногами дно – было по грудь. Уперся и рванулся вверх, сбросил его с себя, схватил за шею, и мы снова сцепились, уже стоя в воде.

Он хрипел, матерился, пытался ударить, но сил у него уже почти не было. Он всю ночь плыл. Даже его удар сучком под ребра, которым он меня рассчитывал убить, был на столько слаб, что не пробил даже ветровку. И всё равно, дрался молодой вор, как зверёк загнанный.

Я схватил его двумя руками за горло, дёрнул к себе и заорал ему прямо в лицо, сам не понимая, что кричу:

– Кто меня сдал гнида⁈ Кто меня сдал⁈ Полковник⁈

Он сначала даже не понял, потом посмотрел на меня мутными глазами и коротко сказал:

– Да.

И в этот момент у меня внутри что-то просто оборвалось. Я молча толкнул его назад, повалил в воду и сел сверху, вдавив его грудью в ил. Он сначала дёргался, попытался вывернуться, схватился за меня, но я навалился всем весом и просто держал его голову под водой. Он бился, брыкался, хватал меня за руки, за одежду, потом движения стали слабее, потом ещё слабее. Пузырьки пошли из воды, потом перестали.

Я держал ещё долго. Очень долго. Пока сам не начал задыхаться и пока руки не начали дрожать. Потом отпустил.

Он медленно всплыл лицом вниз, покачался на воде и начал потихоньку уходить в сторону, туда, где темнее и глубже. Я стоял по грудь в воде, тяжело дышал и смотрел, как по воде расходятся круги.

– Ну вот и всё… – сказал я тихо. – Теперь точно всё.

Я с трудом вылез обратно в лодку, сел, взял котелок и начал вычерпывать воду, потому что лодка после нашей драки была наполовину залита. Работал медленно, тупо, без мыслей. Просто вычерпывал и выливал за борт. Когда закончил, сел на мешок и долго сидел, глядя на сереющее небо. Теперь я знал точно. Это не случайность. Я гнал от себя дурные мысли, не хотел верить, но всё оказалось правдой… Ильич, иуда…

Теперь я знал, что буду делать. Я убил трех человек. Одного застрелил, другого забил прикладом, и только что утопил молодого. И всё это из-за предателя, которому я доверился. А ещё из-за него погиб Лукич, закрыв меня от выстрела своим телом. Погиб как герой, и вместо гроба, могилы и памятника, у него над головой речная вода, и его обгладывают раки.

Мне нужно плыть к Ильичу. Эта тварь ответит за всё, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни!

Руки тряслись, ноги подкашивались, глаза закрывались сами собой. Такой отупляющей усталости я не чувствовал никогда в жизни. А между тем рассвет поднимался над камышами, птицы начали орать, как будто ничего в мире не произошло.

Потом я вспомнил, про тело.

Я снова слез в воду, догнал мертвеца. Далеко он не ушёл – вода в затоне, где я вырубился, была тихая, стоячая. Схватил за руку, подтянул к лодке. Он был уже тяжёлый, как мешок с мокрым песком.

Затащить в лодку тело сил уже не было, да и вести его куда-то тоже, поэтому я сделал проще. Нашёл в лодке кусок верёвки, привязал к его ноге узел, затянул покрепче, а другой конец поддел под крепко сидящую в иле корягу. Натянул веревку, пока труп не скрылся под водой, а потом затянул петлю на подводной части затопленного ствола.

Пузыри поднялись, круги по воде разошлись – и всё. Темная, затхлая вода затона, сплошь покрытая сверху тиной и водорослями поглотила тело, как будто его и не было.

Я залез обратно в лодку и понял, что всё. Больше я никуда сейчас не доплыву. Если возьмусь за весло – просто свалюсь в воду и утону как дурак.

Руки не слушались, ноги ватные, голова тяжёлая. Две ночи без сна, драка, побои, холодная вода – организм уже просто выключался.

– Всё… хватит… – сказал я сам себе.

Я огляделся. Камыш кругом, то, что надо. Я загнал лодку подальше в заросли, раздвинул руками стебли, чтобы с воды её не было видно, и привязал верёвкой к пучку травы. Потом сел, попытался снять сапоги, но не смог. Так и лёг прямо в лодке, сам мокрый и грязный с головы до ног, на мокрые мешки. Даже не укрывался. Просто завалился на бок, подложил под голову свернутую палатку. Последнее, о чём я подумал, прежде чем уснуть, было не про братву, не про трупы и не про остров.

Я думал про Лукича. Как он шагнул вперёд, между мной и стволом. Без крика, без пафоса. Просто шагнул – и всё.

Камыш тихо шуршал, лодку чуть покачивало на воде. И я вырубился. Так, как будто меня выключили. Без снов, без мыслей. Просто темнота.

Глава 19

Очнулся я не сразу. Сначала пришёл звук. Где-то рядом кричала какая-то птица, резкая, противная, будто железом по стеклу скребли. Потом почувствовал холод. Потом боль. И только потом понял, что жив.

Лежал я всё там же, в лодке, в камышах. Только солнце уже стояло высоко, было далеко за полдень, и в лодке было жарко, как в бане. Одежда на мне высохла, но стала колом. Голова гудела, будто я неделю пил не просыхая. Во рту было сухо так, что язык к нёбу прилипал.

Я попытался сесть – и меня сразу повело. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело. Пришлось снова лечь и просто лежать, глядя в борт лодки.

Только через какое-то время до меня дошло, что меня трясёт. Не просто знобит, а именно трясёт. Мелкой, злой дрожью. Хотя солнце жарило так, что хоть рубаху снимай. Я потрогал себя рукой – кожа горячая. Очень горячая.

– Ну всё… – сказал я тихо. – Приехали…

Руки тоже горели. Особенно запястья, там, где верёвкой натерло. Кожа была содрана, раны распухли, покраснели, вокруг всё натянутое, горячее. На одной руке уже гной проступал. Запах такой сладковатый, нехороший. Я сразу понял – воспаление. А с воспалением и температурой тут, в камышах, долго не живут.

Я нащупал флягу, сделал несколько глотков воды. Вода была тёплая, болотная на вкус, но сейчас она показалась мне лучшим напитком на свете.

Сидел долго, приходил в себя. Мысли шли медленно, как через вату. Надо было уходить. Не сидеть тут. Если начнётся настоящий жар, я просто слягу и уже не встану. Надо было плыть хоть куда-нибудь, к первой же твёрдой земле, вылезти, лечь и, хотя бы не утонуть во сне.

Я отвязал лодку, тихо раздвинул камыши и выбрался в узкую протоку. Взялся за весла. Руки болели так, будто их в кипяток опустили. Каждый гребок отдавался в запястьях тупой болью.

Плыл я как во сне. Камыш, вода, солнце. Камыш, вода, солнце. Иногда казалось, что я плыву по кругу. Иногда – что вообще не двигаюсь. В какой-то момент мне показалось, что на берегу стоит Лукич. Просто стоит, руки за спину, и смотрит на меня.

Я даже весло уронил. Пригляделся – пень. Обычный старый пень в камышах.

– Совсем ты, Серёга, поехал… – сказал я сам себе.

Потом мне показалось, что кто-то идёт по воде за лодкой. Я обернулся резко – никого. Только круги от рыбы. Лихорадка накрывала всё сильнее. То жар, то холод. То трясёт, то потом обливает. Руки дрожат, весла из пальцев выскальзывают. Несколько раз я просто сидел и смотрел на воду, забыв, куда плыву и зачем вообще в лодке. Но всё равно грёб. Медленно. Упрямо. Потому что понимал – остановлюсь, лягу – и всё. Уже не встану.

К вечеру я вышел на какое-то более открытое место. И увидел впереди полоску суши. Небольшую, но не камышовый островок, а именно берег – с кустами, с деревьями, с сухим песком. Я даже не обрадовался. Просто повернул туда и продолжал грести.

Когда лодка ткнулась носом в песок, я даже не стал её полностью вытаскивать. Просто перелез через борт, ступил на берег, немного подтянул ЛАСку, чтобы не уплыла, и сразу упал на колени. Земля под руками была тёплая, сухая. Настоящая земля, не ил и не торфяник.

Я отполз на несколько метров от воды, под какой-то куст, и просто лёг. Ни лагерь ставить, ни палатку, ни костёр разводить, я не стал. Не было сил.

В этом состоянии, на грани, я провёл три дня.

Первый день я почти всё время лежал. Иногда пил воду, иногда засыпал, иногда меня трясло так, что зубы стучали. Руки распухли ещё больше, раны горели, вокруг всё пульсировало. Я разрезал рукава, чтобы ткань не тёрла, промыл раны водой, выдавил гной, залил йодом и перевязал тряпками из старой рубахи.

Второй день помню плохо. Бредил. Мне всё время казалось, что кто-то ходит рядом. Что Лукич сидит у костра. Что Петрович ругается на свою дверь. Что дед в гараже точит нож на точиле. Я даже разговаривал с кем-то, как мне казалось. Просыпался – никого. Только ветер и камыш шумят.

Третий день стало чуть легче. Температура, видно, начала спадать. Трясти перестало, только слабость осталась такая, что руку поднять трудно. Я смог доползти до лодки, достал мешок с продуктами, нашёл сухари, съел один, запил водой – и уснул снова.

Когда я проснулся в следующий раз, я уже понимал, кто я и что мне делать дальше. Я лежал на спине, смотрел в небо и думал только об одном – я выжил, не понятно как, но выжил… И теперь мне надо было хотя бы встать на ноги и понять, куда меня вообще вынесло.

Я полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Голова уже не плавала, как раньше, но слабость сидела в теле такая, будто из меня за эти дни половину крови слили. Во рту по-прежнему было мерзко, руки ныли, запястья тянуло под тряпками, но жар, похоже, и правда отступил. Не ушёл совсем, просто отполз в сторону, как побитая собака. Уже не рвал меня на части, а только сидел где-то внутри тупой тяжестью.

Я медленно сел. Посидел, пока перед глазами перестали плавать тёмные пятна. Потом осторожно встал на четвереньки, потом на колени, потом уже поднялся во весь рост, держась за куст. Ноги были ватные. Земля под ними сначала качнулась, как палуба. Постоял, отдышался и только тогда начал смотреть по сторонам глазами человека, который опять способен хоть что-то соображать.

Место было странное. Не похоже на ту часть дельты, где я раньше крутился. Там всё обычно расползалось вширь – вода, камыш, низкие островки, протоки одна в другую, грязь, тина, запах болотной прели. А здесь берег был суше. Песок переходил в плотную землю. Дальше шли кусты, за ними – редкие деревья. И главное, справа и слева не чувствовалось движения воды. Не было того еле заметного течения, к которому я за эти недели привык. Поверхность воды передо мной лежала слишком ровная. Почти гладкая. Только ветер рябь гнал.

Я дошёл до кромки и присел. Посмотрел внимательнее. Да, не протока. И не рукав. Простор воды большой, но стоячий. Запах другой. Не речной, а какой-то озёрный – тёплая вода, водоросли, ил, ракушка.

– Озеро, что ли… – пробормотал я.

Эта мысль мне сразу не понравилась. Потому что озеро означало, что я, пока метался в бреду и грёб не разбирая, мог уйти совсем не туда, куда собирался. А если это озеро, то и местность вокруг уже другая. Не просто очередной разлив.

Я оглянулся на свою ЛАСку. Она лежала наполовину на песке, грязная, помятая, как и я сам. Возле неё валялись мои мешки, котелок, палка, которой я, видно, в жару отгонял то ли птиц, то ли чертей. Вид был такой, будто тут не человек высадился, а его выбросило после кораблекрушения.

Пить хотелось зверски. Только вот питьевой воды не было, фляга была пуста. Тогда я зашел по колено в воду, умыл лицо и прополоскал рот водой из озера, с трудом заставив себя её не глотать. Хотя от пары глотков наверняка бы ничего не случилось, все мы, когда купаемся в реках и озерах, по неволе эту воду пьем, когда она попадает нам в рот или в нос. Но всё равно, я пока не хотел нагружать ослабленный организм ещё и борьбой с кишечной инфекцией. Вскипячу, и напьюсь вволю. Нужно только потерпеть ещё час.

Потом решил пройтись вдоль берега. Недалеко. Просто осмотреться. Шёл медленно. Не потому что осторожничал, а потому что быстро не мог. После каждых двадцати шагов хотелось сесть и посидеть. Но чем дальше отходил от лодки, тем яснее понимал: место тут уже не дикое в том смысле, к которому я привык. Не тронутое – да, людей вокруг не видно, но какие-то следы присутствия были.

Сначала я увидел старую консервную банку, вдавленную в песок почти по край. Ржавая, давняя. Потом обрывок веревки на кусте. Потом совсем уже явный след – обломанный столбик, торчащий у чего-то, похожего на тропинку.

Я пошёл по этой тропке. Она вела чуть в сторону от воды, между кустами. И метров через сорок уткнулся в табличку.

Точнее, я не сразу понял, что это табличка. Сначала увидел серый щит на двух металлических ногах, перекошенный, с облезшей краской. Подошёл ближе, протёр ладонью пыль и старый птичий помёт.

Буквы местами выгорели, но прочитать было можно. Что-то вроде: «Заповедная зона. Проезд и стоянка запрещены». Ниже ещё строчки про охрану природы, про редких птиц, про штрафы. И какой-то номер участка или кордона.

Я даже хмыкнул.

– Вот тебе и приехали, Серёга, – сказал я. – Точнее доплыли.

Значит, Ильич с Лёхой тогда не брехали. Тут и правда заповедник. И выходит, я не просто из дельты выполз, а куда-то к озёрам выбрался, в ту самую охраняемую часть, про которую они трепались за ухой.

Постоял, перечитал табличку ещё раз. Голова работала медленно, но уже без провалов. Если есть табличка, значит где-то должен быть и подъезд. Не по воздуху же её сюда привезли.

Я двинулся дальше и скоро нашёл ещё одно подтверждение. За кустами, на чуть более высоком месте, земля была примята не просто ногами, а колёсами. Старая, подсохшая колея, но вполне отчётливая. Две полосы, продавленные машинами. Ездили тут, может, не каждый день, но регулярно. УАЗик, «Нива», может, егерь какой или инспектор.

Я присел рядом, потрогал землю. Верх уже оплыл, но внизу колея была плотная, вкатанная. Местами даже отпечатки резины угадывались. Это меня одновременно и обрадовало, и напрягло.

Обрадовало – потому что, колея означала людей. А люди – это дорога, вода нормальная, может, жильё, может, даже связь с внешним миром. После трёх дней под кустом мысль о том, что где-то недалеко есть хоть какая-то цивилизация, казалась почти роскошью.

А напрягло – потому что люди мне сейчас были нужны только выборочно. Егерь с вопросами мне был сейчас совсем ни к чему. Как и любая живая душа, которая потом сумеет описать: мол, видели тут мужика, больного, с надувной лодкой, руки перебинтованы, сам дёрганый и на уголовника похож.

Я выпрямился и пошёл вдоль колеи, уже осторожнее.

Далеко идти не пришлось. Через пару сотен метров стало ясно, что дорога уходит от озера вглубь суши. И не просто в кусты, а в сторону более твёрдой земли. Где-то там, скорее всего, был либо кордон, либо просёлок.

Я остановился и долго стоял, глядя на эти две продавленные полосы. С одной стороны, всё просто: иди по ним и рано или поздно выйдешь. С другой – я пока ещё не был в том состоянии, чтобы кого-то встречать. Рожа осунулась, редкая бородка торчит клочьями, одежда порванная, в грязи и крови, запястья перевязаны тряпьём. Даже если никто не сдаст, вопросов будет столько, что проще сразу в воду головой.

Поэтому я решил не спешить. Сначала до конца прийти в себя. Отсидеться хотя бы день. Осмотреться нормально. А уже потом выбирать, как и куда идти – по воде или по суше. Голова наконец начала работать как надо. Мир снова стал складываться в понятную картину.

Я знал теперь три вещи. Первая – я выбрался из дельты. Вторая – меня занесло на берег озера, в заповедник, где бывают люди и ходят машины. И третья – если повезёт, именно это и поможет мне выбраться отсюда. Я сел возле дороги прямо на землю, закурил, хоть от дыма сразу закашлялся, и посмотрел вглубь редкого леса.

– Ну что, падла старая, – сказал я тихо. – Погуляй ещё немного, подыши перед смертью. А я торопиться не буду, никуда ты от меня не денешься.

Торопиться и правда не вышло. За один день я в человека не превратился бы, даже если бы очень захотел. На берегу озера я провел ещё трое суток.

Первый день после того, как я более-менее очухался, ушёл просто на то, чтобы снова научиться жить не лёжа. Я заставлял себя ходить, что-то делать. Прошелся по берегу, дошёл до воды, потом вернулся и сел возле лодки. Посидел. Через десять минут снова лёг. Потом опять встал. И так весь день, как старик после тяжёлой болезни. Организм вроде уже не горел в лихорадке, но сил не было совсем. Пройдёшь полсотни шагов – и сердце колотится, как после марафона. Присядешь – и вставать не хочется.

Зато голова с каждым часом становилась яснее. Исчезла та мутная вата, через которую всё последние дни воспринималось как не моё. Мысли снова стали цепляться одна за другую. Я уже не просто смотрел на воду, а думал. Прикидывал. Сравнивал.

По воде идти в город я больше не хотел. На воде я и так уже нагулялся выше крыши. Во-первых, лодка слишком приметная. Оранжевая ЛАСка в заповеднике – это не иголка в стоге сена. Во-вторых, если дальше начнутся кордоны, егеря, рыбаки или просто чьи-то глаза, с такой лодкой меня запомнят моментально. А мне сейчас не нужно, чтобы меня кто-то запоминал. Да и сил для нового водного перехода у меня уже не было. Мне сразу было понятно, что обратный путь по дельте и протокам до города я не осилю.

Второй день я уже ходил больше. Медленно, но без того, чтобы каждые двадцать шагов садиться на землю. С утра пошёл вдоль колеи дальше, посмотрел, куда она ведет. Дошел до развилки, где она раздваивалась. Одна, более наезженная часть вела дальше от озера, а вторая, такая же как та, по которой я пришел, шла вдоль него. Потом вернулся и занялся собой.

Рожа у меня в тот момент была такая, что хоть сейчас пугало на бахчу ставь. В пятнах от заживающих гематом, под глазами тени, губа сбита, на скулах остатки отёка, борода клочьями. Волосы тоже – грязные, свалявшиеся, как у бродяги с вокзала. В таком виде в город идти – это сразу обратить на себя внимание. А мне сейчас нужно было стать не заметнее, а наоборот – проще. Чтобы посмотрели и забыли через минуту.

Нож у меня был острый. Сел я возле воды, глядя на своё отражение, и начал приводить себя в порядок. Сначала бороду снёс. Не брил, конечно, как в парикмахерской, а именно соскребал ножом, осторожно, по чуть-чуть, с мылом из обмылка, который нашёлся в сумке. Щетина шла плохо, кожу местами всё равно подрал, но зато убрал весь этот заросший вид. Потом, подумав, взялся и за волосы.

Тут тоже не из красоты. Просто слишком уж они у меня отросли, слиплись и делали рожу более узнаваемой. Да и пока лежал в лихорадке, голова чесалась так, будто там уже кто-то завёлся. Так что я плюнул и почти под ноль обкорнал себя тем же ножом. Работёнка была ещё та – ни зеркала толком, ни машинки, ни ножниц. Но в итоге получилось именно то, что надо: не красавец, конечно, зато обычный парень, коротко обритый, будто сам так всегда и ходил.

Когда закончил, умылся ещё раз и долго сидел, глядя на воду. Из отражения смотрел уже другой человек. Не совсем другой, конечно, я сам себя узнал бы и в мешке из-под картошки. Но всё же не тот бородатый полудохлый речной леший, каким я был ещё вчера.

Третий день понадобился не только для того, чтобы набраться сил, но и для лица. Отёки сходили медленно. На скулах ещё держалось, под глазами тоже. Кожа под бородой и волосами была белее остального лица, и я специально почти весь день ходил с непокрытой головой, чтобы солнце её прихватило. Не до черноты, конечно, но хоть немного уравнять. Иначе вид был бы совсем смешной: морда загорелая, а подбородок и полголовы – как у канцелярской крысы.