Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 41 страниц)

Он попытался рвануться, но я без жалости дернул ремень автомата на себя, вдавливая ствольную коробку сержанту в гордо. При этом штык тоже дернулся и по шее Воронцова побежал небольшой ручеёк крови.

– Тихо, сука, – прошипел я ему в ухо. – Тихо, а то шею сломаю или насквозь тебя падла пропорю.

Он замер. Только дышал тяжело.

Я выдернул у него автомат, отбросил в сторону, потом нащупал нож и тоже забрал. Уже после этого чуть ослабил нажим, но не настолько, чтобы он подумал дёрнуться ещё раз.

Несколько секунд мы оба молчали. Только дыхание и шорох мелких камней. Потом Воронов тихо сказал:

– Хорош. Отпусти.

– С чего бы?

– Потому что ты задачу уже выполнил. Смог уйти. Молодец, хорошо сработал.

– Да? Помнится, у нас другая задача была. – Зло прошипел я – Вы пацанов моих зачем там ломали?

Он помолчал. Потом сказал глухо:

– Это уже наше задание было. Проверка действий инструкторского и сержантского состава при ночном поиске и захвате. Вас использовали как учебную группу. Ты ушел, надо было узнать куда. Полевой допрос, тоже в учебную программу входит.

Я и так это уже понял, но от его признания только сильнее захотелось вжать его мордой в камни.

– Вот мы на тебе сейчас и отработаем, полевой допрос. Пиз…ть буду тебя, как собаку бешенную, а потом свяжу, и притащу на базу.

– Серёгин, не дури. Если ты меня сейчас притащишь связанным, тебе самому же хуже будет. – Заерзал Воронцов – Скажут, что вышел за рамки, сорвал занятие, нарушил вводную.

– А вам, значит, можно?

– Нам приказали.

Я хмыкнул. Очень удобное слово. Им в армии вообще можно объяснить всё что угодно. Воронов лежал смирно. Потом уже другим тоном, почти без нажима, сказал:

– Отпусти. Никто тебя за это не накажет. Наоборот, сделаем вид, что ты грамотно ушёл от поиска. Твоих тоже уже отпустили. Живы все. Пару шишек набили, не больше. На этом и закончим.

Я не сразу ответил. Очень хотелось не верить. Но и смысла держать его дальше особого не было. Убежать с сержантом под мышкой я бы всё равно не мог. А если сюда сейчас подтянутся остальные, то закончится всё может уже совсем плохо.

Я чуть ослабил нажим и сказал:

– Дёрнешься – уработаю наглухо, ты меня знаешь.

– Не дёрнусь.

Я слез с него, но автомат и нож не вернул. Воронцов медленно поднялся, сел, потрогал разбитую скулу, проверил порез на шее и тихо выругался. Потом посмотрел на меня снизу‑вверх и вдруг усмехнулся:

– А ты, сука, тихий.

– Вы тоже не громкие, – сказал я.

Он сплюнул в сторону, поднялся на ноги и отряхнулся.

– Ладно. Пошли. Автомат отдай.

– У меня побудет, тебе тяжести таскать по сроку службы не положено. – Усмехнулся я.

Воронцов только зубами скрипнул, но ничего говорить не стал, просто развернулся и не оглядываясь пошел вниз.

Обратно мы шли молча. Уже начинало светать. Я нёс его автомат в одной руке, свой в другой, и чувствовал себя не победителем, а человеком, которого просто ещё раз ткнули носом в простую вещь: в этой части всё устроено так, что даже учебная задача может оказаться учебной совсем не для тебя.

Моих я увидел уже ниже, в ложбине. Все были целы, но лица у парней злые, как у голодных собак. У Коли под глазом наливался синяк. У Макса губа разбита. Слава растирает кисти рук, на которых отчетливо были видны следы веревки. Рядом курили сержанты, весело переговариваясь. Бирюков стоял чуть в стороне, в его руке была кружка с чем‑то горячим, исходящим паром. От мысли о горячем чае, да и просто о воде, у меня не произвольно дернулся кадык, пытаясь сглотнуть слюну, которой во рту уже не было.

Когда они увидели меня рядом с помятым Вороновым и с его автоматом в руке, все замерли, а у Коли даже рот приоткрылся.

– Ничего себе… – только и сказал он.

Воронов зло фыркнул, забрал у меня своё оружие и коротко бросил группе:

– Нашел.

Бирюков в этот момент разглядывал меня, будто впервые видел.

– Нашел? Судя по всем признакам, это он тебя нашел сержант. – Капитан перевел взгляд на Воронцова – Доклад! Только честно, не пиз…и мне только тут!

– В ходе прочесывания местности, подвергся нападению со стороны курсанта Серёгина – С каменным лицом доложил Воронцов, на его лице аж скулы закаменели – Был обезоружен и захвачен в плен.

– Ясно… – Бирюков снова посмотрел на меня, а потом обвел взглядом притихших сержантов – Молодец Серёги. А вы… Считаю, что группа инструкторов задачу не выполнила. НП не захвачен, упустили бойца, и потеряли одного человека пленным. Группа обнаружена и условно уничтожена. Говно вы, а не спецназ! С вами буду разбираться отдельно, возвращаемся в расположение.

На обратной дороге Коля, шагая рядом со мной, тихо спросил:

– Ты чего с ним сделал?

– Ничего особенного. Уронил.

– Сильно?

– Достаточно.

Коля мрачно кивнул и сказал:

– Хоть кто‑то сегодня душу отвёл. А то я уже думал, мы тут и правда только для опытов.

Я ничего не ответил. Потому что он был прав. Именно для опытов мы там ночью и были. Просто в этот раз один подопытный кролик неожиданно укусил экспериментатора.

Глава 10

Обратно в полк мы пришли уже на чистом упрямстве. Ноги ватные, во рту сухо, глаза режет от недосыпа, а в животе тянущая пустота. Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было непонимание, чем теперь всё для нас обернётся. Для меня – особенно.

После сдачи оружия и короткого приведения себя в порядок нас построили прямо у казармы. Только тех, кто был на выходе, и сержантов. Уже по одному этому было ясно: сейчас будет не обычный разбор, а что‑то интереснее.

Капитан Бирюков вышел к нам в тельнике и кедах, форма не уставная, но мы все знали, что это значит. Это был плохой знак. Бирюков одевался так только на занятия по рукопашному бою и когда занимался в спортгородке.

Он прошёлся вдоль строя, задержался напротив нас, потом перевёл взгляд на сержантов.

– Значит так, орлы, – сказал он тихо. – Учебная группа курсантов задачу выполнила. С большими огрехами, но выполнила. А вот группа инструкторов и сержантов, которой было поручено скрытно вскрыть наблюдательный пункт, провести захват, прочесать район и взять всех… – он сделал короткую паузу, – … обосралась.

Никто не шевельнулся. Даже Коля рядом как‑то весь подобрался.

Бирюков остановился напротив Воронцова. Тот стоял с каменным лицом, только краска, залившая его лицо, видимая даже не смотря на загар, очень плохо вязалась с этим его спокойствием.

– Объясняю по пунктам, если кто вдруг с ночи ещё не понял. НП полностью не зачищен. Один курсант ушёл из‑под поиска. Поиск организован слабо. Старший группы обнаружен, обезоружен и захвачен условным противником. Это как вообще называется?

Никто не ответил.

– Это называется бардак, – сам ответил Бирюков. – И, если бы это было не в учебке, а на настоящем выходе, вас бы потом не я дрючил, а совсем другие люди. А я бы на вас похоронки писал, и к медалькам бы вас посмертно представлял, гондонов конченых!

Он перевёл взгляд на остальных сержантов.

– Вы что, решили, раз это курсанты, можно расслабиться? Толпой на восемь голодных духов навалились, и всё равно умудрились лажануться. Молодцы. Прямо элита. Спецназ. Хоть сейчас на доску почёта, только мордой вниз.

У кого‑то из сержантов дёрнулась щека. Но молчали все. Бирюков ткнул пальцем в Воронцова:

– Сержант Воронцов. За неудовлетворительные действия при выполнении учебной задачи, потерю оружия, условное попадание в плен и общий позор подразделения – назначаетесь помощником дежурного по роте сроком на десять суток. Ещё один подобный косяк, и разжалую в рядовые.

В строю еле заметно шевельнулись. Для нас, курсантов, это звучало не так уж страшно. А вот по лицам сержантов было видно: наказание неприятное. Десять дней безвылазной службы, суета, беготня, бессонные ночи с нарядом, проверяющие, бумажки, дежурства, да ещё и после такого позора.

Бирюков добавил уже совсем спокойно:

– И скажите спасибо, что не отправил вас всех сортиры драить. И это только из уважения к вашим погонам, а не к вам лично, козлы вы горные. Чтобы не подрывать ваш авторитет у курсантов. Но выводы я сделал. Подготовка сержантского состава не удовлетворительная. Сейчас курсанты – отдыхать, заслужили. Серёгин, отведешь их сам в столовую через час. Командуй. Сержанты – остались. Объявляю дополнительные занятия по физподготовке. В спорт городок, бегом, марш!

Сержанты, не спавшие ночь точно так же, как и мы, под руководством капитана рысью рванули в сторону стортгородка, а у меня внутри что‑то неприятно шевельнулось. Я уже понял, что ничего хорошего из этого «сержанты – остались» для меня лично не выйдет. Потому что любой человек, даже не слишком умный, на моём месте догадался бы: сержанты такого не забывают. Горгадзе каким‑то чудом мне не припомнили, но так занозить всех сержантов своей роты, тем более после объявления негласного перемирия, это надо очень постараться. Теперь мне точно хана. Одно дело, когда тебя на занятии кто‑то из своих случайно подставил. И совсем другое – когда при капитане выясняется, что курсант завалил старшего группы, отобрал оружие и ещё принёс ему позор на весь сержантский состав.

В столовую мы шли молча. Там уже наливали что‑то горячее, давали хлеб, кашу, чай, и обычный человек на моём месте должен был думать только о еде. Я и думал, конечно. Но параллельно всё время ждал, что ко мне подойдёт кто‑нибудь из сержантов, ткнёт пальцем и скажет: «После приёма пищи – туда‑то». Или вообще вечером позовут в каптёрку. А что такое «позвали в каптёрку», я уже знал. Ничего хорошего.

Макс это тоже понял. Пока мы ели, он один раз покосился на меня и негромко сказал:

– Ну всё. В этот раз тебе, Серый, точно крышка.

– Сам знаю, – ответил я.

Коля тоже не упустил случая:

– Если что, я потом про тебя хорошее скажу. На похоронах.

– Заткнись, – без злости сказал я.

Но внутри было реально тревожно. Я не понимал, как именно они теперь захотят меня ломать. Бить будут? Если только всей толпой, по одному не рискнут, помня пример исчезнувшего грузина. Да даже если и бить, то это даже не плохой вариант. К побоям я привык, мы каждый день в полный контакт на рукопашке рубимся. К синякам и ссадинам в нашей учебке быстро начинаешь относиться философски. Сегодня тебя, завтра ты. Нет, тут дело было в другом. Сержанты, когда хотят сделать человеку жизнь интересной, фантазией не обделены.

Весь день прошёл как в тумане. После столовой нас немного погоняли по мелочи, потом дали время привести снаряжение в порядок, потом снова обычная рутина. Но фоном всё время сидело ожидание.

Вечером, уже после отбоя ко мне подошёл дневальный.

– Серёгин, тебя зовут.

– Куда?

Он чуть усмехнулся:

– В каптёрку. Куда ж ещё.

Вот и всё. Дождался. Я поднялся, натянул штаны и тельняшку, и пошёл. В голове сразу полезли варианты. Сейчас закроют дверь, объяснят, что подрывать авторитет сержантского состава вредно для здоровья. Устроят воспитательную беседу, а чтобы быстрее до моей дурной головы достучаться, будут стучать в неё чем попало. Или ещё чего новенькое придумают. Вариантов было много, и почти все – неприятные.

Но когда я вошёл в каптёрку, то на секунду даже подумал, что дверью ошибся. Стол в каптерке был накрыт. Не как дома, конечно. Скатерти и хрусталя не было. Но по армейским меркам – почти банкет. Хлеб, банка тушёнки, сковорода жаренной картошки, лук, кружки, чайник, даже бутылка стояла. Не водка казённая, понятно, а какая‑то левая, где они её взяли – мне лучше было не знать.

За столом сидели Воронцов, Каражигитов и ещё двое сержантов. Все смотрели на меня, но не так, как я ожидал. Без злости. Скорее с интересом.

– Заходи, Серёгин, – сказал Каражигитов. – Чего встал, как на расстреле? Закрывай дверь.

Я закрыл. Стою.

– Ну что стоишь? – усмехнулся Воронцов, трогая уже подсохшую царапину на шее. – Садись. Сегодня тебя бить не будем.

– Пока, – добавил кто‑то из угла, и сержанты негромко заржали.

Я сел осторожно, не понимая до конца, где тут подвох. Воронцов разлил по кружкам. Мне тоже.

– Пить умеешь? – спросил он.

– Так точно.

– Вот и хорошо. Пей тогда.

Воронцов и сержанты опрокинули в себя водку, а я, немного подумав, последовал их примеру. Будь что будет, хер с ним. Я ожидал, что сейчас после первой же кружки начнётся что‑то вроде: «Ну расскажи, герой, как ты нашего Воронцова по камням катал. Кем ты себя возомнил падла». Но разговор пошёл совсем не туда.

Каражигитов закурил, выпустил дым в сторону и сказал:

– Ты сегодня всё правильно сделал. По‑своему, подставил нас конечно, но правильно. Не зассал, не побежал, остался, не бросил отделение. Молодец.

Я молчал.

– Ты не обольщайся, – добавил Каражигитов. – Если бы Воронцов тебя всерьёз искал как врага, может, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. Но сам факт… – он кивнул. – Сам факт хороший.

Воронцов потёр шею и сказал без всякой обиды:

– Я тебя, если честно, недооценил. Думал, ты либо ниже заляжешь и до утра от страха дрожать будешь, либо сам вылезешь, когда позову. А ты, сучонок, решил мне устроить личный праздник.

– Я думал, вы меня там живьем закопаете, если найдёте, – честно сказал я.

Сержанты переглянулись и вдруг заржали.

– Вот это правильно думал, – сказал один из них. – Всю ночь тебя искали, вместо того чтобы спать. Инстинкт самосохранения у тебя, значит, работает.

После этого разговор пошёл легче. Не по‑дружески ещё, а как‑то… по‑мужски, что ли. Без сюсюканья. Они не заискивали, не играли в добрых наставников. Просто дали понять, что теперь смотрят на меня иначе.

Потом Воронцов уже совсем прямо сказал:

– Короче, Серёгин. С этого дня можешь у нас в столовой есть за сержантским столом. Не всегда, когда посчитаем нужным. Но место тебе там есть. Вечером, если надо форму привести в порядок, сапоги нормально почистить, подшиться, постираться по‑быстрому – можешь заходить в каптёрку. Чай попить тоже можно. Только без борзоты и без лишних разговоров на стороне. Понял?

Я не сразу ответил. Слишком неожиданно это было.

– Понял.

– И ещё, – сказал Воронцов. – Если зовём – приходишь. Если сидим чай пьём – сидишь с нами. Иногда и не только чай. Но ещё раз повторяю, не борзей. Мы тут решаем, когда, где и сколько.

– Так точно.

– Не так точно, – поморщился Каражигитов. – Тут не строй. Просто понял – и всё. И тут можно по именам.

– Понял.

Он кивнул.

– Вот и нормально. Мы тебя к себе не потому тянем, что ты такой красивый. А потому что характер у тебя есть, башка на месте, и язык за зубами держать умеешь. С отделением ты справляешься, не даешь себе на шею сесть. Духовитый ты пацан, уважаю. Но запомни Серый, мы тебя к себе подтянули, хоть ты и дух бесплотный, так что не вздумай нас теперь подставлять, как сегодня, например. Всего этого можно мигом лишиться.

Сказано это было просто. Но для меня прозвучало сильно. Потому что до этого сержанты были для нас чем‑то отдельным. Почти другим видом людей. Они нас дрючили, ломали, строили, иногда били, иногда учили, но всё равно между нами и ими стояла чёткая граница. А тут меня, салагу по сроку службы, вдруг эту границу пригласили чуть‑чуть переступить.

И надо признать, это ударило в голову. Мне, казалось бы, бывалому мужику, и Крым и Рым прошедшему, вдруг это польстило. То ли гормоны молодого тела сработали, то ли ещё чего, но я был почти счастлив в тот вечер.

Мы пили, болтали, смеялись. Я узнал, как сержанты вдруг оказались инструкторами в учебном полку, когда весь их призыв ушел за речку. У всех у них была своя история.

Каражигитов, которого звали Жанатом, оказывается переболел желтухой, и после госпиталя его вернули в учебку, когда курсантов его потока тут уже не было. Отдельно его отправлять никуда не стали, оставили.

История Игоря Воронцова был другой. Он был лучшим в своем потоке, и ему сразу предложили заменит уходящего на дембель инструктора. Он согласился, о чем сейчас жалел. После пятой рюмки он признался, что уже дважды писал рапорта с просьбой отправить его в Афганистан, и ему всё время отказывали.

Другие сержанты тоже не стесняясь откровенничали, и я впервые за всё время понял, что они такие же обычные люди, как и мы, срочники, скучающие по дому, родственникам и друзьям. Умом я это и раньше понимал, но сейчас как будто заново осознал.

Вечер закончился, настал следующий день, снова пошла тяжёлая учеба. Первые дни я ещё сам не верил, что это всё было всерьёз. Но оказалось – да. В столовой мне действительно иногда махали к сержантскому столу. Не всегда, не демонстративно, но бывало. Вечером я мог зайти в каптёрку, спокойно привести в порядок форму, подшиться при нормальном свете, попить крепкого чая. Иногда они звали посидеть, потрепаться. Не как равного, конечно – до этого мне было как до Луны. Но уже и не как обычного духа. Даже вечный цирк с отбоем, теперь обходил меня стороной. Я ложился в кровать после первой команды и больше не вставал, пока вся рота летала по пролету, и мне никто ничего из сержантов не говорил.

Для меня, как и для любого курсанта в нашей учебке, это был почти подарок судьбы. Пока не выяснилось, что у любого подарка в армии есть побочный эффект.

Сначала парни из отделения просто косились. Потом начали шутить.

– Ну что, Серый, к начальству ходил? – ухмылялся Коля.

– Тебя там уже в младшие сержанты посвятили или пока только присматриваются к перспективному ефрейтору? – добавлял Макс.

Шутки вроде бы без злобы. Но тон уже был не тот.

Потом пошли разговоры потише. Когда я подходил, кто‑то замолкал. Когда садился рядом, чувствовалось, что разговор уже не такой свободный. Особенно если речь шла про сержантов, про косяки, про то, кто чего боится или кого терпеть не может.

Нет, никто прямо не называл меня стукачом. До этого не доходило. Да и повода я не давал. Я вообще ни слова лишнего сержантам не сливал. Но в армии достаточно уже самого факта, что ты слишком близко к начальству. Особенно если ты сам такой же курсант, как остальные, и срок службы у тебя тот же.

Больше всех это чувствовалось по Максу. Он вроде и продолжал со мной нормально говорить, но уже без прежней лёгкости. Осторожнее как‑то. А Коля, наоборот, начал задирать чаще обычного.

– Смотри, – говорил он громко, когда я возвращался вечером из каптёрки, – наш барин опять с господами чаи гонял. Сейчас, наверное, нас, холопов, уму‑разуму учить будет.

Я сначала отшучивался. Потом начал огрызаться. Потом один раз чуть не вцепились друг в друга, но Слава вовремя влез и обоих одёрнул.

Самое поганое было в том, что я их тоже понимал. Если смотреть со стороны, картина выходила именно такая: один из своих вдруг стал слишком часто сидеть с сержантами, есть за их столом, пользоваться каптёркой, где для остальных вход либо запрещён, либо только по делу. Он больше не мыл полы, не занимался грязной работой, его не гоняли зря по расположению. Попробуй тут не напрячься.

А с другой стороны – мне и самому всё это нравилось. Вот в чём была самая неприятная правда. Нравилось вечером зайти в уютную каптёрку, где не воняет так сильно сапогами и сырыми портянками, где есть чай, нормальный свет, иголка с ниткой под рукой, где можно спокойно привести себя в порядок, а не толкаться в общем проходе. Нравилось, что сержанты больше не смотрят на меня как на безликую скотину из строя. Нравилось это их скупое уважение, когда ты сказал что‑то – и тебя не перебили сразу матом.

И я понимал, что именно за это отделение меня и начинает недолюбливать сильнее всего. Не за сам факт. А за то, что мне, похоже, это зашло.

Однажды вечером я вернулся из каптёрки позже обычного. Сидели с Воронцовым и Каражигитовым, пили чай. Потом Воронцов откуда‑то достал семечки, и мы их грызли, травя разные истории. В основном говорили сержанты, а я слушал, но было интересно. Разговор шёл про горы, про то, как на выходе распределять сектора, как лучше прятать след, как по карте читать местность. Как выкупить засады курсантов, когда они уходят на учебные выходы. О том, что близлежащие горы и сопки изучены инструкторами вдоль и поперек, и все места, где можно удобно расположится нанесены на карту, которая лежит в ящике стола в ротной канцелярии. Полезный разговор, без дураков.

Я вошёл в расположение, а в отделении как раз о чём‑то спорили. При мне сразу затихли.

– Чего замолчали? – спросил я.

– Да так, – сказал Коля. – Не для сержантских ушей разговор.

Сказал вроде с усмешкой. Но ударило сильнее, чем если бы он в лицо мне плюнул. Я посмотрел на него, потом на остальных. Макс отвёл глаза. Слава сделал вид, что занят изучением узора на одеяле.

И вот тогда до меня по‑настоящему дошло, что сержанты приняли меня к себе только наполовину. А отделение уже начало отодвигать от себя почти всерьёз. И в результате я повис где‑то посередине. Для одних ещё не свой, для других уже не совсем свой.

Очень дурацкое положение.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и думал, что в армии вообще всё устроено как‑то криво. Только вроде выкарабкался, только чуть‑чуть поднялся в чьих‑то глазах – и тут же за это чем‑то платишь. Не побоями, так одиночеством. Не голодом, так чужой косой мордой рядом на койке.

А хуже всего было то, что я пока не понимал, что с этим делать.