Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 41 страниц)

– Твою мать… – выдохнул я себе под нос.

– Серёгин! – Злым шёпотом одернул меня старлей – Заткнись!

А я и не собирался дальше ничего говорить. Дыхалки хватило только чтобы выругаться. Дальше шли молча. Медленно, упрямо, шаг за шагом. Десять‑пятнадцать минут подъёма, потом короткая остановка на полминуты, максимум на минуту. Не столько отдых, сколько дать людям перевести дыхание в норму и головному дозору – осмотреть следующий участок.

Каждый такой привал выглядел одинаково. Морозов или Быков поднимали кулак – колонна замирала. Передние двое‑трое расползались чуть выше и в стороны, припадали к камням, всматривались в склон, в гребень, в соседние распадки. Несколько секунд тишины. Потом один из них махал рукой – чисто. И снова:

– Пошли.

Никто не садился. Морозов был прав – сядешь на этих остановках, потом себя с земли не оторвёшь. Стояли, согнувшись под грузом, жадно хватая холодный воздух.

Я сначала считал такие привалы. После пятого сбился. Время в горах вообще течёт странно. Поднимались мы чуть более двух часов, а по ощущениям – прошла целая ночь и половина жизни.

Темнота вокруг понемногу начала редеть. Сначала просто исчезла чернильная густота неба. Оно стало серым, потом на востоке появилась узкая бледная полоска, будто кто‑то ножом надрезал край мира и оттуда просачивался тусклый свет. Горы начали проявляться из мрака медленно, не сразу. Сначала – как смутные чёрные громады. Потом проступили контуры хребтов, один за другим, уходящие в даль. За ближним – ещё один, выше. За ним – третий. И так до самого горизонта. Каменные волны, застывшие навечно.

Когда стало светлее, я впервые толком увидел, куда мы вообще забрались. И невольно даже забыл на секунду, как мне тяжело. Это было… красиво. По‑настоящему красиво.

Над дальними вершинами уже занимался рассвет. Снег там, наверху, лежал розоватый, блестящий, будто его слегка мазнули кровью и золотом. Ниже шли серые, фиолетовые и бурые склоны, изрезанные оврагами и каменными осыпями. Где‑то торчали редкие тёмные деревья и кустарник, где‑то склон был совсем голый. Воздух стал прозрачный до невозможности. Казалось, что соседний хребет рукой достанешь, хотя до него километров восемь, не меньше.

Внизу, далеко под нами, лежала долина у слияния рек Печ и Кунар, зажатая в узком и длинном ущелье. Тот самый кишлак, мимо которого мы ползли ночью, теперь казался игрушечным: несколько квадратных коробочек дувалов, тонкие струйки дыма, маленькие пятна садов. И база нашего отряда – как на ладони, во всех подробностях. С окрестных гор просматривалось всё: плац, казармы, вертолетная площадка, артиллерийские и зенитные позиции, окопы, посты охраны…

Серпантин, по которому мы шли, извивался вниз светлой ниткой, теряясь среди камней. Ещё дальше тянулись ленты рек – тускло‑свинцовые в утреннем свете. И вокруг – ни одного признака нормальной человеческой жизни. Только камень, небо и тишина.

Такая тишина бывает, наверное, только в горах ранним утром. Даже ветер ещё не поднялся. Никаких птиц, никаких машин, никаких голосов. Мир будто замер перед тем, как проснуться.

Я поймал себя на том, что смотрю по сторонам, как дурак. Серёга, поздравляю, подумал я. Ты прёшься с пулемётом хрен знает куда, возможно навстречу духам, у тебя трещат рёбра, а ты любуешься пейзажем. Но ничего поделать с собой не мог. Красота действительно пробирала. Чужая красота. Холодная. Равнодушная.

Этим горам было абсолютно плевать, кто тут ползёт по их склонам – советский спецназ, караван духов, пастух с ослом или одинокий турист. Они стояли здесь тысячи лет до нас и простоят ещё столько же после.

Я бы, наверное, и дальше придавался философским размышлениям, но впереди Морозов внезапно опустился на одно колено и резко поднял сжатый кулак.

Колонна замерла. Морозов смотрел куда‑то вверх, в сторону следующего перегиба серпантина, на наш головной дозор. Я тоже перевел туда взгляд.

Быков лежал у камня с биноклем, напряженно во что‑то вглядываясь. Потом обернулся, ткнул пальцем вперед, и провел ладонью у своего горла. Морозов, и остальные спецназовцы отреагировали мгновенно. Секунда, и они уже ощетинились стволами, распределив сектора наблюдения и обстрела. Я тоже замешкался не на долго. Вспомнив слова Быкова, который лично говорил мне, что делать в такой ситуации, я развернулся вправо и прижав пулемёт к плечу, взял в прицел гребень хребта.

– Всем вниз. К распадку. – Прошептал мне на ухо Морозов через пару секунд – Быстро Серёгин, но без шума. Духи.

У меня внутри сразу всё похолодело.

Глава 8

Все отступили назад и попадали за камни. Стволы поднялись вверх, к перегибу. Только головной дозор остался на месте. Быков так же лежал с биноклем, Чернов уже куда‑то целился из автомата. Я опустился за валун, скинул ПКМ с плеча и тоже навёл прицел на тропу.

Через пару минут я тоже их увидел. Наверху двигались двое. Один шёл по самому краю серпантина, второй держался чуть выше. В сером рассветном свете видно было плохо: фигуры смазанные, оружие на груди, движения осторожные.

– Ждём, – тихо сказал Морозов.

Никто не шевелился. Я чувствовал, как палец сам лёг на спусковую скобу. Ещё секунда, ещё две. Дистанция была рабочая. Если поступит команда я не промахнусь.

Первый из тех двоих остановился, присел, потом повернулся чуть боком к свету. Быков вдруг резко втянул воздух:

– Щуп… свои!

– Не стрелять, – тут же отреагировал Морозов.

Команда ушла назад:

– Не стрелять… свои…

Нас услышали. Оба сапёра мгновенно рухнули за камни. Один вскинул автомат, второй прижался к земле, щуп отлетел в сторону. Несколько секунд обе стороны лежали друг против друга на взводе. Никто не открывал огонь первым.

Потом сверху донёсся возмущенный вопль:

– Да какого хера⁈ Вы кто такие мать вашу?

– Кули ты орешь на весь хребет конь педальный⁈ Слышь «крот», а за маму я тебе твой щуп сейчас в задницу засуну! Совсем мозгов нет⁈ – Ответил Муса, который подстраховывал головной дозор.

– Так бы и сказал сразу…

Опознавание прошло успешно. Обе стороны возможного конфликта назвали правильный «пароль» и «отзыв» и поняли, что перед ними не враг. Чернов и Вебер под прикрытием остальной группы пошли к ним первыми. Через пару минут вся четвёрка уже спускалась к нам.

Сапёры были в обычных выгоревших афганках и бушлатах, грязные и небритые. Увидев Морозова, они его явно узнали, и изобразили стойку смирно. Хреново изобразили, на отлюбись, но с явным уважением:

– Зда… жила… тов… стар… лейт… – Невнятно пробормотал один из саперов.

– Здорова Пандюк – Поздоровался Морозов, пристально смотря на саперов. – Совсем вы нюх потеряли я посмотрю. Сверху шли, всего вдвоем и налегке, а груженную группу на подъёме не засекли. Жить надоело⁈

Сапёры помрачнели. Ответить им было нечего. Они действительно просмотрели наш выход. Мы заметили их раньше, чем они нас. А это на таком месте означало одно – если бы снизу поднимались не свои, а душманы, эти двое уже лежали бы мёртвые, даже не успев толком понять, откуда работают.

Морозов зло сплюнул:

– Расслабились, бляди.

Второй сапёр потупился и оправдываясь сказал:

– Виноваты. Мы тропу проверяли. Вчера снизу пастухи ходили. Или не пастухи. Командир поста сказал пройти до нижней петли и посмотреть, не положили ли чего. Две итальянки и правда нашли, поэтому под ноги смотрели, вот вас и прозевали…

– Конечно виноваты. – буркнул Морозов, никак не отреагировав при упоминании о минах, будто это было обычное дело. – Ну ни чё, потом Нечаев с вами поговорит. Набрали в спецназ долбоежей по объявлению…. Ведите.

При упоминании некого Нечаева саперы разом сникли. Видимо дядька был суров и скор на расправу, и при всём при этом имел непосредственное отношение к этим двоим. Начальство оно такое, я сам по себе знаю…

Дальше пошли уже вместе. Сапёры шли впереди. Один проверял тропу и подозрительные места щупом, второй держал склон выше, прикрывая напарника. Чернов двигался сразу за ними. Мы – следом. Подъём продолжался.

Солнце уже вышло, склоны осветились полностью, но легче не становилось. Серпантин остался ниже, мы шли по камням правее, цепляясь за склон. Ноги наливались свинцом. РД тянул назад. ПКМ давил на шею. Канистра болталась и мешала на каждом шагу.

Остановки были такими же короткими, даже несмотря на то, что мы шли по уже проверенной саперами дороге. Полминуты постоять, перевести дыхание и разведать местность – и дальше.

Иногда сапёр впереди задерживал группу, проверяя очередное место на тропе или подозрительный камень. Тогда все просто стояли согнувшись, тяжело дыша и глядя в землю.

Сколько так шли, я уже не понимал. Время давно превратилось в одно длинное мучительное карабканье вверх. Последний участок был особенно крутой. Камень мелкий, сыпучий. Шаг вверх – полшага съехал назад. Руки приходилось пускать в дело постоянно. Несколько раз я едва не потерял равновесие, и Равиль сзади молча подталкивал меня в РД, не давая завалиться.

Наконец впереди показались каменные стенки СПС. Пост. Оттуда откуда мы поднимались он был почти не виден: несколько сложенных укрытий и огневых точек из камней, врезанный в склон сангар, щели между валунами.

Мы вышли прямо на позицию пулеметчика. Мой коллега лежал на гребне среди камней, и ствол его ПКМ смотрел на бойцов группы. Ещё один автоматчик сидел в наблюдательной ячейке неподалеку.

Из‑за укрытия вышел коренастый старший прапорщик с седыми усами. Он мельком глянул на Морозова, потом на своих сапёров. Он явно видел с высоты, как его бойцы попали в «засаду» Морозова.

– Это что было? – спросил он негромко.

Сапёры молчали, понурив головы.

– Почему группа вас увидела раньше, чем вы её? Как на вас дебилов вообще можно положится⁈ Пандюк, твою дивизию⁈ Я кого спрашиваю⁈ Твою душу мать через коромысло….

Прапорщик ругался так, будто он не в спецназе ГРУ служит, а боцманом на пиратском судне. Таких оборотов я не слышал за всю свою богатую событиями и уже вторую по счету жизнь. Все вокруг аж застыли от восхищения природным талантом коменданта поста. Могут же люди… Таким только стихи писать, настолько складно и в рифму из его уст вылетали фразы, состоящие всего‑то из трёх‑четырех слов, пусть даже и матерных.

Морозов пришел в себя первым. Встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и прервал монолог прапорщика:

– Ладно, Нечаев. Потом будешь воспитывай. Груз принимай.

Прапорщик остановился на полуслове, повернулся на нас, как будто только что увидел, и сквозь зубы выдохнул:

– Продолжим попозже. Брысь отсюда уроды! – И уже к нам – Курево принесли?

Саперы словно в воздухе растворились. Вот они были, а вот их уже и нет. Фокусники. Куда там всяким Копперфилдам.

Я скинул РД, вытащил канистру, аккуратно поставил ПКМ на камни и несколько секунд просто стоял, согнувшись, потому что спина и плечи будто не верили, что тяжесть исчезла.

Равиль рядом шумно выдохнул и сел на камень.

– Семь часов, – сказал он, глянув на часы. – От базы сюда. Быстро дошли.

Я посмотрел вниз. База теперь казалась маленьким пятном в долине. Река тонкой полосой. Серпантин – светлой ниткой среди камней. Семь часов. А ощущение было, будто прожили здесь уже не меньше суток.

Жители горного поста молча разбирали воду, ящики с патронами, гранаты к АГС, сухпай. Всё сразу растаскивали по укрытиям. Вообще, если честно, группа бойцов из десяти человек, что сейчас как муравьи налетели на принесенные нами припасы, больше напоминала бомжей, чем бойцов Советской армии. Заросшие, не бритые, лица и руки черные от копоти и грязи. Форма тоже вся засаленная и грязная. Воняло от них соответствующе. Это касалось и рядовых бойцов, и самого Нечаева. Прапорщик почти ничем не выделялся среди своих подчиненных. Разве что только возрастом.

Я сел на корточки возле пулемёта и только сейчас спросил у Равиля:

– Они тут постоянно сидят?

Равиль помотал головой.

– Нет. Этот пост временный. На пару недель обычно занимают, когда надо хребет контролировать или движение по долине смотреть. Потом снимают.

– А почему не держат всегда?

Он усмехнулся без веселья и кивнул на груз, который мы только что притащили.

– Потому что всё это сюда вертолётом не закинешь. Сесть негде, сброс толком не сделаешь. Ветер, камни, склон. Пробовали, большая часть вниз улетает. Так что сюда всё только ногами таскают. Вода, жратва, патроны, мины. Каждый подъем как боевая операция. Поэтому сидят здесь ровно столько, сколько надо, и сваливают. Потом, если надобность возникает снова, то опять эту горку «штурмуют». Иногда духовские посты с него сбивать приходится. Когда нас нет духи тут частенько пасутся. Но это только этот пост, остальные вокруг базы постоянные. Ты кстати не вздумай сам за территорию выйти. Тут мин понапихано мама не горюй. И мы и духи их постоянно ставим.

Я посмотрел на каменные укрытия, на обветренные лица бойцов, вспомнил сапёров, которых Нечаев недавно прожигал взглядом, и понял, что сидеть вот на таком посту, тоже задача совсем не из легких. Люди живут на голой горе, и, если что случится, на помощь им рассчитывать не приходится. Они отрезаны от всего мира минимум семью часами тяжелейшего пути.

Пока Нечаев с Морозовым принимали груз, сверяли по списку патроны, мины и сухпай, наша группа получила команду:

– Остаёмся здесь до следующей ночи. Отдыхаем.

Эта фраза прозвучала для меня лучше любой музыки. Значит, прямо сейчас никуда дальше карабкаться не надо. Я лег прямо на камни возле пулемёта и закинул ноги на стенку СПС. Натруженные мышцы на ногах аж подрагивали. Плечи гудели. Шея, казалось, вообще перестала принадлежать мне.

Но уже через несколько минут, когда дыхание выровнялось, я начал смотреть по сторонам. И смотреть было на что. Пост жил своей особой, странной жизнью.

Снизу, пока мы поднимались, он казался чем‑то серьёзным – укреплённая точка, позиция, почти маленькая крепость. На деле же всё оказалось куда проще и суровее.

Несколько сложенных из камней стенок. Стрелковые ячейки. Пулемётная позиция на гребне. Обложенный камнями АГС. Небольшой сангар без крыши. Щели между валунами для БК, затянутые сеткой. И всё.

Даже намёка на нормальное укрытие или жильё. Один сплошной камень. Ломом неделю долбить будешь, и то не факт, что укрытие для стрельбы лёжа соорудить сумеешь.

Дерева вокруг не было вообще. Ни ветки, ни доски, ни жерди. Всё, чем пользовались люди, было принесено на себе: брезент, канистры, цинки, спальники, консервные банки.

Сидели на камнях. Жили на камнях. Спали на камнях. Жрали на камнях.

Я быстро понял, почему бойцы поста едят всё холодным. Разогревать здесь было нечем. Никакой печки, никакого примуса я не увидел. Таскать сюда керосин или солярку – лишний груз, которого и без того хватает. Поэтому банки с консервами вскрывали ножом и ели прямо так, заедая хлебом или сухарями.

Иногда, как объяснил мне Равиль, всё‑таки кипятили чай. Для этого использовали взрывчатку. Я сначала подумал, что он шутит, но через полчаса увидел сам.

Один из постовых достал небольшой кусок тротиловой шашки, положили под кружку с водой между двумя камнями и поджог. Причем сделал это на столько умело, что я сразу понял – для него это дело привычное. Он не сразу кусок шашки поджигал, а вначале состругал с него тонкую стружку, поджог вначале её, а уже от ней всё остальное. Через несколько минут вода уже кипела.

Тротил горел как кусок резины, выделяя густой черный дым. Теперь стало понятно, почему при отсутствие топлива тут все ходят копченные. До меня тут же донесся резкий химический запах, от которого у меня вскоре начала болеть голова. Но похоже запах и дым беспокоили только меня, потому что все остальные вокруг воспринимали происходящее как должное.

– Дрова тут не растут, – сказал Равиль, заметив моё лицо. – А горячий чай зимой иногда нужен. Вот и крутимся. Я на этом посту один раз почти три недели сидел. Ещё до того, как в группу Морозова попал. Кстати, ты поаккуратнее тут, тут вшей подцепить как два пальца об асфальт. Воды и топлива как я уже говорил тут нет, помыться, постираться и прожарить форму не на чем.

Кружка пошла по рукам. Пили по очереди, по глотку. Чай был крепкий, горячий и отдавал той самой химией, но на холодном ветру на высоте он заходил просто отлично.

Постовые двигались без лишних разговоров. Один сидел в наблюдательной ячейке с биноклем, не отрывая глаз от долины. Через час его сменял другой. Пулемётчики на гребне тоже не лежали там весь день – их меняли.

Кто‑то чистил оружие. Кто‑то перетаскивал принесенное нами глубже под сетку. Кто‑то чинил каменные стены. Кто‑то латал порвавшийся ремень на вещмешке. Постоянно что‑то делалось. Даже когда казалось, что все просто сидят и отдыхают, на самом деле краем глаза «пасли» свой сектор. Ни одной секунды полной расслабухи.

Я спросил у Равиля:

– Они тут спят вообще?

– По очереди. Как в карауле. Пару часов урвал – уже счастье.

– И так две недели?

– Иногда меньше. Иногда больше. Как прикажут.

Я покачал головой. Сидеть на такой голой горе, отрезанным от базы – удовольствие сомнительное. Но сами постовые выглядели так, будто давно к этому привыкли. Лица у всех обветренные, губы потрескавшиеся, бушлаты выгоревшие и пыльные. Двигались неторопливо, экономя силы. Никто не делал лишних шагов. Даже ругались вполголоса. Маленький мир, созданный из камня, железа и брезента.

К обеду солнце поднялось выше. Стало теплее, но ветер не стихал. Он гулял по хребту, задувал под бушлат, сушил пот на спине, нёс мелкую каменную пыль. Нечаев, закончив все дела с Морозовым, выделил нам участки, где можно разместиться.

Наша группа растянулась между каменными стенками и ячейками. Большинство сразу завалились спать, подложив под голову РД и закутавшись в плащ‑палатки. Я тоже лег. Равиль примостился рядом.

– Спи давай, нечего по сторонам глазеть. Ночью дальше пойдём. Отменяется наше возвращение на базу, как я и думал. Быков мне по секрету сказал.

Я повернул к нему голову:

– Ещё выше?

– Нет. Теперь в другую сторону. Но тоже будет весело. Идем на границу с Пакистаном. Всё, отдыхай, Морозов попозже сам нам задачу поставит.

Я перевернулся на бок, натянул ворот бушлата почти до носа и попробовал уснуть. Не получилось. Тело лежало как мешок с цементом – тяжёлое, отбитое, гудящее после подъёма, – но голова после слов Равиля уже не отключалась. Ночью снова выход.

Вокруг пост жил своей неторопливой жизнью. Постовые менялись на наблюдательных точках. Один сползал с гребня, второй молча занимал его место. У АГС кто‑то перебирал ленту. Двое сапёров, недавно получившие разнос, уже ушли проверять ближние подходы и тропки вокруг поста.

Морозов между тем времени не терял. На плоский камень у сангара он разложил карту. Быков и Нечаев устроились рядом с биноклями. Чернов, Лобанов и Али подошли к нему. Я сначала остался лежать, решив, что это не моё дела, но Морозов, даже не оборачиваясь, бросил:

– Серёгин, ко мне. Чего разлёгся? Командир отделения, твою мать. Учись, пока я живой.

Пришлось подниматься. Я подошёл и присел рядом с остальными. На карте были карандашом отмечены долина, гребни, какие‑то высоты с цифрами, нитки троп. Морозов прижал угол карты магазином, чтобы не унесло ветром, и ткнул карандашом в наш пост.

– Смотрим сюда. Мы сейчас здесь. После темноты снимаемся и выходим. Цель – высоты, прилегающие к пакистанской границе в районе отметки тысяча пятьсот сорок четыре или выше, к массиву Карера.

Карандаш пополз вправо, на юго‑восток.

– Спускаемся на восточную сторону хребта, в сторону ущелья Маравара. Напрямую внизу не пойдём. В долине кишлаки, духи, пастухи, кто угодно. Нужно бесшумно пройти рядом с кишлаками Сангам и Даридам. Идем по зеленке, не по самой долине, а по склону на высоте триста‑пятьсот метров. Обойдя Даридам сверху, группа пойдет вдоль склона без набора высоты в сторону массива Сахрой. До рассвета должны выйти в этот район. Это лесистая зона, где начинаются густые заросли. На месте по погоде решим, идем ли дальше по светлому или остаемся на дневку. Если будет туман или низкая облачность, не задерживаясь идем дальше.

Он постучал по карте.

– Группа должна выйти к району Карера или чуть южнее. Здесь находится ключевая развилка караванных троп. Одна тропа идет из пакистанского Нава‑Пасс. Другая – из глубины провинции Баджаур. Забираемся на карнизы над тропой, и выбираем место засады. Ждем караван, работаем и назад. Задача – захватить пленного. Общая протяженность маршрута восемь‑двенадцать километров. Если не будем делать дневку, за восемь часов доберемся.

Морозов посмотрел на Лобанова, а потом перевел взгляд на Нечаева.

– Связи с базой там не будет, мертвая зона, радиотень. Поэтому Спигнацука у нас будет ретранслятором. Чтобы на рации постоянно кто‑то дежурил. Батареи не беречь, вы нас прикрываете, ждете нашего возвращения, и мы вместе уходим на базу. Самостоятельно с нами на связь не выходить, и о нашем движении на базу не докладывать. Полный режим радиомолчания. Рядом с границей находятся пакистанские узлы радиоперехвата. Спалимся вмиг, а дальше всё будет очень хреново. Накроют артиллерией или духов на нас выведут. Если понадобится, или что‑то случится, мы сами выйдем на связь.