Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 41 страниц)

Глава 6

Равиль привёл меня обратно в расположение и только там разрешил свалить всё это железо на пол у койки.

– Фух… – выдохнул я, осторожно прислоняя ПКМ к спинке кровати. – Если это называется «жить можно», то как тогда выглядит «тяжело»?

– Тяжело – это когда ты это все в горы попрешь, да ещё с заряженными лентами, плюс вода, сухпай, спальник, плащ‑палатка, МСЛ, гранаты, сигналки. – Невозмутимо ответил татарин. – Но ты не отвлекайся. Сейчас будет самое любимое занятие каждого советского воина: подготовка к войне вручную. Сейчас сдаёшь пулемёт и автомат в КХО, потом идём за патронами. Сегодня ты не отдыхаешь. Сегодня ты становишься нормальным пулеметчиком.

В КХО нас встретил дневальный, молча открыл дверь под присмотром дежурного. Я сдал автомат, пулемёт, запасной ствол. Оружие поставили в пирамиду, пулемёт – отдельно, на полку.

Едва вышли, Равиль потащил меня дальше.

– Теперь боеприпасы.

На складе боепитания пахло цинком, деревом и смазкой. Старшина, которому Равиль сунул какую‑то бумажку, долго смотрел на меня, потом на Равиля, потом снова на меня.

– Этот? Молодой после санчасти?

– Этот.

– Сразу в группу?

– Ага.

Старшина хмыкнул.

– Весело у вас там, во второй.

Выдали патроны к автоматам и пулемету, пустые ленты. Патронов было много. Видимо не только на меня одного. Всё это добро мы утащили не одни: к нам присоединились Санжар и высокий рыжеватый парень с веснушками, которого звали Витька Чернов. Витька почти не говорил, только сопел и таскал ящики так, будто они были набиты не патронами, а ватой.

Мы сгрузили это всё прямо в расположении второй группы. Витька шустро вскрыл цинки, Санжар откуда‑то притащил груду магазинов и ещё лент, и мы принялись набивать их патронами. Магазинов к автомату было штук двадцать, не меньше, но справились мы с ними довольно быстро. Потом мы вскрыли цинки с патронами к пулемету и сели за ленты. Машинка Ракова, а по‑простому «мясорубка», была намертво закреплена к массивному столу, стоящему прямо в расположении группы. Судя по состоянию станка, пользовались им очень часто. Работали втроем: один засыпает патроны, второй крутит ручку, третий принимает ленту. На цинк уходило всего минут пятнадцать. Потом мы сидели, сращивали звенья лент по двадцать пять патронов в ленты длиной сто и двести, и укладывали их в короба. Сращивать ленты нужно было вручную.

Когда я открыл первый короб, то даже сначала завис в растерянности. Внутри он был оклеен изолентой в несколько слоев.

– Это чтобы патроны не гремели – Заметив мой взгляд пояснил Санжар – Ленту слишком плотно не укладывай, чтобы свободно выходила.

Когда мы закончили с патронами, Равиль мне передохнуть не дал. Он ткнул пальцем под кровать соседней койки. Там лежала трофейная китайская разгрузка, уже набитая магазинами и гранатами. К лямкам разгрузки изолентой были примотаны РОПы и РСП, а также один ИПП.

– Видишь? Вот так должно быть у тебя. Чтобы по тревоге схватил – и побежал. А не искал в темноте что где валяется. Правда твой «лифчик» придётся переделать, учитывая, что ты с пулеметом таскаться будешь. И сделать это надо прямо сейчас. Я покажу как.

Следующие часа полтора я сидел на койке и занимался тем, что вручную готовил личный комплект для регулярного убийства себе подобных. Под контролем Равиля, который похоже взял надо мной личное шефство, я распорол по швам перегородки между нагрудными карманами на трофейной разгрузке, и перешивал крепление клапанов. Это нужно было сделать для того, чтобы вместо магазинов в получившийся один большой подсумок теперь помещалось две ленты по сто патронов. По совету Равиля я так же нашил подкладки под плечевые лямки, из шинельного сукна, чтобы они не врезались в плечи под тяжестью получившейся конструкции.

– Пойдет пока на первое время. – Оценил моё творчество татарин, когда я посчитал, что закончил. – Ленты сразу туда уложи, и патронов штук десять россыпью кинь, чтобы ленты сращивать. Сейчас подсумок внизу брезентом ещё усиль, чтобы не порвался, и пару сумок под короба сшей, чтобы по бокам цеплять. Пока так, а потом сам разберешься походу, как удобнее. Тут у нас стандарта нет, все всё под себя делают.

– Звиздец – Выругался я – Куда ещё‑то? И так эта херня почти неподъёмная.

– Запомни сынок, – назидательно сказал мне гранатометчик, – патронов всегда бывает или очень мало, или просто мало, но больше уже не унести.

Пока я этим возился, вокруг постепенно собирались бойцы моей новой группы.

Санжара и Равиля я уже довольно хорошо знал, с Витькой познакомился, когда снаряжал патроны, остальных я конечно же уже видел в бою, но по именам не запомнил.

– Поздравляю. Теперь ты наш новый ишак. – Невысокий, коренастый казах с перебитым носом и в звании сержанта остановился возле меня разглядывая наваленные вокруг моей койки короба, ленты и разгрузку – Меня Алижан зовут, Али. Командир второго отделения.

– Почему сразу ишак? – Нахмурился я. Не со всеми похоже в группе у меня будут хорошие отношения…

– Потому что пулемётчик. Самая уважаемая скотина в горах. – Заржал стоящий у Али за спиной худой парень – Сразу после радиста. Лёня Лобанов, я как раз радист. Ты молодой на Али не быкуй, ишак в Афганистане скотина почитаемая, все караваны по горам на ослах передвигаются. Ну и у нас прижилось так пулеметчиков называть. Потому что много на себе таскает, и очень полезный в группе боец. И кстати, сразу предупреждаю, рацию руками не лапать, не бить, не садится на неё, беречь как маму родную. Ну и меня соответственно.

Лёня заржал как конь, бойцы групп тоже рассмеялись.

– Понял, – сказал я. – Радиостанция святая.

– Правильно мыслишь Серый. Без связи в горах никак.

Познакомился и с остальными. Старший сержант Игорь Быков – замок, командир первого отделения, Муса Оздоев – снайпер, Гриша Ивлев, тот самый, который меня бинтовал на горе – санитар, Богдан Бойко – минер, Миша Саевич, Володя Вебер и Рома Исаев. Полный интернационал: русские, украинец, белорус, казах, узбек, татарин, ингуш, немец, бурят и мордвин.

В общении все пацаны оказались простыми. Никто не пытался «щимить» молодого. Да, они относились ко мне покровительственно, свысока, но это было и понятно, они все были обстрелянные и опытные бойцы, а я был только в одном бою. И пусть я себя там не плохо показал, но до них мне было пока как до Луны раком. У многих были награды на груди: у Игоря – орден «Красной звезды»; у Мусы, Миши и Володи – медали «За Отвагу»; у Равиля и Богдана – «За боевые заслуги». И практически у всех имелись нашивки за ранения. Я как в кино про Великую Отечественную войну попал.

К вечеру под моей кроватью уже лежала укомплектованная трофейная китайская разгрузка. Равиль всё проверил два раза, заставил всё это меня надеть вместе с РД, флягой, ножом и пулеметом. Попрыгать, побегать, поползать.

– Вот сынок, теперь ты похоже на бойца.

– Спасибо, папа.

– Не дерзи, сынок. Я тебя ещё потом ходить научу.

Я даже расслабился немного в окружении этих повидавших виды бойцов. Обстановка была на удивление простая. Без строевого официоза, без долгих расспросов. Посмотрели, оценили, приняли к сведению. Но спокойно было недолго.

Когда я уже почти закончил укладывать разгрузку и засунул её под кровать, в расположение завалились двое старослужащих не из нашей группы. По рожам сразу видно – деды. Расхлябанная походка, наглые морды, ремни ослаблены. Один пнул сапогом мою койку.

– Это чё за молодой в дедовский угол заселился? Ты как тут оказался?

Я поднял голову.

– Я место не выбирал, куда сказали, туда и бросил кости.

– Кто сказал?

– Равиль.

– Правильно молодой, дедушек надо слушаться. – Тот что пнул кровать весело рассмеялся – Кстати. Дедушка устал, пить хочет. Давай, сгоняй за водой.

Я молча посмотрел на него. После Чирчика, после Ерёмина, после ночи в горах и пули в бронежилет – эта сцена воспринималась мной как‑то мелко и даже скучно.

– Сам сходишь.

В расположении стало тихо. Несколько человек даже головы подняли. Дед моргнул.

– Чего?

– Вот когда за водой пойдешь, сразу уши промой. Сам сходи говорю.

Он сделал шаг ко мне.

– Ты, молодой, берега не попутал?

Я медленно встал. Грудь ещё ныла, но внешне показывать это я не собирался.

– Я тебе не молодой. Младший сержант Серёгин, командир отделения второй группы. Хочешь воды – ножками в умывальник или к бачку.

У того аж лицо вытянулось от такой наглости. Он уже явно собирался хватать меня за грудки, но тут с койки поднялся Равиль.

– Э, хорош. – сказал он тихо.

Потом встал Санжар. За ним Муса. Лёня даже не встал, только лениво добавил, не отрываясь от подшивания подворотничка:

– Вы бы шли отсюда ущербные. Серый сегодня не в настроении, ему официально документ выдали, что он контуженный.

Равиль усмехнулся:

– Когда на боевые будете ходить, тогда и пальцы гнуть будите. А пока сдрыснули пулей, пока табуреткой в морду не прилетело.

Несколько человек захохотали. Старослужащие мгновенно поняли расклад. С одной стороны – они. С другой – вся вторая группа Морозова, которую в роте, судя по их лицам, лишний раз злить не любили.

– Да больно надо, – процедил один. – Хер с вами, сами со своим слоном играйтесь.

И они ушли. Я выдохнул.

– Спасибо.

Равиль махнул рукой.

– Не за что. Эти в охрану базы как залезли, так оттуда и не вылезают с самого прибытия. Уроды… У нас Серёга внутри роты срач бывает, но своих людей мы в обиду не даём. Особенно если человек нам потом ленты таскать будет.

– Трогательно.

– Мы вообще душевные.

В этот момент в расположение вошёл Морозов. Как обычно – будто почувствовал, что где‑то без него произошло что‑то интересное. Окинул взглядом комнату, остановился на мне, на ПКМ, на разгрузке под кроватью, на коробах.

– Уже обжился?

– Так точно.

Старлей подошёл вплотную, посмотрел на мою грудь.

– А где нашивка?

– Какая?

– За ранение, Серёгин. Красная. Тебе в штабе выдали.

Я вспомнил, что действительно сунул её в карман вместе со справкой.

– Не пришил ещё.

Морозов прищурился.

– Почему?

– Не успел. Снаряжением занимался.

– Надо всё успевать Серёгин. Сегодня же пришьёшь как положено. Пусть все видят, что ты уже успел в бою побывать. Меньше тупых вопросов будет.

Логика в этом, как ни странно, была. Морозов ещё раз осмотрел мой комплект.

– Разгрузка говно, но лучше, чем штатная. Айбатов, это чья?

– Его. С последнего выхода принесли. Снаряжаем молодого как положено.

– Хорошо. – Кинул старлей – Завтра нужно будет погонять Серёгина, с полной выкладкой, чтобы понял, что к чему. Вам козлам горным тоже потренироваться не помешает, чуть не постреляли всех в последнем выходе. Быков, подъем в три и на выход. Понесем воду, хавку и БК на четвертый пост. Идем с полной выкладкой.

– Есть – Ответил Игорь без особого энтузиазма – Только у Серёгина освобождение от нагрузок на неделю.

– Хрен ему, а не освобождение – Зло рыкнул Морозов – Я что ждать буду, пока у меня пулеметчик отоспится на мягкой кроватке и жопу себе отъест? Из санчасти выписали, значит здоров. Завтра все без исключения идут! Готовитесь. Отбой в двадцать ноль‑ноль.

Морозов ушел, а я непонимающе уставился на враз погрустневшие лица своих новых сослуживцев. Новость их явно не обрадовала.

– Я так понял ничего хорошего нас ночью не ждет? – Первым нарушил я молчание.

– Угадал. – Взохнул Игорь – Четвертый пост на Спинацуке расположен. Две тысячи сто семьдесят метров. Чистый подъем почти по вертикали тысяча двести. И это с полным БК нашим, плюс каждый понесет или мины, или патроны, или РДВ – 12. А, да, ещё гребанный сухпай, спальники и плащ‑палатки. Считай кило по шестьдесят на рыло.

– Ебушки воробушки… – Побледнел я.

– Минимум восемь часов ходу – Подлил масло в огонь Муса – Там тропа постоянно простреливается и просматривается духами. Поэтому и ночью выходим. Медленно будем идти, с дорозведкой поворотов тропы. В горах ночевать придется, а потом…

– А потом как карта ляжет – Продолжил за Мусу Игорь – Может на посту переночуем и вниз, а может караван просто прикрытие для выхода группы на поиск. Если так, тогда три‑четыре дня в горах будем болтаться. Жопу морозить. Иногда Морозов так делает.

Я посмотрел на свою койку, на аккуратно уложенную под ней разгрузку, на короба с лентами, на РД и вдруг очень отчётливо понял: санчасть была курортом.

– Три‑четыре дня? – переспросил я. – Зимой в горах?

– А ты думал, мы туда чай пить ходим? – хмыкнул Равиль. – Вверх идёшь – лёгкие выплёвываешь. Вниз идёшь – колени отваливаются. Камни под ногами живые, каждый второй хочет тебя уронить. Воды всегда мало, жрать не хочется, но надо. Спать неудобно, срать страшно, курить нельзя, а ещё Пакистан рядом, и всякие сволочи по этим гребанным горам ползают.

– Особенно приятно, – добавил Лобанов, – когда лежишь ночью на склоне, под тобой камень в почку давит, сбоку камень в ребро, а ты не шевелишься, потому что внизу кишлак и собаки могут поднять лай.

– Собаки? – тупо переспросил я.

– Собаки, ишаки, бабы, дети, старики, духи, свои вертолёты, мины, – начал загибать пальцы Санжар. – Всё может тебя спалить. И про вертолеты я не шучу. Они если вооруженных людей в горах увидят, атаковать могут, так что обозначаться приходится хочешь‑не хочешь. А если духи рядом? Вот так вот… Даже собственная фляга тебя может спалить, если брякнет. Насчет мин кстати. Даже если мы просто на пост полезем, то по тропе не пойдем, рядом, но не по ней. Минируют её постоянно. И наши дебилы, и духи ползают.

Я слушал и чувствовал, как внутри потихоньку поднимается холодная, липкая тревога.

– А если не потяну? – вырвалось у меня.

Сказал и сам пожалел. В расположении стало чуть тише. Равиль посмотрел на меня без насмешки.

– Значит, поможем. Но сначала ты сам потянешь сколько сможешь.

Равиль сел рядом, подтянул к себе мой РД и начал вытаскивать лишнее.

– Вот это нахрен. Вот это тоже. – Он повертел в руке афганский нож, который я забрал себе на пересылке после столкновения с дембелями – Нож красивый, но тяжёлый. Нахрен он на выходе не нужен. Лишние портянки оставь одни. Мыло? Ты в горах собрался баню открывать? Бритву убери. Бриться он собрался. Чистюля хренов.

Он укладывал вещи заново, плотно, привычно. Короба распределили: два мне, остальные – по группе. Ленты тоже распределил, одну мне в РД, остальные раздал парням. Как раз каждому по одной на сто патронов досталось. Воду велели набрать до краёв. Сухпай распотрошили сразу: тушёнку отдельно, сухари отдельно, сахар в карман, чай в целлофан.

– Запомни, – сказал Игорь. – На выходе всё должно быть так, чтобы ночью на ощупь достал. Патрон, гранаты, ИПП должны быть под рукой.

Я кивал, стараясь запомнить, но голова уже гудела. Вроде всего день прошёл после выписки, а ощущение было такое, будто меня снова засунули в учебку.

Перед отбоем Санжар принёс свёрток.

– Держи.

Внутри оказался прыжковый костюм – выцветшая «мабута», крепкая, мягкая от носки, с заштопанным локтем.

– Где взял?

– Выменял у каптёрщика.

– На что?

– На твой афганский нож.

Я открыл рот, потом закрыл. Нож жалко было до зубовного скрежета. Санжар спокойно пожал плечами:

– Нож ты себе ещё добудешь. А мабута вишь нужная. Не сейчас конечно, а когда жарко станет. В афганке запаришься по горам ходить. Они рвутся часто, и просто так их не получить, пока есть, даже такая, ношеная, нужно по любому брать.

Возразить было нечего.

Я пришил красную нашивку за ранение сразу после ужина. Криво. Равиль посмотрел, матернулся, отпорол и заставил пришить заново. Потом был отбой.

Лёг я одетым, как все кому предстоял выход. Чтобы не тратить и минуты отведенной на сон. Ботинки рядом, разгрузка под рукой, РД под кроватью. Грудь ныла, пальцы болели от лент, плечи заранее ныли от завтрашней нагрузки.

Сон не шёл. Я лежал и слушал казарму. Кто‑то тихо храпел, кто‑то ворочался, где‑то щёлкнул металл, с улицы доносился дальний гул дизеля. Под кроватью лежал мой новый мир: пулемётные ленты, короба, вода, сухпай, гранаты, чужая разгрузка… теперь уже моя. И всё это через несколько часов надо было поднять на себя и потащить в горы. Я тихо выдохнул в темноту.

– Ну Лёха… удружил ты мне с Афганистаном.

Соседняя койка скрипнула.

– Чего бормочешь? – сонно спросил Равиль.

– Молюсь.

– Правильно. Только не громко. Бог тоже спит, ему завтра рано вставать.

Глава 7

Подъём был не в три. Подъём был в два пятнадцать, потому что, как потом объяснил Игорь Быков, сказав это с лицом человека, который сам не рад:

– В три – это уже должны выйти. А до этого ещё надо успеть проклясть и обматерить Морозова, чтобы он не слышал естественно, поссать, пожрать, загрузиться и построиться.

Казалось, глаза закрыл секунду назад, а уже над ухом шипят:

– Серый, вставай.

Я распахнул глаза. В казарме горела одна жёлтая лампа под потолком, над постом дневального, остальная часть помещения тонула в полутьме. Все вокруг двигались, быстро, но без суеты – как люди, которые эту процедуру проходили десятки раз. Никто не орал «подъём» на всю роту, никто не бегал в трусах. Бойцы второй группы молча натягивали на ноги сапоги и ботинки, затягивали ремни, пили чай, который из большого чайника всем наливал дневальный.

Я сел, и грудь сразу напомнила о себе тупой болью. Болело явно меньше, чем вчера, но всё равно…

– Живой? – спросил Равиль, застёгивая разгрузку.

– Пока да.

– Отлично. Значит, грузить можно.

На тумбочке меня уже ждала кружка кипятка, в котором густо плавали хлопья черного чая.

– Хавай и пей чай. Сейчас в столовую не идём, – бросил Санжар. – Ночью повара только офицерам рады.

К чаю выдали по куску хлеба с холодной тушёнкой прямо из банки. Жрать в такую рань не хотелось, но я через силу затолкал всё в себя. Остальные тоже ели без аппетита, как заправляют машину перед дорогой.

Потом началась загрузка. Вот тут я понял, что вчерашние разговоры были не для красного словца. Разгрузка, уже набитая двумя лентами и гранатами. Потом РД, где ещё одна лента лежала и короб на двести патронов. Потом фляга, сапёрка, штык‑нож. Потом на шею ПКМ.

– Сотку сразу заряди, – Равиль от меня не отходил, как нянька вокруг меня бегал.

– Да помню я… – Я вздохнул, и оставшийся короб защелкнул на пулемете – Готово.

Кроме личного снаряжения, по группе распределяли и общий груз. Каждому по пулемётной ленте в РД положили ещё вчера, а сейчас Быков раздал остальное. Чернову и Веберу достались по две мины МОН‑50. Богдану – три килограмма тротила и взрыватели. Лобанову – радиостанция и запасные аккумуляторы. Мусе – сигнальные мины и ракеты. Санитар Ивлев нёс медукладку. Каждый что‑то нес. Дополнительный сухпай, воду, снаряжение. Даже саперная лопата, которую нес только я, оказывается была общим имуществом. В горах лопата скорее всего не пригодится, разве что на длительной дневке для гигиенических нужд или при установки мин, но всё равно – хоть одна, а должна быть у группы.

Никто не выглядел счастливым. Даже Равиль уже не шутил. Только Морозов, вошедший в расположение ровно в два сорок, выглядел бодрым и даже каким‑то подозрительно довольным.

– Чего морды кислые? – Оглядел он нас. – Шевелитесь. Через пять минут у машины.

Он остановился напротив меня, смерил взглядом сверху вниз.

– Серёгин, как самочувствие?

Я хотел честно сказать: «Как у барана перед забоем». Но ответил по уставу:

– Нормально товарищ старший лейтенант.

– Хорошо, – удовлетворённо кивнул Морозов. – А то вздумал мне тут сачковать. В моей группе симулянтов не любят, учти. Ты тут вообще авансом.

Во дворе базы стояла ночная темень, только над штабом и возле стоянки техники горели редкие лампы. Воздух был ледяной, сухой. После тёплой казармы мороз продрал мгновенно.

У ворот базы с заведенным двигателем стояла БРДМ и возле неё уже лежала куча дополнительного груза: цинки с патронами, РДВ с водой, батареи для рации, мешки с продуктами, «улитки» к АГС.

– И это тоже наверх? – спросил я обречённо.

– Ага, – с удовольствием подтвердил Лобанов. – Добро пожаловать в альпинистический кружок имени товарища Морозова.

Груз быстро раскидали по людям. Мне сверху к патронам ещё сунули пятилитровую канистру. Литр воды весит один килограмм, так что получается пять кило сверху мне накинули. Я принялся было жалеть себя несчастного, но быстро прикусил язык, когда увидел сколько на себя навесили остальные. Меня явно пожалели, я по сравнению с остальными буквально налегке иду. Тот же Али пер на себе «улитку», которая весила почти пятнадцать килограмм, и РДВ – 12, то есть двенадцать литров воды.

Колонной, молча, мы двинулись на выход. БРДМ ползла впереди, урча двигателем в темноте, фар никто не включал. Зачем она нам, если мы не едем внутри или на броне, а всё несем на себе, я понял, только когда мы прошли метров триста. Наша группа подошла к паромной переправе через Кунар.

Паром в Асадабаде не был специализированным военным судном. Это было кустарно сделанное, довольно примитивное и ненадежное инженерное сооружение. Он представлял собой плоский деревянный настил на понтонах из бочек, который двигался вдоль натянутого через реку стального троса. Паром перетягивался вручную бойцами, а возвращался назад с помощью лебедки. Вот для этого как раз БРДМ и понадобилось. Точнее лебедка от него. Ну и прикрыть нас на переправе тоже должен был БРДМ, если придется.

Паром был совсем не большим и мог принять за один раз ограниченное количество бойцов, не больше взвода, а может даже и меньше. Он был предназначен только для людей и легких грузов. Бронетехника переправиться на нем не могла, поэтому, как мне шёпотом пояснил неугомонный Равиль, она всегда шла в обход через бетонный мост в районе Наубада, который находился аж в десяти километрах от базы.

Переправились мы шустро, несмотря на быстрое течение реки и её ширину, которая составляла в районе переправы не менее ста метров. Было видно, что для парней это привычное дело. Мы дружно взялись за канат, и вскоре уже были на другом берегу Кунара.

Дальше начиналась чернота, а над нами нависала крутая гора. Куда как круче, чем те, на которых мы тренировались в Чирчике. Морозов снял с плеча автомат и тихо сказал:

– Всё. С этого места не базарим. Дистанция пять метров. Идём след в след. На камнях не греметь. Головной – Чернов, замыкающий – Саевич. Курить забыли до возвращения. Если сверху или с кишлаков шум или свет – всем мордой в склон и не шевелиться. До рассвета нам надо незамеченными дойти до серпантина. Для Серёгина отдельно поясняю – идем два километра. Это одно из самых опасных мест. Густые заросли кустарника, каменистые берега и террасы с посевами. Хоть сейчас и зима, но видимость тут всё равно хреновая. Здесь же находится кишлак Шинкорак. Этот участок проходим максимально быстро и бесшумно. Главная задача – проскочить кишлак до того, как залают собаки или кто‑то из местных подаст сигнал духам. Вопросы?

Вопросов не было. Нет, они, конечно, были. По крайней мере у меня, но я их задавать Морозову не стал. Точнее один вопрос. И был он в принципе простой – как, мать его, туда вообще можно быстро идти и куда‑то подняться со всем тем, что на нас навесили? Например, на Равиля по моим скромным подсчетам даже больше шестидесяти килограмм загрузили.

– Вторая группа, пошла, – скомандовал Быков.

И мы пошли.

Первые минуты я просто пытался приноровится к тяжести. Всё на мне висело, давило, тянуло вниз. Пулемёт норовил бить прикладом по бедру, пока я не додумался зажать приклад подмышкой, вода в канистре переливалась, пытаясь меня завалить то на один бок, то на другой, лямки разгрузки тёрли шею. Я с ужасом подумал, что сотру её до крови, но вскоре увидел, что у впереди идущего бойца поднят воротник бушлата, и поспешил сделать тоже самое. Было тяжело, но тело пока было свежее, дыхание ровное, и я ещё был довольно бодрый.

Шли цепочкой, след в след. Впереди, едва различимый в темноте, двигался Чернов. За ним Игорь. Я оказался примерно в середине колонны, рядом с Лобановым и Морозовым – видимо специально, чтобы в случае чего не потерялся и не сломал маршрут своей неопытностью. Позади меня шёл Равиль, и я прямо чувствовал его взгляд между лопаток. Как надзиратель смотрит на каторжника.

Тропа сначала шла вдоль реки. Если это вообще можно было назвать тропой – просто узкая полоска вытоптанной земли между камнями, кустарником и обрывом к воде. Кунар слева шумел глухо и тяжело. Ночью его не было видно, только было слышно, как вода бьется о камни. От реки тянуло сыростью и ледяным воздухом.

Справа нависал склон, поросший колючим кустарником. Голые зимние ветки цеплялись за разгрузку, за рукава, за ремни. Несколько раз я чувствовал, как что‑то сухо скребёт по коробу пулемета.

Никто не разговаривал. Слышно было только шорох сапог по камням и тяжёлое сопение людей под грузом. Иногда кто‑то впереди поднимал руку – колонна замедлялась, обходя валун или осыпь. Потом снова двигались.

Я быстро понял, почему Морозов сказал «максимально быстро». Тропа шла буквально в нескольких десятках метров от кишлака. Его в темноте почти не было видно, но угадывались чёрные прямоугольники саманных стен дувалов, редкие силуэты деревьев, где‑то белела крыша. Оттуда доносился запах дыма и навоза. Чужая жизнь спала совсем рядом. И это почему‑то нервировало сильнее, чем если бы вокруг была просто дикая пустота.

Ты идёшь, как вор, под чужими окнами. Если тут кто‑то проснётся и увидит тебя – утром по твою душу могут прийти не соседи с палками, а бородатые мужики с автоматами.

Один раз в кишлаке действительно гавкнула собака. Коротко. Сонно. Вся колонна мгновенно вжалась тропу. Я даже не понял, как это произошло – секунду назад шёл, а уже лежу на земле, не дышу, пулемёт врезался в грудь, РД сверху давит как могильная плита. Никто не шелохнулся.

Собака ещё пару раз лениво тявкнула и заткнулась. Где‑то далеко в кишлаке скрипнула дверь. Послышался кашель. Я почувствовал, как по спине под тельняшкой побежал холодный пот.

Лежали так, наверное, минуты две. Потом впереди тихо щёлкнули пальцами – условный сигнал. Колонна снова поползла вперед.

Теперь я шёл уже совсем по‑другому. Каждый шаг старался делать осторожно, не цепануть камень, не хрустнуть сухой веткой, не брякнуть пулемётом. И при этом ещё держать темп. Странное дело – груз вроде никуда не делся, но пока мы шли мимо кишлака, я о тяжести и своей больной груди даже забыл. Страх отлично работает вместо допинга.

Через какое‑то время кишлак остался позади. Саманных стен больше не было видно, запах дыма исчез. Тропа стала чуть шире и вышла на каменистую террасу. Морозов поднял кулак. Колонна остановилась. Он прислушался, потом обернулся и еле слышно сказал:

– Нормально. Проскочили.

Я только сейчас понял, что всё это время шёл, стиснув зубы. Равиль тихо ткнул меня кулаком в спину:

– Ну что, пулемётчик, жив?

– Пока да.

– Отлично. Это была пока только прогулка.

– А что тогда не прогулка?

Равиль кивнул куда‑то вверх. Я поднял голову. И увидел. Даже в темноте, на фоне более светлого неба, было видно, как по склону змеёй уходит вверх узкая нитка серпантина. Не дорога – издевательство. Каменная лента, врезанная в гору бесконечными петлями. Снизу она казалась почти вертикальной. У меня внутри нехорошо сжалось.

– Нам туда? – спросил я шёпотом, уже зная ответ.

Санжар, стоявший рядом, усмехнулся без капли веселья:

– Нет, Серый. Нам, к сожалению, ещё выше. Но сначала да – туда.

Морозов дал рукой короткий взмах. Колонна снова тронулась. По серпантину мы пошли не прямо по его полотну, а взяли чуть левее, в склон. Сама тропа, даже отсюда различимая как светлая полоска среди камней, никого не прельщала. По ней когда‑то ходили ослы, караваны, местные жители – а значит, её могли минировать хоть вчера, хоть месяц назад. Для духов это вообще было любимое дело: сунуть пару итальянских или китайских мин под неприметный камень, а потом спокойно ждать, когда кто‑нибудь наступит.

Поэтому шли не по тропе, а рядом. Где по сыпухе, где через кусты, где цепляясь руками за камни и корни.

Сразу стало тяжелее. Если раньше тропа, проходящая мимо кишлака, хоть как‑то вела, то теперь каждый шаг приходилось выбирать самому. Под ботинком то съезжал мелкий щебень, то вдруг оказывалась пустота, то острый камень больно бил в подошву. ПКМ на груди тянул вниз, саперная лопатка цеплялся за ветки, РД всё время норовил перевесить назад.

Но странное дело – после того кишлака я действительно почувствовал себя лучше. Грудь, которая ещё час назад ныла на каждом вдохе, почти не беспокоила. Дышать, конечно, было тяжело, но уже не так, чтобы хотелось лечь и сдохнуть. Ноги тоже работали ровно. Организм, видно, окончательно понял, что выбора ему не дают, и перестал ныть.

Я даже поймал себя на мысли, что иду сейчас увереннее, чем в самом начале выхода. Наверное, человек ко всему привыкает. Даже к перспективе навернуться с горы ночью.

Склон справа нависал почти стеной. Колючий кустарник цеплял за плечи, царапал кисти. Слева, наоборот, темнела пустота. Конечно не пропасть, но настолько крутой спуск, что его было вполне достаточно, чтобы если поскользнёшься – катиться долго, шумно и, скорее всего, с концами. Поэтому вся колонна шла каким‑то странным полубоком. Каждый старался держаться ближе к скале, почти прижимаясь к ней плечом.

Иногда кто‑то впереди срывал камень. Тот сначала тихо щёлкал по уступам, потом вдруг с глухим стуком уходил вниз, и все замирали, слушая – не разнесётся ли звук слишком далеко.

Ночь в горах вообще обманчивая. Днём кажется – ну ударился камень о камень, что такого? Почти не слышно. А ночью любой шорох слышен так, будто ты в пустой комнате ложкой по тазу ударил.

Подъём становился всё круче. Минут через десять я уже шёл, уткнувшись взглядом в ботинки впередиидущего. Смотреть по сторонам не хотелось – только лишний раз увидишь, сколько ещё вверх. Главное правило любого длинного подъёма я понял быстро: не поднимать голову без необходимости. Увидишь всю эту бесконечную змею серпантина – и морально сдохнешь раньше, чем физически.

Сопение вокруг стало громче. Ремень ПКМ впивался в шею, я вспотел под бушлатом, будто сейчас была не январская ночь, а июльский полдень. Хотя воздух оставался ледяным. Самое мерзкое в горах – лицо и руки у тебя мерзнут, а спина под РД мокрая как после бани.

Через какое‑то время Морозов поднял кулак. Все остановились. Я согнулся, упёр руки в колени, стараясь дышать тихо и глубоко.

– Не садиться, – почти беззвучно прошипел Морозов. – Сядешь – потом не встанешь.

Очень мудрое замечание. Особенно когда ноги уже напоминают две чужие деревянные палки.

Постояли секунд тридцать. Ровно столько, чтобы сердце перестало выскакивать через рот, и ровно недостаточно, чтобы действительно отдохнуть.

– Пошли.

И снова вверх. Серпантин делал петлю за петлёй. Иногда казалось, что мы уже прилично набрали высоту, но после очередного поворота выяснялось, что это была только первая ступенька из десятка. Я один раз всё‑таки поднял голову и сразу пожалел. Где‑то далеко наверху, почти у линии хребта, темнели крошечные фигуры головного дозора. То есть даже до них нам ещё пилить и пилить.