Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 41 страниц)

Хотя и тут хватало своего вранья, конечно. Все эти разговоры про добровольцев, про романтику службы, про интернациональный долг – это всё для газет и политзанятий. А в билете, в этих шести цифрах, правды было больше, чем во всей замполитовской болтовне. Потому что ВУС не врет. Она просто сообщает, куда тебя уже назначили судьбой.

Рядом кто‑то из наших листал свой билет и довольно сопел.

– Смотри, Серый, мы теперь сержанты, официально гонять всех будем.

Я пожал плечами.

– Ага. Счастье‑то какое. Только ты не забывай, что, когда попадешь в группу, там будут рядовые, которые в ней уже по году и больше служат и на боевые ходят, и ты для них останешься тем же духом, только с лычками. Всем будет похер на твоё сержантское звание.

Он хмыкнул, не поняв, шучу я или нет, и пошёл дальше, показывать свои записи остальным.

А я ещё немного постоял у окна. Во дворе казармы уже начинало темнеть. Курсанты гудели, как улей. Кто‑то рассматривал значки, кто‑то спорил из‑за классности, кто‑то уже строил догадки, кого куда отправят. Обычная солдатская суета перед неизвестностью.

А мне почему‑то именно после этой записи стало особенно ясно: учебка закончилась по‑настоящему. Не после марш‑броска. Не после приказа. Не после новых погон. А вот сейчас. Когда в книжке появилась строчка, от которой уже не отвертишься.

Разведчик подразделения специального назначения, командир отделения. Я мысленно примерил это на себя ещё раз. Без восторга. Как примеряют не новую одежду, а инструмент – по руке или нет. По руке вроде было.

Только бумажка эта, этот военный билет – это пропуск на войну.

Именно это я понимал очень хорошо. Лучше, наверное, чем многие вокруг. Потому и радости не было. Было только спокойное, неприятное знание: следующая остановка – Афган. И всё, что до этого было в Чирчике, окажется лишь длинным предисловием.

Глава 17

На следующий день нас поделили по командам. В каждой – по пятьдесят‑восемьдесят человек. Не только из нашей сержантской роты. Пока мы заканчивали свою шестимесячную подготовку, в полку успел пройти обучение ещё один поток рядовых разведчиков. Всего учебный полк отправлял «за речку» больше тысячи бойцов.

Нас построили утром, зачитали приказ о распределении и назначили старшего над командой. Мрачный, незнакомый майор смотрел на нас похмельным взглядом как на пустое место, и казалось, что ему глубоко плевать на всё происходящие вокруг. Однако его равнодушие длилось только до того момента, как штабной офицер закончил объявлять списки.

– Команда А‑20 не расходимся, построились!

Мы выстроились отдельно, уже перед майором. В руках у него были списки команды.

– Так… что тут у нас. – Майор смотрел не на нас, он смотрел в бумаги – Восемь сержантов, и остальные рядовые. Сержанты, выйти из строя!

Мы вышли. В мою команду из моего взвода попало всего три человека, остальные младшие сержанты были из «бронекопытной» роты, в которой готовили экипажи боевых машин. Эти пятеро тоже получили звание младших сержантов, и имели ВУС: «командир отделения – командир БМ». В Афгане им предстояло получить под свою команду БМП, БМД, БТР или БРДМ. Тоже спецназ, только на гусеницах и колесах. Универсальные ребята.

– Так… – Майор на нас даже не взглянул, продолжая копаться в бумагах – Пятеро «трактористов», и три «комода»… «Комоды», ещё шаг вперед, «трактористы» на месте!

Это касалось нас, новоиспепелённых командиров отделений из сержантской роты, и мы послушно шагнули ближе к нашему новому командиру. Теперь майор уже смотрел на нас троих оценивающим взглядом.

– Ты кто? – Неожиданно майор ткнул в меня пальцем.

– Младший сержант Серёгин!

– Так… Серёгин назначается моим заместителем. – Неожиданно объявил майор, – Сержанты на месте, остальные на первый‑седьмой рассчитайсь!

Команда выпускников быстро рассчиталась, и майор тут же закрепил за каждым сержантом свой номер, приказав принять командование над бойцами. Потом он всех снова поставил в строй, оставив рядом с собой только меня.

– Так… Слушайте меня внимательно бойцы – Начал майор – Сегодня ночью мы выезжаем на аэродром, и вылетаем в Кабул. Мне нужно от вас только одно, чтобы вы добрались на пересыльный пункт без происшествий! Сержанты отвечают за своих бойцов, Серёгин отвечает за сержантов. И чтобы мне никто мозг не делал! Если вы вздумаете на меня хер положить, я на вас два положу, я найду где взять второй! Всем всё понятно?

– Так точно! – Дружно гаркнула команда А‑20.

– Так… теперь слушаем дальше. – Майор прохаживался перед строем, заложив руки за спину, как Сталин на совещании в своем кабинете – До отправки ещё есть время, и поэтому послушайте моего доброго совета. Перед погрузкой в машины будет проверка личных вещей. Запрещено брать с собой дневники и записные книжки, фотографии с техникой и оружием, письма с домашними адресами сослуживцев, самодельные ножи, заточки, «дембельские» альбомы, если кто‑то умудрился начать их в учебке, лишние деньги. Рубли в Афганистане не нужны, там в ходу чеки Внешпосылторга и афгани, поэтому крупные суммы рекомендую потратить или отправить домой. Что бы блядь во время проверки, ничего из того что я перечисли в ваших сидорах не было!

Майор внимательно обвел нас взглядом, стараясь понять, дошло до нас или нет, и продолжил.

– Так… Слушаем дальше. На каждой вещи, вещмешке, фляге, ХБ, бушлате в общем везде должен стоять либо номер военного билета или хлорный оттиск с фамилией. Это вам пригодится, и очень скоро, так что всем сделать, у кого нет, а сержантам проверить! Так же проверить обязательное наличие жетона! Серёгин!

– Я!

– Лично проконтролируй! – Майор ткнул в меня пальцем – Чтобы ни из‑за какой бляди, нас тут не оставили ещё на сутки!

– Есть!

– Так… Теперь дальше. Держаться вместе! Когда прибудем на пересыльный пункт, из расположения никуда не выходить, даже в сортир ходить по двое, а лучше по трое! Там полно дембелей, ожидающих отправки в Союз, форму снять, и вещи отжать могут мигом. Не дай бог, сука, у кого‑то что‑то отберут из обмундирования! И за мешками своими смотрите – за казенное имущество отвечаете головой! Не довезете до бригады – звиздец вам там будет! Ну вроде всё. Серёгин!

– Я!

– Построение на этом месте в двадцать три ноль‑ноль! Чтобы все были как штык, и трезвые! Всё, занимайся.

Майор засунул бумаги со списком в планшет и отбыл в неизвестном направлении, оставив меня стоять перед командой. Подождав пока он скроется за горизонтом, я посмотрел на бойцов.

– Так… Тфу блядь! Прицепилось. – Строй бывших курсантов дружно заржал. – Отставить! Я вас строить не буду парни, все всё сами слышали. Сейчас расползаемся по норам, и чтобы вас ни видно и не слышно было до построения. Кто меня или сержантов подведёт… ну чего вам объяснять, получите пи…ы короче. Разойдись!

Команда А‑20 как какие‑то волшебники испарилась с плаца за секунды. Я, и двое моих сослуживцев из сержантской роты тоже поспешили скрыться с глаз начальства, вернувшись в расположение. До отправки оставалось несколько часов.

Это время я потратил с пользой. Проверил шмотки, и ничего из запрещенного списка, озвученного майором у себя, не обнаружил. Оставалась только что‑то решить с наличными рублями, которых у меня после получения зарплаты в финчасти накопилось приличная сумма. Тратить их в чепке нашей учебки было глупо, там кроме пряников, печенья и газировки купить было нечего, разве что ещё мально‑рыльное и канцелярию там продавали. Отправлять деньги родителям, это всё равно что пожар бензином тушить. Пропьют, и спасибо не скажут. Поэтому я решил не заморачиваться, а рубли спрятать, и вести с собой.

Понимая, что наши командиры тоже не пальцем деланные, делать потайные карманы, или зашивать деньги к примеру, под погоны или подворотничок, как делали некоторые бойцы, я не стал. Спрятать их я решил в зубной пасте. Развернув жестяную закрутку на одном из тюбиков, что я брал с собой, я завернул свернутые трубочкой купюры в полиэтилен и впихнул внутрь, так, чтобы вокруг закладки осталось место. Важно было, чтобы вокруг купюр оставался слой пасты – это создавало иллюзию мягкости при нажатии. Затем я тюбик аккуратно свернул обратно. Получилось вполне прилично, и при первом взгляде, да и при нажатии тюбик выглядел как с фабрики. Часть мелких купюр я оставил себе, чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно. Отберут и ладно, не велика потеря.

В чепок я всё же наведался, и пряники с лимонадом «Буратино» всё же купил. Кушать хотелось зверски. Пищевой аттестат нам уже выдали на руки, и кормить в столовой больше не собирались, а полученное сухпай в дорогу, мы сожрали ещё утром.

Время до построения мы с парнями из моей роты, которые тоже были в моей команде, мы провели… в Ленинской комнате. Это место подсказал нам Лобанов, когда мы приперлись к нему с просьбой, пустить нас переконтаваться в каптерке. Туда нас понятное дело не пустили, да и не отдохнуть там было. В день отправки в полку царил «контролируемый хаос». Все куда‑то бежали, что‑то сдавали или получали. Суета стояла вокруг, и в каптерке тоже было постоянное движение.

– Валите в Ленинскую комнату. – Посоветовал нам новоиспеченный «замок». – Тетрадки с конспектами на стол положите, дневального цинканёте, чтобы предупредил если кто пойдет, и отдыхайте сколько влезет. Туда сегодня и не сунется никто, наверное.

Наряд по казарме был наш, из тех самых «отличников», которых всех поголовно оставили в учебке в качестве инструкторов. В этот суетный день им пришлось заступить на дежурство, так как рота в полном составе покидала учебный полк. Парни были свои, и с ними мы договорились быстро. Так мы и сидели почти в тишине и покое, делая вид, что как сознательные комсомольцы, изучаем тезисы очередного съезда партии. Вначале трое, а под вечер уже человек тридцать нас набралось. Спали, болтали, ели купленные в чепке пряники, в общем культурно проводили время.

Без пятнадцати одиннадцать вечера мы приперлись на построение уже с вещями, и только там узнали, что общий сбор команд для отправки был назначен на час ночи, а машины должны были подать вообще в три. Майор перестраховался, собрав нас куда раньше общего построения. Он проверил наличие людей, и велел нам ждать на плацу, после чего опять исчез.

Ещё два часа мы просидели на своих баулах, под светом прожекторов и фонарей освещения, которые густо заливали плац учебного полка. Такие мы были не одни. Уже в двенадцать часов ночи все команды были в сборе, и ждали только своих командиров.

– Становись!

За десять минут до назначенного срока нас построили. Перед каждой командой прапорщики расстелили плащ‑палатки, и офицеры без промедления приступили к осмотру. Нас вызывали по трое. Если называли твою фамилию, то ты должен был выйти, высыпать всё содержимое вещевого мешка на брезент, после чего офицер или прапорщик осматривали вещи, проверяли содержимое карманов и внешний вид. Процедура обыска, по‑другому это не назвать, длилась больше часа. Больше всего времени занимало обратный сбор вещей, ведь пока место досмотра не освободится, нового бойца не вызывали. Нас торопили, и если до осмотра наши вещмешки были аккуратно и компактно уложены, то сейчас в них всё было запихано как попало, лишь бы влезло.

Мою заначку не нашли, да особо то и не искали. Офицеры и прапорщики в этой грязной работе не усердствовали, из запрещенного изымалось только то, что было на виду. Впрочем, в нашей команде, заранее предупрежденной майором, у всех всё было в порядке, в отличии от нескольких команд стоявших по соседству. Майор был доволен, и даже похвалил меня, за хорошую работу. Он тоже уже вышел с вещями. На спине его болтался рюкзак, а в руках он нес огромный, опечатанный портфель с нашими личными делами, в котором что‑то подозрительно позвякивало.

– По машинам!

Нашей команде досталось три Урала. Старшим первой машины майор определил себя, одного из сержантов «трактористов», кто первый под руку попался, назначил во вторую машину, а меня определил главным на третью. В отличии от моих сослуживцев, которым предстояло ехать на жёстких бортовых скамейках в танцованном кузове, я, как старший машины забрался на пассажирское место к водителю грузовика.

В кабине пахло соляркой и табаком. Водитель, старший сержант с обветренной мордой, покосился на меня, хмыкнул и молча подвинул в сторону какую‑то железяку, чтобы я мог нормально устроиться. Между сиденьями стоял его термос, лежала мятая пачка «Примы» и тряпичный мешок с инструментом.

– Ты старший? – спросил он без интереса, заводя двигатель.

– Так точно.

– Ну тогда слушай, старший. Проследи, чтобы твои в кузове не блевали и сигаретами тент мне не прожгли. Понял меня?

– Постараюсь, – сказал я.

– Не старайся. Просто если кого начнет полоскать – пусть башку наружу высунет, и курят пусть только у заднего борта. Остальное меня не волнует.

Вот и весь разговор. Нормальный человек. Правда без лишней душевности.

Колонна тронулась рывком, как это всегда бывает с грузовиками. Сначала короткий удар в сцеплении, потом глухой рык мотора, и плац начал медленно отползать назад. За воротами части уже стояли другие машины, и вся эта железная гусеница, набитая людьми и шмотьём, одна за другой вытягивалась в ночь.

На КПП нас выпускали долго. Дежурный проверял бумаги, сверяли номера машин, кто‑то бегал с фонарём между кабинами, кто‑то орал, чтобы не путались под ногами. Офицеры курили, матерились вполголоса, прапорщики таскали какие‑то ведомости. Наконец шлагбаум подняли, и мы выползли на дорогу.

Колонна шла ровно. Впереди, далеко в темноте, иногда мелькала мигалка машины ВАИ. Грузовики катились не быстро, но уверенно. Иногда кто‑то впереди притормаживал, и тогда вся колонна разом сжималась, тяжело сопя моторами. Потом снова распускалась, как растянутая пружина.

На трассе было совсем темно. Только фары выхватывали из ночи куски асфальта, дорожные столбы и пыль, которая серебрилась в свете. За обочиной начиналась уже просто ночь – без домов, без людей, без ориентиров. Где‑то там дальше был Ташкент, аэродром, самолёты, пересылка, Кабул. Всё это пока существовало только как набор слов, сказанных майором без всякого выражения. Но дорога делала их настоящими с каждой минутой.

Через какое‑то время я полез в нагрудный карман, достал начатую пачку сигарет и протянул водителю.

– Будешь?

– Буду, – спокойно сказал он, не отрывая глаз от дороги.

Я тоже закурил. Дым в кабине сразу стал густой, тяжёлый. Некоторое время ехали молча.

– Сколько ещё? – спросил я.

– До аэродрома? Часа два с хвостом. Если никто не обосрётся по дороге.

– В смысле?

Он кивнул вперёд, на колонну.

– В прямом. То машина встанет, то бумажки потеряют, то какой‑нибудь организм решит, что ему срочно надо в кусты. Армия, сынок, это когда полторы тысячи человек организованно едут воевать, а задержать всё дело может один долбоёж, у которого днище прорвало.

Я невольно хмыкнул.

– Это я ещё мягко выразился, – добавил водитель.

Пару раз колонна действительно останавливалась. Один раз совсем ненадолго – видно, пропускали что‑то на перекрёстке. Второй – уже серьёзнее. Машины одна за другой встали вдоль дороги, моторы не глушили. Спереди забегали фонари, послышались голоса. Водитель тяжело вздохнул, открыл дверь и сплюнул на асфальт.

– Ну вот. Началось.

– Что там?

– Сейчас узнаем.

Я выскочил из кабины. Ночь сразу ударила в лицо холодком и запахом выхлопа. Вдоль колонны уже двигались офицеры. Где‑то впереди кто‑то орал благим матом, не выбирая выражений.

Оказалось, в одной из машин у кого‑то из бойцов случился внезапный приступ мудрости – он решил, что раз долго ехать, можно перед дорогой «для храбрости» из‑под полы накатить не понятно каким образом заначенного местного самогона. В одно рыло, целую бутылку. Его развезло мгновенно, и он начал блевать на новенькие берцы товарищам и пытаться слезть на ходу.

Пьяного выволокли из кузова, поставили у обочины и попытались привести в сознание воспитательной беседой и легкими постукиваниями кулаками по морде и корпусу. Не помогло. Тогда ему просто вылили ведро воды на голову, дали проблеваться уже как следует и закинули обратно, предупредив сержанта, старшего машины, что если это тело ещё раз подаст голос, то до аэропорта оно побежит за машиной привязанным к борту, как трофейный козёл.

После этого колонна двинулась дальше.

Я забрался обратно в кабину, и водитель, не спрашивая, протянул мне свой термос.

– Хлебни. Там чай.

– Спасибо.

Чай был тёплый, сладкий и крепкий до горечи. Самое то.

Чем ближе было к Ташкенту, тем заметнее становилась дорога. Пошли фонари, редкие машины, какие‑то посты, огороженные площадки, склады, ангары. Ночь уже не была сплошной чёрной массой – в ней появились контуры. Колонна подтянулась, машины пошли плотнее. Все понимали, что скоро приедем.

За очередным поворотом впереди в темноте вспыхнули и поползли в небо огни аэродрома. Их было много – белых, жёлтых, красных. Они висели над землёй целой россыпью, и на их фоне даже небо казалось ниже. Где‑то вдали глухо гудели самолёты. Не видно, но слышно – тяжёлым, ровным басом. От этого звука внутри что‑то неприятно сжалось. До этого момента всё ещё можно было делать вид, что мы просто куда‑то едем. Аэродром этот самообман ломал.

Водитель кивнул вперёд:

– Ну всё, младший сержант. Приехали почти.

Машины свернули к воротам аэродрома и одна за другой начали втягиваться внутрь.

Глава 18

На въезде нас снова тормознули. Вокруг аэродрома было светло как днём. Прожектора били в глаза, по периметру – забор с колючкой, вышки, часовые. Документы проверяли долго, дотошно. Наш майор куда‑то бегал с портфелем, орал на кого‑то, потом возвращался и молча курил, глядя в сторону.

Наконец шлагбаум подняли, и колонна медленно поползла дальше, уже по территории аэродрома.

Аэродром поражал даже ночью, он, наверное, никогда не спал. Пространство огромное, пустое и одновременно заставленное техникой. Где‑то стояли транспортники, серые, приземистые, с распахнутыми люками. Где‑то тянулись длинные ряды цистерн, тягачей, прицепов. Самолеты взлетали и садились постоянно, каждые десять‑пятнадцать минут. Рёв авиационных двигателей висел над аэродромом постоянным фоном. По бетону бегали люди – техники, офицеры, солдаты, кто с фонарями, кто с какими‑то ящиками. Всё двигалось, жило своей жизнью, и на нас никто особого внимания не обращал.

Наши машины остановили на краю площадки.

– Вылезаем! Быстро! С вещами!

– Удачи! – махнул мне рукой водитель и я спрыгнул из кабины. Через мгновение я уже стоял у заднего борта.

– По одному! Не толпимся! Мешки забрали, построились!

Парни спрыгивали молча. Уже не было той суеты, что в учебке. Притихли все, лица напряженные. Впереди неизвестность – Афганистан.

Майор собрал нас, пересчитал, потом кивнул куда‑то в сторону.

– Туда. Ждём.

Нас отвели к краю бетонки, где уже стояли такие же команды. Кто‑то сидел прямо на вещмешках, кто‑то лежал, уткнувшись в них лицом. Некоторые курили, глядя в никуда. Ожидание началось.

Сначала все ещё шевелились, переговаривались. Потом постепенно затихли. Ночь казалось бесконечной. Иногда мимо проезжала техника, иногда где‑то запускался двигатель – тяжёлый гул разносился по аэродрому, вибрация чувствовалась даже через бетон.

Я сидел на своём мешке, курил одну за другой и просто смотрел вперёд. На самолёты.

Они стояли недалеко. Огромные, тёмные туши с редкими огнями. У одного был открыт задний люк, и в него что‑то грузили. Стоял тягач, работал погрузчик, люди вокруг махали руками, орали команды.

Рядом подсел один из моих сержантов, Алишер. Парень из нашей роты, по национальности узбек.

– Ил – 76 – Он кивнул на самолет и тяжело вздохнул – Огромный какой, я таких никогда и не видел. Не повезло нам, пацанов из предыдущего призыва на гражданских бортах отправляли, там сиденья мягкие, стюардессы были, конфеты, лимонад давали…

Я глянул на него. Пацан ещё, почти ребенок, но на войну летит, спецназовец уже… Лимонад и конфеты у него сейчас в голове, девушки красивые, в униформе стюардессы, про возможную смерть и боль он даже не думает.

– У гражданского самолета, зато тепловых ловушек нет. Он перед ПЗРК вообще беззащитен. Этот тоже, наверное, но всё равно, на «Горбатом» надежнее. – Сказал я – Я как ни будь без лимонада и конфет обойдусь, если от этого моя жизнь зависит.

– Ну да, ну да… – Вздохнул Алишер – Ерёмин говорил, что с этой осени все переброски только ночью будут идти, из‑за «Стингеров». Но всё равно, не справедливо…

Я ничего не ответил. Да, нам дохрена чего говорили, и это тоже. Говорили, что недавно за один день из «Стингеров» три вертолета сбили. Говорили, что за захваченный ПЗРК сразу Героя дадут. Именно за американский, китайские и египетские не котируются так высоко, за них только медаль или орден. Но я, хоть и не был историком, зато читал много, у меня было дохрена свободного времени, и историю про захваченный «Стингер» в Афганистане знал. Никому Героя не дадут, представить представят, но не дадут. Захватит его группа спецназа ГРУ по‑моему из двадцать второй бригады. Причем захватит не просто притороченным к убитому осколками нурсов ослу или лошади, а в жестоком бою. После обстрела вертолета этими самыми «Стингерами», после десантирования под огнем и встречного боя, четверо против восемнадцати, рискуя жизнью. Парни герои, без всяких вопросов, и всё равно никого не наградят…

Часа через два начали вызывать команды. Не нас. Мы ждали своей очереди дальше. Самолеты грузились и взлетали, а мы сидели ещё как минимум час. Кто‑то задремал, завалившись на такого же спящего соседа. Кто‑то просто лежал, глядя в небо. Разговоров почти не было. Когда нас наконец подняли, уже начинало светать.

– Команда А‑20! Подъём! Готовность!

Майор был уже на месте. Свежий, как будто и не было бессонной ночи. Только глаза всё те же – тяжёлые.

– Строимся! Проверка!

Пересчитались быстро.

– Оправиться! Две минуты вам! Лететь два часа, сортиров внутри нет.

Соврал майор. Туалет в «Горбатом» есть, мы учили его ТТХ. Находится он за кабиной экипажа, в гермокабине. Но я отлично понимаю летчиков, которые туда кого попала не пускали. Если больше сотни рыл за один полет хотя бы просто по‑маленькому туда сходят… Короче не будут они превращать своё рабочее место в общественный туалет, и я их не осуждаю, наоборот, одобряю их решение.

– За мной!

Мы подняли мешки и пошли. К самолёту вели колонной. Чем ближе подходили, тем больше он казался. С земли он выглядел просто большим. Вблизи – уже давил. Огромная задняя рампа, открытая пасть, внутри – темнота и металлический холод. Казалось нереальным, что эта махина ещё и летать умеет.

У входа стояли офицеры, проверяли списки. Быстро, без разговоров.

– Фамилия? Проходи. Следующий.

Когда подошла моя очередь, один из них глянул в список, кивнул:

– А‑20? Серёгин? Давай.

Я шагнул внутрь. Внутри уже сидели люди. Вдоль бортов – лавки, на полу – закреплённые грузы. Свет тусклый.

– Проходим! Не задерживаемся!

Мы протиснулись дальше, нашли место. Сели. Я поставил мешок между ног. Не очень удобно, каркас сидений алюминиевый, обтянутый брезентом, спинку понятное дело не откинуть. Сидеть так долгое время будет довольно утомительно, особенно с учетом вибрации корпуса и шума двигателей.

Вскоре зашли остальные. В самолете оказалась только наша команда, и несколько прапорщиков и офицеров, которые видимо были для нас просто попутчиками. Дверь не закрывали, ждали. Майор прошёл вдоль борта, посмотрел на нас.

– Сидим тихо. Ремни потом скажут, как застегнуть. Никто не встаёт без команды. Вопросы есть?

Мы ответили невпопад, так как вопрос майора из‑за гула уже работающих двигателей расслышали не все. Он кивнул и ушёл к кабине. Через некоторое время начали закрывать рампу. Медленно. С глухим металлическим скрежетом.

Сидевший рядом Алишер тихо сказал:

– Ну вот и всё.

Никто не ответил. Самолёт дрогнул, покатился, никто из экипажа к нам так и не вышел проверить, пристегнулись мы или нет. Просто загорелась световая индикация желтым светом, коротко рыкнул ревун, и всё. Команда «Приготовиться», по которой десант должен занять свои места и проверить снаряжение. Мы и так сидели, а вот пристегнуться не получилось бы, даже если бы нам приказали, на половине сидений ремней попросту не оказалось, в том числе на моём. Я сидел, держась за раму сидения, и смотрел в пол. Никаких мыслей не было. Вообще. Надоело думать и прокручивать разные варианты. Будь что будет…

Самолёт набрал скорость, нас вдавило в сиденья, и мы оторвались от взлетной полосы.

Сразу стало понятно – это не гражданская машина. Никакой мягкости, никакого «плавно набираем высоту». Жёсткий толчок, рев двигателей, и железо вокруг начинает жить своей жизнью. Гул такой, что через минуту уши закладывает, а разговаривать можно только, наклонившись к уху собеседника, и то, придется, наверное, орать.

Мы сидели в бушлатах, в кепках, зимние шапки мы везли в вещмешках, так как в Чирчике и Ташкенте было довольно тепло перед отлетом, но сейчас я об этом пожалел. В самолете сразу стало очень холодно. Сквозняк гулял по отсеку. Железо быстро остыло, и сидеть на этих лавках стало неприятно уже через несколько минут.

Я поправил мешок между ног, втянул голову в плечи, поднял воротник, застегнулся до подбородка. Руки сами собой ушли в рукава поглубже. Алишер рядом сначала держался бодро, но быстро сдулся. Сидел, кутаясь в бушлат, втянув шею, как воробей зимой.

Первые минут десять почти все сидели одинаково – вцепившись в сиденья. Потом, когда стало ясно, что не падаем, начали понемногу шевелиться. Кто‑то попытался устроиться поудобнее, кто‑то прикрыл глаза. Пара человек почти сразу уснула – организм своё берёт.

Холод чувствовался всё сильнее. Не мороз, но такой противный, сырой. От него не трясёт, а просто медленно выстуживает. Ноги начали неметь, спина затекла. Металл под задницей будто тянул тепло из тела. Я попытался поменять положение – толку ноль. И так, и так фигово, устроится поудобнее не получилось.

Время тянулось непонятно как. Без окон вообще не ясно – летим пять минут или уже час. Только гул, тусклый свет и лица вокруг.

Лица кстати у всех стали одинаковые. Серые, усталые, без выражения. Никто уже не казался ни крутым, ни уверенным. Просто замерзшие молодые пацаны в бушлатах, которых везут туда, куда командование приказало.

Один раз из кабины вышел борттехник. В расстёгнутом полушубке, в шапке ушанке, на ногах унты. Чувак явно подготовился к полету и знал, чего от него ждать, в отличии от нас. Он быстро прошёл вдоль борта, окинул нас взглядом, как груз. Без эмоций. Убедился, что никто не скачет, не курит и не мешает – и ушёл обратно.

В какой‑то момент и меня потянуло в сон. Короткими провалами. Голова клюёт, очнулся, снова клюёт. Холод не давал нормально отключиться. Время для меня вообще остановилось. Сколько я таких «вспышек» поймал, я не считал, но много…

В очередной раз очнулся я от того, что самолёт начал менять режим. Сначала звук двигателей изменился. Потом лёгкий крен. Потом ещё. Уже не набор высоты – другое движение.

Алишер посмотрел на меня и прокричал, наклонившись к моему лицу:

– Уже садимся?

Я пожал плечами. Откуда я знаю?

Минут через десять стало понятно – снижаемся. Самолёт пошёл вниз. Не мягко, как на гражданке, а заметно резче. Сначала заложил крен, потом выровнялся, потом снова повернул.

Уши заложило. Несколько человек начали продуваться. Кто‑то ругнулся. Голоса было не слышно, но русский мат, это, наверное, единственное, что каждый из нас мог прочитать просто по губам.

Холод никуда не делся. Наоборот, казалось, что его стало больше. Воздух стал суше, резче.

Самолёт ещё раз резко довернул. Потом пошёл вниз круче. Пол как будто чуть ушёл вперёд. Мы все вцепились в лавки. Тряхнуло. Уже ощутимо.

В задней части салона кто‑то блеванул. Запах быстро пошёл по отсеку, но никто даже не обернулся толком. Я упёрся ногами в пол и ждал. По вибрации чувствовалось – низко уже. Воздух у земли всегда другой.

Потом был удар. Сначала визг, потом тяжёлый толчок. Нас качнуло вперёд, кто‑то стукнулся головой о борт. Самолёт побежал по полосе, дрожа всем корпусом. Двигатели загудели уже иначе – торможение. Когда остановились, я вздохнул с облегчением. Ну его нафиг, такие аттракционы с американскими горками…

Рампу открывали медленно. С уже знакомым металлическим скрежетом. В щель сразу пошёл свет. И воздух. Холодный. Сухой, колючий.

– На выход! Быстро! – заорали снаружи.

Мы поднялись. Ноги ватные, спина ломит. Я подхватил мешок и пошёл к выходу.

Из Ташкента мы улетали в темноте, а тут уже утро. Солнце снаружи, после тусклого света грузового отсека ила, показалось необычайно ярким. Оно прям в глаза мне ударило светом. И холодом. Небо голубое, безоблачное. Вокруг – бетон, техника, люди. И горы вдали. Серые, голые. Я сошёл по рампе, спрыгнул на бетон и тут же чуть не задохнулся от ледяного порыва ветра. Аж сквозь бушлат пробило.

Кабул. Аэродром Хаджа‑Раваш. Не такой каким его описывали наши инструкторы. Никакой жары, буквально сбивающей с ног, ни какого раскаленного от солнца бетона, над которым колышется тепловое марево. Просто холодный воздушный порт, пыль, и пронизывающий до костей ветер. Вот и всё, мы за границей Советского Союза, но никакого паспортного контроля, досмотра багажа и виз конечно тут не было.

Алишер спрыгнул рядом, огляделся и тихо сказал:

– Холодно…

– А чего ты хотел, зима, она и в Африке зима, – ответил я.

– Зима разная бывает, – покачал головой Алишер – В моем родном Термезе никогда так холодно не бывает.

– Повезло… – Вздохнул я, и мне чего‑то очень сильно захотелось в Термез – А у нас зимой до минус сорока бывает.

Договорить нам не дали, поступила новая команда и нас быстро отогнали в сторону, построили. Майор уже стоял там. Собранный, злой.

– Команда А‑20! Вещи при себе! Не расходится! Сейчас подойдет транспорт, грузимся и убываем! Сержанты, следите за людьми.

Ждали недолго. Минут через пять к нам подкатили тентованные «КамАЗы». Пыльные, побитые, на бортах – царапины. Почти все без запасных колес. Встали на бетонке рядом с нами, не глуша моторы.

– По машинам! Быстро!

Я полез в кузов вместе со всеми. Внутри тесно, доски холодные, тент продувается. Расселись вплотную, плечо к плечу. Я устроился у борта, чтобы видеть, что творится вокруг.

Только нихрена я не увидел, мы ехали буквально пять минут, и даже за территорию аэропорта не выехали…

Пересыльным пунктом оказался огромный пустырь, огороженный колючей проволокой, который вплотную прилегал к аэродрому. Он был заставлен бесконечными рядами огромных палаток УСБ‑56 и модулей, покрытых густым слоем мелкой пыли.