Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 41 страниц)

Выжить

                                                                                                 

Глава 1

– Ну Лёха, ну удружил. Чего ты там своей Кате наговорил, что она меня так подставила? – Я бурчал себе под нос проклятия на голову прапорщика и его подруги – Ну почему, почему это всё со мной происходит⁈

Молодой лейтенант дрых без задних ног на боковом сидении под гул самолета, у его ног валялся рюкзак и опечатанный портфель, с нашими личными делами, а я сидел напротив, проклиная свою судьбу. Летёха был скорее всего с будуна, весь помятый, да и вообще, выглядел не очень‑то презентабельно. Обычная полевая форма сидела на его поджаром теле как балетная пачка на корове. Полушерстяной китель был выгоревший на солнце, из‑под воротничка виден когда‑то белый, а теперь грязно‑серый подворотничок. На воротнике – криво посаженные черные петлицы с эмблемами: скрещенный ключ и молоток на фоне шестерни. Офицерские сапоги все в пыли. За свой внешний вид он не особо то и переживал, да и что взять со стройбатовца…

Да, никакого тебе Серега ВДВ или спецназа, как пророчил Лёха, лечу я служить в стройбат. Я, и ещё один понурый парень, которого по каким‑то не понятным критерия отодрал себе лейтенант. Остальные бывшие абитуриенты, не поступившие в военное училище, отправились служить в Фергану, в десант.

Что и как происходило в военкомате, что делал Ильич и Лёха, я так толком и не понял. Меня отвели в накопитель сборного пункта, где я и провел больше суток, из которых часов двенадцать просто дрых. Кроватей естественно там ни каких не было, но я вполне удобно устроился на деревянной скамейке, которых в накопителе было полно, и вполне прилично выспался, даже не смотря на отсутствие мягкого матраца и подушки.

Бывшие абитуриенты, с вопросами ко мне не лезли, у всех шестерых настроение было похоронное. Кто‑то сидел молча, чуть‑ли не со слезами на глазах, другие, видимо найдя в собеседнике родственную душу, наперебой жаловались друг другу на несправедливость приемной комиссии, но самое главное, меня никто не трогал.

Никто не бухал, как это обычно показывают в кино, ни каких толп родственников у ворот не провожало пацанов в армию – на сборном пункте всё было тихо и уныло.

Отправив меня в этот рассадник тоски и печали, Ильич с Лёхой как будто попросту забыли про меня. Увидел я их только на следующий день, когда в накопитель заявились «покупатели».

Это были два лейтенанта, но отличались они друг от друга разительно, как Феррари от Запорожца. Двухметровый амбал в чистенькой и новенькой «афганке», с выглядывавшей из‑под куртки тельняшкой, был бодр и весел, ну и этот вот летёха, что сидит сейчас напротив, с мордой лица, как будто ему этот миру же давно стал понятен, и ничего хорошего он от него не ждет.

Нас по очереди дергали в маленький кабинет, расположенный прямо в накопителе, где эти двое с нами и беседовали. Первым, как ни трудно было догадаться, призывников себе отбирал офицер десанта.

Когда наступила моя очередь предстать перед первым покупателем, я зашел в кабинет, и молча уставился на здоровяка, с трудом сдержав рефлекс, назвать себя осужденным, свою фамилию, статью и срок. Я даже потерялся на мгновение, вспоминая как правильно здороваться. Впрочем, лейтенант видимо привык к тупости призывников, и на это не обиделся.

– Сергей Серёгин? Красавец! – Оглядев меня с ног до головы, хохотнул здоровяк – Не морда, а светофор. Тут красная, там жёлтая, а в общем зеленая. С кем подрался‑то?

– Упал неудачно – Не стал ничего оригинального придумывать я.

– Ага, упал… мордой об асфальт, и так двенадцать раз. – Снова рассмеялся десантник, но в его голосе явственно послышалось одобрение того, что я не стал жаловаться и оправдываться – Хреново у тебя с координацией тогда выходит боец. Хотя вот тут у тебя категория А1 стоит. Годен к строевой без ограничений. Ошиблись врачи что ли? Куда же ты годен, если ты даже от асфальта отбиться не можешь?

Я взглянул на стол, куда лейтенант тыкал пальцем, и увидел там семь тонких папок личных дел. На каждом из них стоял штамп «годен к службе в СпН/ВДВ» и категория здоровья «А1».

– Асфальт разный бывает – Пожал я плечами – Где мягкий, где твёрдый, ну или как у меня, не на дороге лежащий, а в лопате.

Лейтенант усмехнулся, откинулся на спинку стула и ещё раз внимательно на меня посмотрел. Не на морду уже, а как‑то в целом. Будто не призывника перед собой видел, а вещь какую‑то, которую примеряют – брать или не брать.

– Драться умеешь? – спросил он неожиданно.

– Не жаловались, – осторожно ответил я.

– Спортом занимался?

– Как все, на физкультуре в школе и в ПТУ – криво усмехнулся я.

Он вздохнул, потом полистал моё личное дело, и поднял на меня удивленный взгляд.

– В школе? На физкультуре? Ну‑ну… юморист. Понятно теперь, что у тебя с рожей. Но что не хвастаешься, молодец конечно. Так… Судимостей нет… – пробормотал он. – Характеристика… нормальная. Учился… столяр?

– Столяр, – подтвердил я, так и не поняв, чего это он.

Он закрыл папку, постучал по ней пальцем и вдруг спросил:

– Высоты боишься?

– Нет.

– Плавать умеешь?

– Умею.

– В темноте ориентируешься?

Я пожал плечами.

– Если не в подвале без окон, то ориентируюсь.

Лейтенант хмыкнул.

– Ночью по лесу когда‑нибудь ходил?

– Ходил.

Он ещё пару секунд смотрел на меня, потом вдруг махнул рукой.

– Ладно. Иди пока. Позовём.

Я вышел из кабинета и сел на лавку. Остальные смотрели на меня, как на человека, который вернулся с допроса. Я только плечами пожал. Сам не понял, что это вообще было.

Минут через двадцать меня снова вызвали. На этот раз в кабинете сидел только второй лейтенант – тот самый, помятый. Он сидел, развалившись на стуле, пил чай из гранёного стакана и выглядел так, будто ему вообще всё это до лампочки. Он даже голову не сразу поднял, когда я зашёл.

– Фамилия? – спросил он, глядя в личное дело.

Я назвался. Он пролистал бумаги, хмыкнул.

– ПТУ… столяр… Разряд есть?

– Третий.

– Работал по специальности?

– На практике. Окна, двери, мебель, опалубку делали.

Он кивнул.

– С топором и лопатой как обращаешься?

– Продвинутый пользователь. – Выдохнул я – Я столяр, с инструментами обращается умею.

– И пилу править умеешь?

– Умею.

– Если дадут инструмент и скажут за день замаскировать что‑нибудь? Чтобы с воздуха не видно было? Сможешь?

Я даже не сразу понял вопрос.

– В смысле?

– Ну, допустим, есть техника. Надо сделать, чтобы её сверху не заметили. Что делать будешь?

Я почесал затылок.

– Ну… сетку натянуть, ветками закидать, землю раскидать, следы затереть… Как‑то так.

Он молча кивнул. Потом снова:

– Верёвки вязать умеешь?

– Узлы разные? Умею.

– Скот резал когда ни будь? Барана, свинью, корову? Крови боишься?

– Меня в армию призывают, или на скотобойню рабочим берут? – Удивился я. – Ну допустим приходилось всякую живность под нож пускать. Крови не боюсь. Это вообще зачем вам надо?

Он впервые улыбнулся. Улыбка была короткая и какая‑то злая.

– В армии, боец, всё может пригодиться. Особенно тем, кто руками работать умеет. Особенно у нас, в стройбате. И твое дело сейчас просто отвечать на вопросы, а не задавать свои. Понял? – Он закрыл папку, написал что‑то на обложке и сказал – Всё. Свободен.

Я вышел из кабинета ещё более озадаченный, чем после десантника. Сижу на лавке и думаю. Один спрашивает про лес ночью, второй – про маскировку и как баранов резать. Может, у них там стройка где‑нибудь в тайге, и они себе плотников‑охотников набирают?

Через час объявили построение, и нас уже распределили окончательно. Меня и того второго понурого парня забрал этот самый помятый лейтенант стройбата. Большинство бывших абитуриентов, глядя на нас двоих, даже духом воспряли, на лицах появились робкие улыбки, а при взгляде на нас – жалость. Они в ВДВ попали, а не в стройбат, уже есть повод для радости, оказывается, не всё у них так плохо, как могло бы быть. Мой собрат по несчастью, парень с именем Максим, казалось сейчас зубы сотрет, от того как он сжимал челюсть. Аж скулы побледнели, но надо отдать ему должное, никого просить и умолять о том, чтобы его перевели в другую команду, он не стал. Только всё равно видно было, что такой поворот событий для парня огромнейший стресс, и жуткая несправедливость.

– Ну давай Серега, пока, служи хорошо, не подведи меня. – Перед самым отъездом из сборного пункта, когда нас грузили в потрепанный УАЗик, из своей норы наконец‑то выполз Ильич. – Я сделал всё что мог, дальше всё от тебя зависит.

Вид у подполковника тоже был – краше в гроб кладут. Синяки под глазами, опухший, перегар как у дракона, глаза красные. Не спал толком бедолага, отмечал, наверное, что избавился от проблемы в моем лице. Лёха, который держался за его спиной, тоже смотрелся не лучше.

– Да, повезло тебе Серёга. – Поддержал своего начальника прапорщик. – Не каждому в этой части служить выпадает, это как лотерейный билет вытащить. Тяжело тебе правда там будет, с твоим‑то характером.

– Вы чего, издеваетесь? – Начал тихо звереть я. Они с чем меня поздравляют, что на два года меня на каторгу отправили? В стройбат? – Вы это везением называете?

– Ничего, ты парень крепкий, втянешься – Отмахнулся Ильич – Понятно, что будет не просто, это всё же не мотострелки какие‑нибудь, это куда как серьёзнее, и я рад, что ты это осознаешь и понимаешь. Через два года другим человеком вернёшься. Настоящим мужиком.

– Да ну вас к чёрту! – С трудом сдерживаясь, чтобы не врезать по этим пропитым рожам, выдохнул я. – Спасибо и низкий вам поклон. Помогли от всей души, век вам благодарен буду!

– Ладно, сочтемся. Не благодари. – не понял моего тона Ильич, и хлопнул меня по плечу – Беги давай. Покупатель твой тебя уже заждался.

И вот теперь я лечу в пассажирском отсеке АН‑12, проклиная свою судьбу и друзей военных, которым снова доверился и которые снова меня подвели.

Самолёт гудел так, что разговаривать можно было только крича или наклонившись близко к собеседнику. Внутри пахло керосином, металлом, пылью и чем‑то ещё, военным, специфическим. Мы сидели на боковых лавках, спиной к борту. Посередине – какие‑то ящики, тюки, брезент, сетки. Настоящий грузовик, только с крыльями.

Лейтенант напротив спал, уронив голову на грудь. Его качало на турбулентности, но он даже не просыпался. Видно, человек умел спать где угодно.

Максим сидел рядом со мной, молчал. Он с самого сборного пункта почти не разговаривал. Только один раз спросил:

– Ты откуда?

– Из области, – ответил я.

– Понятно, – сказал он и замолчал.

И всё. Больше мы почти не говорили. Каждый переваривал своё.

Я сидел, смотрел на спящего лейтенанта и думал, что жизнь у меня какая‑то странная. Куда ни поверни – всё равно куда‑то не туда заносит. Хотел же просто тихо жить, работать… И вроде же всё почти сделал, чтобы прошлую жизнь не повторить, ан нет, хрен тебе Серёга. Даже в кабинете у Ильича, когда он мне про службу говорил, я думал, что армия – это может и не плохо вовсе. Ага. Не плохо… Стройбат. Даже слово само по себе звучало как приговор.

Я представлял себе какие‑нибудь бесконечные стройки, грязь по колено, бетон, лопата, лом, холод, снег и дождь, дедовщина, наряды, и два года этой каторги. И всё благодаря этим двум военным благодетелям – Ильичу и Лёхе.

«Повезло тебе, Серёга… Лотерейный билет…»

Я аж зубами скрипнул. Вот бы сейчас снять с них погоны со звездами, сюда, на эту лавку, рядом со мной посадить, и спросить, повезло им или нет.

Самолёт слегка тряхнуло, где‑то что‑то лязгнуло. Лейтенант напротив открыл глаза, мутно посмотрел вокруг, достал флягу, сделал глоток, поморщился и протянул мне.

– Будешь?

Я понюхал. Вода. Тёплая, с привкусом алюминия.

– Буду.

Я сделал пару глотков и вернул флягу. Он ещё немного посидел, посмотрел на нас с Максимом, потом сказал:

– Чего с кислыми мордами сидите? В стройбат попали, не на Колыму.

Мы с Максимом переглянулись, но промолчали. Лейтенант усмехнулся.

– Думаете, копать будете с утра до вечера?

– А что, нет? – не удержался я.

Он посмотрел на меня внимательно. Не так, как раньше – лениво, а как‑то очень внимательно. Потом снова стал обычным помятым летёхой и издевательски усмехнулся.

– А херли вы хотели бойцы? В хлеборезке отсидеться? Будете, и не только копать – сказал он. – У нас как в ВДВ, никто кроме нас.

И снова закрыл глаза. Засранец… ещё и злорадствует, падла! Я медленно выдохнул, сдерживаясь. Привыкай Серега, теперь тебе с такими моральными уродами два года служить… В какой‑то момент я поймал себя на мысли, что злость постепенно уходит, а вместо неё приходит какая‑то пустота. Вот как будто ты долго‑долго ругался, злился, сопротивлялся, а потом понял – бесполезно. Всё равно будет так, как будет.

Я прислонился затылком к холодному борту самолёта, закрыл глаза и начал думать уже не про Ильича и не про стройбат. Я думал, что, может, и правда через два года вернусь другим человеком. Только вот каким…

Максим, сидевший рядом, вдруг ткнул меня в плечо, и наклонившись к самому моему уху, зашептал, почти не открывая рта, чтобы лейтенант не услышал:

– Слушай… а тебе не кажется, что это какой‑то странный стройбат?

– В смысле? – так же тихо ответил я.

– Ну не знаю… – он пожал плечами. – Меня он спрашивали не про стройку. Про мои разряды по спортивному ориентированию и стрельбе… И этот лейтенант… он на стройбатовца не похож.

Я посмотрел на спящего напротив офицера. Помятый китель. Кривые петлицы. Пыльные сапоги. Небритая морда. Спит в самолёте, как мешок с картошкой.

– Похож, – сказал я. – Очень даже похож.

Максим вздохнул.

– Я видел, как второй лейтенант, вдвшник, с ним разговаривал. Как будто они хорошие знакомые. Причем наш летёха с десантным даже как‑то свысока общался, чуть ли не пренебрежительно. А должно быть наоборот. Стройбатевцев ВДВ за людей не считают. Другой бы на его месте давно бы в жбан получил. Не вяжется чего‑то.

А я ещё раз посмотрел на лейтенанта. Хрен его знает… Может просто храброй воды лейтенант выпил, а десантник его пожалел? Может действительно давно знакомы, и какие‑то терки у них между собой? Да и не всё ли равно? Для нас с Максимом это ничего не меняет.

А может зря мы переживаем? Ну стройбат и стройбат. И там люди живут. Отслужим, вернёмся. Не война же.

Самолёт начал снижаться плавно, почти незаметно. Только по двигателям стало понятно – режим поменялся, гул стал ниже, тяжелее. Потом выпустили шасси, самолёт слегка завибрировал, и лейтенант сразу проснулся, будто его кто‑то толкнул. Он сел ровно, потёр лицо ладонями, посмотрел в иллюминатор.

– Подлетаем, – сказал он. – Сейчас Ташкент будет.

Я тоже попытался что‑то разглядеть в маленький круглый иллюминатор. Внизу сначала была какая‑то жёлтая равнина, потом появились зелёные полосы, дороги, дома. Всё выглядело плоским, выжженным, каким‑то пыльным даже с высоты.

Самолёт зашёл на посадку, тряхнуло, колёса ударились о бетон, нас всех чуть подбросило на ремнях. АН‑12 пробежал по полосе, загудел реверсом и постепенно остановился.

Когда открыли заднюю рампу, в самолёт сразу потянуло жарким воздухом. Не просто тёплым – именно жарким, сухим, с запахом пыли и дыма и солярки. После самолётного воздуха это чувствовалось сразу.

– Выгружаемся, – сказал лейтенант и первым пошёл к выходу.

Мы спустились по рампе на бетон. Солнце било сверху так, что глаза сразу заслезились. На аэродроме стояли такие же транспортники, вертолёты, рядом ездили топливозаправщики, солдаты таскали какие‑то ящики.

– Тузель, – сказал лейтенант, закуривая. – Запоминайте. Вам тут ещё ни раз придётся побывать. Кидайте свои мешки на бетон и сами приземляйтесь, подождать транспорт придётся.

Я ничего не ответил. Мне было не до географии. Я стоял с сумкой, смотрел по сторонам и пытался понять, куда меня вообще занесло. Жара стояла такая, что казалось, воздух можно руками трогать.

Ждали мы минут тридцать. За это время к самолету успел подьехать бортовой Урал, в который с десяток солдат начали перетаскивать груз, привезенный на самолете. В выцвитших хбешках, худые и загорелые до черноты парни, походили на рабов с кой‑то бразильской плантации.

Через полчаса, когда я уже начал плавиться на солнце как пластилин, к самолету подкатил пыльный УАЗик. Лейтенант молча махнул нам рукой и сел впереди рядом с водителем, мы с Максимом устрлились сзади. Машина выехала с территории аэродрома и поехала по дороге.

Мы глядели по сторонам, будто попали в новый для себя мир. Странные, не привычные дома, беленные тополя, саманные заборы, люди в халатах, арыки, сады, поля… УАЗик уверенно двигался сначала через город, а потом свернул куда‑то в сторону гор, которые с каждым пройденным километром становились всё ближе и выше. Максим всё время молчал. Я тоже. Только иногда мы переглядывались, как два человека, которых куда‑то везут, а куда – толком не говорят.

Глава 2

Было уже за полдень, когда УАЗик остановился перед контролько‑пропускным пунктом какой‑то воинской части. Пыль, которая тянулась за ним длинным хвостом, догнала машину, и накрыла нас облаком. Водитель притормозил метров за пять до шлагбаума, машина качнулась и встала. Двигатель он не глушил. Солнце стояло почти в зените, и казалось, что оно не просто светит, а давит сверху, как многотонный пресс. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный пылью и запахом разогретого металла. Даже звук двигателя будто вяз в этом жаре.

За шлагбаумом виднелась такая же выцветшая, выжженная солнцем территория. Низкие здания, редкие деревья с пыльной листвой, белесая бетонка, по которой уже много раз прошли сапоги и прокатились колёса армейской техники. Всё вокруг будто давно перестало замечать жару и пыль, смирилось с ними и просто существовало, не пытаясь казаться лучше, чем есть.

Смуглый солдат, а побелевшей от солнца «афганке» уже стоял у дороги, чуть сбоку от проезда, чтобы видеть и машину, и будку. Автомат на ремне, ствол вниз, но держит крепко. Подошёл на пару шагов ближе, не суетясь. На его куртке проступили соляные разводы, ткань успела пропитаться потом и высохнуть, наверное, уже не один раз. Он производил впечатление хоть и молодого, но битого жизнью солдата. Видно было – стоит он тут давно, наверное, не первый час.

– Стой. Кто едет? – С легким акцентом громко сказал боец, хотя мы и так уже остановились.

– Конь в пальто! – Хохотнул лейтенант. – Молодец Рахимов, службу знаешь. Пополнение прибыло.

Офицер открыл дверь, вылез, поправил ремень и потянулся. В руке у него был опечатанный портфель с нашими документами. Только сейчас я его разглядел как следует. Портфель выглядел так, будто его уже не первый год возят по таким же КПП – углы сбиты, кожа потёртая, ручка, к которой была прикреплена сургучная печать, уже местами потрескалась.

Солдат с автоматом на реплику лейтенанта никак не отреагировал, а с каменным лицом кивнул в сторону домика КПП:

– Старший с документами на КПП, остальные в машине.

Офицер жизнерадостно заржал, одобрительно кивнул бойцу и пошёл к одноэтажному домику, стоящему справа от ворот. Дверь открылась – внутри тень, стол, телефон. Солдат остался снаружи, рядом с машиной.

В УАЗике было душно, и я открыл дверь, чтобы хоть немного вдохнуть свежего воздуха.

– Сидеть! – Смуглый боец отреагировал мгновенно, слегка подняв автомат, и уставившись на меня злым глазами. Ствол чуть повёлся в мою сторону, не направленно, но так, что сразу стало понятно – ещё движение, и уже не предупреждение будет.

– Дверь закрой, молодой. Никто не разрешал тебе её трогать. – Водитель подал голос впервые за всю поездку, а затем обратился к нашему сторожу – Не бзди Рахимов. Никто тут нападение на караул отрабатывать не собирается.

– Ага – Криво усмехнулся Рахимов, не опуская автомат – Звизди больше Валера, со мной этот номер не проканает. Пополнение обычно на шишигах привозят, много, а вас всего четверо, да ещё и Морозов…

– Ох и дебил же ты Нурик – Вздохнул водитель – Морозову делать нечего, с тобой развлекаться.

– Молчать! – Солдат упрямо сжал зубы.

Водитель спорить не стал, просто махнул рукой, в воздухе повисла напряженная тишина, и стало слышно, как из открытой двери КПП доносятся голоса лейтенанта и неизвестного мне офицера.

– Кто такие?

– Двоечники. Двое всего. Давай быстрее Виталя, жрать охота.

– Щя всё будет Рома, не суетись.

Опять тихо, а потом раздался звук, который человек выросший в Советском Союзе не перепутает ни с чем. Кто‑то крутил диск телефона. Щёлканье было медленным, вязким, как будто даже телефон здесь работал с ленцой от жары. Изнутри домика тянуло табачным дымом, старой бумагой и чем‑то ещё канцелярским, затхлым. Наверное, так пахнут все подобные помещения в армии: журналами, чернилами, пылью и людьми, которые сидят там сутками. Через открытую дверь было видно край стола, серый телефонный аппарат и стоявший на подоконнике алюминиевый чайник с вмятым боком.

– Дежурный по части? КПП. Прибыло пополнение… Да… По списку… Морозов. Понял.

Трубка с грохотом опустилась на аппарат, и неизвестный голос снова заговорил.

– Ожидайте. И дверь закрой Морозов, пыль летит.

Дверь КПП захлопнулась. Несколько секунд ничего не происходило. Двигатель УАЗа урчал, пыль оседала не него и по окружающему пространству, жар давит почти невыносимо. Мы молчали, солдат с автоматом стоял там же. Не спускает с нас глаз, не разговаривает. Просто контролирует. Через минуту дверь снова открывается:

– Пропустить. – Говорившего мы так и не увидели, выходить из помещения на палящее солнце он не стал.

Рахимов облегченно выдохнул, подошёл к шлагбауму, взялся за край и поднял его вручную – скрип металла и дорога свободна. Шлагбаум поднимался тяжело, как будто и он устал стоять на этом солнце вместе со всеми.

Лейтенант тем временем снова плюхнулся на пассажирское сиденье и коротко приказал водителю:

– Заезжай.

УАЗ трогается плавно, без газа в пол. Проезжает мимо солдата, держащего шлагбаум – тот разворачивается корпусом, провожает взглядом до конца проезда. На потном лице Рахимова видна недовольная гримаса.

– Зассал – Выдает водитель, усмехаясь. – Здорово вы товарищ лейтенант их запугали.

– Это мы могем – Равнодушно отвечает лейтенант – Сразу к бане давай. Двое их всего, туда все подтянутся.

– Есть! – Коротко отвечает водитель.

УАЗ покатил по бетонке. Мимо проплывали какие‑то здания, заборы, плац. Всё было пыльное, выцветшее, одноцветное. Несколько раз машина обгоняла группы солдат, бегавших с автоматами, бронежилетами и увешанных снаряжением. Солдаты были такие же, как и окружающая действительность. С ног до головы покрытые пылью, с грязными разводами, на потных, измученных лицах. Никого с лопатами, инструментами и носилками не наблюдалось. Где‑то в стороне мелькнул турник, перекладина, вкопанные в землю брёвна. Чуть дальше – натянутые между столбами канаты, какая‑то полоса с покрышками, рвами и стенками. Всё это промелькнуло быстро, но вполне хватило, чтобы понять: тут людей не только строем учат ходить.

– Это не стройбат – Прошептал мне на ухо Максим.

– Догадливый – Опять рассмеялся лейтенант, не поворачивая головы – Да, это не стройбат, это гораздо хуже.

Минут через пять УАЗ тормознул возле одноэтажного, длинного здания. Стены побелены, но уже выгорели, местами проступили серые пятна сырости. У входа – бетонная площадка, скамейка, в углу самодельная урна. Над дверью табличка, почти выцветшая – «БАНЯ» угадывалось больше по контуру букв.

– Вылезли. Давай бойцы, шевелитесь. – сказал лейтенант.

Мы с Максимом спрыгнули. Сумки даже взять не дали.

– Оставить. Потом получите.

Дверь в баню была открыта. Изнутри тянуло влажным жаром и запахом мыла. Не сказать, что неприятно, но тяжело. У входа стояли двое. Старшина и младший сержант. Старшина явно был не срочником, усатый лицо загорелое, как обожжённое, глаза прищурены, губы тонкие. В руках журнал и огрызок карандаша. Сержант был моложе, но тоже с усами, и длинным, явно специально уложенным чубом.

– Эти? – спросил старшина, даже не подумав отдать лейтенанту честь и не глядя на нас.

– Эти, – кивнул лейтенант. – Два штуки. Ну я потопал, остальное сами.

– Понял.

Лейтенант залез обратно в УАЗик, и он мгновенно стартанул по бетонке, увозя офицера и наши сумки. Старшина перевёл взгляд на нас.

– Фамилии.

Назвались. Он быстро записал.

– Говорю один раз, и повторять не буду. Всё, что на вас – снять полностью. Гражданку – вон туда, на скамейку – он ткнул карандашом в открытую дверь. – Ничего не прячем и не оставляем. Складываем аккуратно.

Сержант уже был внутри.

– Давай, двигаемся.

В бане было пусто. Ни одного человека. Только скамейки, крючки, тазики и капающая вода где‑то в глубине. Тишина странная. Слышно только, как из трубы где‑то шипит пар. Пол был выложен старой плиткой, когда‑то белой, а теперь серой, с тёмными разводами в швах. На стенах местами от воды вздулась краска. Всё помещение было пропитано влагой, но при этом почему‑то не давало ощущения чистоты – скорее наоборот, чего‑то казённого, общего, где до тебя уже побывали сотни таких же.

– Раздевайся, – сказал сержант – Шустрее.

Мы начали снимать одежду. Складывали, как попало, но он тут же поправил:

– Не кидай. Сложи. Потом пригодится. Вам выдадут оберточную бумагу и веревку, свяжете в узлы, подпишете и сдадите в каптёрку.

Когда остались голые, он кивнул в сторону табурета.

– По одному. Стрижка.

Парикмахер оказался тот же сержант, который просто достал электрическую машинку и врубил её в розетку, над которой, наверное, для тупых были написаны цифры 220. Я сел. Он включил её, не спрашивая начал стричь.

Машинка прошлась по голове сразу, от лба назад. Холодно. Волосы посыпались на плечи, на пол. Без разговоров, без остановок. Несколько движений – и всё.

– Встал. Следующий.

Максим сел на моё место. Я стоял, проводил рукой по голове. Непривычно. Как будто чужая.

– Веник и совок за дверью – Закончив с Максимом, сержант тут же определил ему фронт работ – Собрать волосы, и в ведро. Вынесите потом, когда закончим.

Максим без разговоров потопал к двери, вооружился клининговым инструментом, и быстро подмел место, где нас стригли.

– Дальше, – сказал сержант, едва Максим вернул инструмент на место.

Мы зашли в душ. Вода была горячая, с напором. Мыло – хозяйственное, серое. Мылись молча, никто нас особо не торопил. Сержант стоял у входа, смотрел.

– Не халтурить. Всё промыть.

Когда закончили, он махнул:

– Выход.

Мы вышли обратно, мокрые, босые. Полотенец у нас не было, и выдать их нам никто не удосужился.

– К фельдшеру.

Соседняя комнатка. Стол, табурет, коробки с ампулами. Фельдшер – мужик лет под сорок, в застиранном халате.

– По одному.

Я сел.

– Жалобы?

– Нет.

Он даже не поднял голову толком.

– Руки. Ладонями вперед.

Он глянул, задержал взгляд на запястьях. Руки уже как следует поджили, но всё равно, следы от веревок всё ещё были видны.

– Что это?

– Натёр. – Честно ответил я – Верёвкой. Связывали меня.

– Морозов, дебил… – Вздохнул фельдшер, почему‑то обозвав лейтенанта – Ведь приехать же толком не успели… Ладно, рот покажи.

Я открыл рот, фельдшер глянул туда мельком.

– Нормально.

Ничего не объясняя, мужик взял в руки уже готовый шприц и уколол меня в плечо. Спирт на обеззараживания места укола он почти не тратил, ватка, которой он прошелся по моему плечу, им даже не пахла, видимо военный доктор решил, что хозяйственного мыла, которым мы себя натирали в душе, достаточно.

– Следующий.

Максим получил то же самое. Никаких объяснений, никаких слов. Когда мы вышли обратно, там уже лежала форма. На столе – аккуратные стопки. Старшина стоял рядом. Под столом валялся мешок, из которого выглядывали голенища кирзовых сапог.

– Подошли.

Мы встали перед столом.

– Получаем имущество. Сапоги меряем, остальное берем что есть. Потом сами подгоните, тут вам не ателье. Серёгин, с тебя начнём.

И начал выдавать. Не спеша, но и без пауз.

– Исподнее, две пары трусов. Полотенца для лица, и для ног. Брюки. Куртка. Поясной ремень. Брючный ремень. Портянки. Панама. Тельняшка майка. Тельняшка утепленная, с длинным рукавом. Сапоги. Мыло туалетное, одна пачка. Зубную щетку с футляром, зубную пасту, мыльницу и бритвенные принадлежности купите сами, в чепке, если с собой нету. Так же чтобы у каждого была расчёска, носовой платок и две иголки. С белыми и черными нитками. На утреннем разводе проверю!

Каждую вещь он либо клал на стол, либо совал мне прямо в руки.

– Смотри. Это не игрушки. Вещи казенные. Если потеряете, нового не выдадут. Полотенца будете менять раз в неделю, после бани, подворотнички тоже будите получать раз в неделю. Мыло – раз в месяц. Портянки и форму стираете сами, в роте хозяйственное мыло есть. Сапоги чистить тоже в роте, там вакса и щетки есть в сушилке.

Мы начали одеваться. Сначала бельё. Потом брюки и майку. Потом нам показали, как подшивать подворотничок.

Старшина кинул нам по несколько белых полосок ткани, и два мотка белых ниток с иголками.

– Это подворотнички. Меняются каждый день. Они должны быть чистыми и белыми. Увижу грязный на шее, сильно пожалеете.

Сержант снова оказался рядом.

– Иглу бери и вдевай нитку.

Я взял. Руки после воды скользкие, нитка не слушается. То ли от волнения, то ли хер пойми почему, но попасть в ушко иглы я никак не мог. Промучился пару минут.

– Быстрее, давай, в первый раз что ли⁈

Наконец получилось.

– Теперь сюда, – он ткнул в ворот афганки. – Складываем подворотничок в три слоя, и прикладываем к вороту, чтобы он выступал над воротом на два миллиметра, то есть на толщину спички. Подшиваешь по краю. Сначала верхний длинный край, потом нижний. Стежки на подворотничке длинной в палец, сзади, чтобы видно их не было, дырка в дырку. Подшиваем ровно. Чтобы не торчал.

Показал первый стежок.

– Дальше сам.

Я начал шить. Криво, медленно. Нитка путалась, ткань жесткая. Максим рядом возился так же. Время тянулось. Никто нас не торопил, но и не помогал, разве только что советом.

Сержант ходил между нами, иногда останавливался:

– Криво. Переделай.

– Натягивай.

– Не так держишь.

Старшина записывал что‑то в журнале. А мы, прокалывая пальцы, пачкая белую ткань кровью, шили. Мы долго возились. С подворотничками, потом с портянками, с сапогами, которые не сразу налезали. Пару раз приходилось их снимать и перематывать.

Когда мы почти закончили, в баню вошел офицер, в звании старшего лейтенанта. Такой же загорелый, как и все в этой части, подтянутый, с офицерской сумкой на боку и кобурой на поясе. На правой стороне его афганки виднелась красная полоска, сверкали ромб военного училища, значок парашютиста и пятиконечная звезда, залитая рубиновым цветом. Он за руку поздоровался со старшиной, и встал возле стола, ожидая, когда мы с Максимом закончим мучаться.