Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 41 страниц)

Я не стал задерживаться ни на секунду. Не ускоряясь заметно, свернул с основной улицы во двор между двух двухэтажек. Двор был обычный – бельё на верёвках, песочница, пара лавок, старухи у подъезда, арык вдоль тропинки, кривые деревья. Прошёл насквозь, потом ещё через арку, ещё в один двор. План был простой: уйти быстро и тихо, затеряться, выйти к другой улице и уже оттуда двигать к остановке. Без геройства. Без лишнего шума. Но не вышло.

Я свернул в очередной дворик, и это оказался тупик, а потом я услышал сзади быстрое, тяжёлое шлёпанье ног по пыли и обрывок матерка. За мной шли. Я только успел резко обернуться.

Их было трое. Тот самый мужик – впереди, уже без своей спокойной усмешки. Лицо жёсткое, злое. В правой руке нож. За ним двое помоложе. Один узбек, жилистый, с узким лицом, тоже с ножом. Второй русский, белобрысый, широкий в плечах, тащил в руке кусок арматуры, как дубинку. У узбека в левой тоже что‑то металлическое блеснуло – баллонный ключ.

Вот теперь всё встало окончательно на свои места. Не поговорить они приехали. И даже не просто попугать.

Я швырнул пакеты в сторону ещё до того, как они добежали. Фрукты, сладости, мыло, сигареты – всё полетело в пыль. Жалко было до бешенства, но держать это в руках сейчас, означало сдохнуть как последнему идиоту.

– Ну что, Серый, – выдохнул тот мужик почти без запинки, – добегался? Я же говорил, что форма тебе не поможет. Вот сейчас поговорим уже нормально, на наших условиях

Отвечать я не стал.

Русский с арматурой рванул первым. Наверное, рассчитывал, что я отскочу назад. Но я шагнул ему навстречу. Не думая уже ни о чём, просто как на рефлексе, вбитом инструкторами на тренировках, как на занятиях по рукопашному бою. Удар прутом прошёл вскользь, чиркнул по плечу, я врезался в него всем телом, сбивая темп, и сразу снизу коротко влепил кулаком в горло. Он захрипел, согнулся, и я, не давая ему опомниться, рванул арматуру на себя.

Сбоку уже налетел узбек. Я еле успел уйти от ножа корпусом. Лезвие полоснуло по рукаву, ткань треснула, кожу тоже зацепило, но неглубоко. Боль только вспыхнула, по‑настоящему я её даже не почувствовал. Развернулся и ударил арматурой наотмашь. Попал ему в висок или в ухо – не понял. Он качнулся, заорал что‑то по‑своему и отлетел к арыку.

Мужик в это время действовал умнее всех. Не лез сломя голову. Зашёл с другого боку, нож держал низко, по‑рабочему. Вот он‑то был действительно опасен.

– Гаси его! – рявкнул он белобрысому, который уже снова поднимался.

Да только поздно. Белобрысый хрипел, одной рукой держался за шею, второй тянулся к арматуре, которую я уже успел перехватить как надо. Он попытался вскочить – я шагнул и двинул его прутом в колено. Глухо, мерзко хрустнуло, и он рухнул уже по‑настоящему, с воем.

Мужик тут же пошёл на меня. Во дворе сразу стало тесно, будто стены сдвинулись. Я видел только нож у него в руке, его плечи, шаги, и краем глаза – второго, который уже поднимался у арыка. Они явно не ожидали, что я полезу в драку так резко, но теперь это уже ничего не меняло. Их всё равно трое. И если зазеваюсь хоть на миг, меня просто завалят.

Мужик резанул снизу‑вверх. Я отбил его руку арматурой, но он тут же пошёл вторым движением – быстро, без паузы. Лезвие едва не достало меня, прошло в миллиметрах от груди

И вот в эту секунду во мне что‑то щёлкнуло. Не страх даже. Какая‑то холодная, злая ясность. Либо сейчас я отобьюсь, либо всё, конец.

Он опять пошёл вперёд, уверенный, что дожмёт. И тут я сам сократил дистанцию. Почти в него влетел. Он явно этого не ждал. Ножом накоротке махнуть не успел как следует. Я подставил левое предплечье, лезвие скользнуло по ткани, и тут же со всей силы врезал ему лбом в лицо.

Хрустнуло. Он отшатнулся, потерялся на миг, и этого мне хватило. Арматура пошла сверху вниз, коротко, жёстко. Он рухнул на колени. Я добавил ещё раз – уже в плечо, выбивая нож, и тот отлетел к стене.

Слева снова мелькнул узбек. Я только повернулся, а он уже прыгнул, почти вцепился в меня, пытаясь ткнуть ножом сбоку. Мы оба рухнули в пыль. Он был легче, быстрый, как шавка. Пахло потом, железом, пылью и арычной водой. Я перехватил его кисть двумя руками, нож ходил в нескольких сантиметрах от лица, он шипел что‑то сквозь зубы, дёргался, бил коленом.

Я ударил его головой в переносицу. Раз. Другой. Хватка у него ослабла. Я вывернул кисть до хруста, нож выпал, и сразу же, не вставая, вмазал ему локтем в челюсть. Он обмяк и скатился с меня на бок.

Несколько секунд я просто стоял на четвереньках, пытаясь вдохнуть. Во дворе опять стало тихо. Только где‑то наверху хлопало бельё на верёвке, да белобрысый подвывал, держась за ногу.

Я поднялся. Мужик лежал у стены, сплёвывая кровь и явно не собираясь больше геройствовать. Узбек скрючился у арыка, стонал и зажимал лицо. Русский вообще только мычал.

Победитель, мать твою. Только радости от этой победы не было ни на грамм. Меня трясло. Рукав порезан. Бок саднит. Плечо ноет от удара арматурой. В пыли весь. И главное – времени на размышления нет. Сейчас кто‑нибудь крикнет, выглянет из окна, позовёт милицию или патруль. И объясняй потом, почему курсант сержантской роты устроил во дворе побоище с тремя гражданскими.

Я быстро подобрал свой военный билет, который вылетел из кармана во время драки, поднял грязные и порванные пакеты с земли. На ножи даже смотреть не стал. И только тогда, уже отходя к арке, услышал сзади сиплый голос того мужика:

– Это… не конец… Серый…

Я не обернулся. Потому что и сам уже это понимал. Я быстро шел к остановке, намереваясь убраться отсюда как можно скорее. Только на этом мои неприятности не закончились.

– Товарищ ефрейтор, ко мне! – Слова прозвучали неожиданно, как гром среди ясного неба, как раз в тот момент, когда я вернулся к базару.

Я медленно обернулся, и смачно выругался, не стесняясь в выражениях. Метрах в десяти от меня стоял патруль. Лейтенант и два бойца, с красными повязками. А перед ними нарисовался я, хрен сотрешь. Боец в грязной, помятой форме, растрепанный, с порезом на рукаве, который уже слегка пропитался кровью, да ещё и со странными пактами в руках. Стопроцентный кандидат на гарнизонную гауптвахту.

– Да пошли вы все в жопу! – Выдохнул я, и рванул что есть сил куда глаза глядят.

– Стоять!

Крик лейтенанта я уже слышал, стуча сапогами по выщербленному асфальту вечернего Чирчика, но останавливаться не собирался. Я хорошо помнил наставления ротного,

Глава 14

Объяснять патрулю, почему у тебя рукав распорот, физиономия и форма в пыли, это занятие для идиотов. А я идиотом не был.

Первое, что спасло меня – базар. Народ ещё не весь разошёлся, и между рядами толкалось достаточно людей, чтобы не дать патрулю сразу взять меня в клещи. Я побежал не по широкой улице, а нырнул между прилавками. Базар за пол дня я уже более‑менее успел изучить, и примерно представлял сейчас, куда мне нужно выйти, чтобы оторваться от погони. За спиной орали:

– Стоять!

– Хусаинов, со мной! Егоров, в обход!

Ну да, сейчас. Разбежались. Так я вам и остановлюсь.

Я проскочил мимо телеги с дынями, едва не врезался в толстую тётку с сумками, буркнул ей что‑то вроде извинения и сразу ушёл вправо, под навесы. Там было темнее. Лампы ещё не зажглись, и между рядами лежали длинные тени. Дорожка между прилавками была не ровная, в ямах и кочках. Для солдата в сапогах, бегать тут было то ещё удовольствие. Но я уже за эти месяцы привык носиться и по грязи, и по полосам препятствий, и по ночным грунтовкам, так что ноги сами несли меня, не спрашивая головы.

Петляя по лабиринту из прилавков, я проскочив базар насквозь, и добрался до не высокого забора, который не останавливаясь одним рывком перепрыгнул, оказавшись на соседней улице.

– Попался! – Я аж вздрогнул от неожиданности.

Видимо не я один такой умный, и патрульные тоже хорошо знали местность, потому что передо мной стоял красный от быстрого бега боец комендантской роты, в звании младшего сержанта. Он сильно запыхался, и сейчас судорожно ловил ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Пока я убегал, нарезая зигзаги по лабиринту базара от лейтенанта и одного из его подчиненных, этот видимо как‑то срезал путь напрямки. Судя по всему, это и был тот самый Егоров, которому летёха приказал идти в обход.

– Тебе звиздец ефрейтор. – С трудом прорычал Егоров между судорожными вздохами, вставая у меня на пути. – Стой лучше по‑хорошему.

– Дурак что ли? – Удивился я – Это с какого такого хрена? Свали нахер!

Но Егоров меня не послушался, широко расставив руки он пер на меня, а позади, за забором, уже приближался топот других патрульных.

В отличии от сержанта, я даже после драки и забега по базару дышал легко и усталости почти не чувствовал. Ежедневные тяжёлые тренировки в учебке спецназа видимо дали свои результаты. Поэтому я предпринял попытку рывком проскочить между сержантом и забором, не задерживаясь.

Егоров хоть и выглядел как загнанная лошадь, но этого мне сделать не позволил. Я уже почти пролетел мимо, кода он умудрился схватить меня за рукав.

– Стой говорю!

Сам виноват, я ведь честно хотел по‑хорошему. Так как руки у меня были заняты, ударил я ногой. Мощная подсечка вышла, инструктора бы мною гордились. Подбив сразу две ноги сержанта, я отправил его в неконтролируемый полет на пыльный асфальт.

Егоров грохнулся тяжело, на задницу, со смачным шлепком, и тут же завыл от боли, а я рванул дальше.

– Я тебя предупреждал псина легавая. – Выкрикнул я на ходу.

Ну отпустил бы, чего выпендривался? Лейтенанта рядом не было, а я такой же срочник, как и он сам. Медальку и отпуск за мою поимку ему точно не дадут, только скажут: «молодец, хорошая собачка» и по голове погладят. Ну и стоит оно того, чтобы здоровьем своим рисковать? Дебил, одним словом.

Проскочив ещё одну улицу, я резко сбавил ход и уже пошёл быстрым шагом, согнув плечи и стараясь дышать тише. Это было главное – не нестись дальше как заяц по открытому месту, привлекая к себе лишнее внимание. Бегущего видно сразу. Такого точно запомнят. А если ты внезапно стал просто очередным солдатом, который быстро куда‑то идёт по своим делам, шансы уже другие.

Сзади ещё слышались крики, но уже не так близко. Значит, потеряли. Я прошёл вдоль стены дома, свернул за угол, потом ещё раз, и оказался в узком проходе между глинобитным забором и каким‑то складом. Там пахло сырым деревом, пылью и почему‑то соляркой. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить через горло. Я заставил себя остановиться, прислушался.

Никого. Только далёкий гул улицы и лай собаки.

Я оглядел себя, и несколькими движениями стряхнул с формы пыль. Толку немного, но хоть не как после смены в песчаном карьере. Потом посмотрел на рукав. Порез был небольшой, ткань располосована сантиметра на три, кровь уже подсохла тёмным пятном. В таком виде на КПП лучше не соваться. Лишние вопросы были сейчас совсем ни к чему.

Я пошёл дальше, уже осторожнее. Не на остановку. На автобус я теперь садиться не собирался. Во‑первых, патруль вполне мог прочесать ближайшие остановки. Во‑вторых, сидеть в салоне, как на ладони, с этой рожей и рваным рукавом – удовольствие ниже среднего. Нет, надо было сначала привести себя в порядок, а потом уже искать машину.

Через пару кварталов мне повезло. Нашёлся почти пустой двор с колонкой. Двор был тихий, только на лавке сидели две старухи и в полголоса обсуждали кого‑то из соседей. На меня они глянули без особого интереса – мало ли тут военных шляется. Я прошёл к колонке, открыл воду и жадно умылся. Вода была ледяная, аж зубы свело. Зато голова сразу стала яснее.

Из порванного пакета я вытащил мыло, намылил руки, лицо, шею, смыл грязь и кровь. Потом стащил куртку, быстро осмотрел порез на предплечье. Не глубокий, кожа содрана, кровь уже почти не шла. Повезло. Я промокнул рану, намотал носовой платок под рукавом, затянул потуже. Не бинт, конечно, но до части доживу.

С рукавом пришлось мудрить. Вначале я с трудом отстирал кровь, стараясь не намочить всю афганку, потом приступил к устранению пореза. Иглу с ниткой я, как умный человек, купил ещё днём. Вот и пригодилось. Сел прямо на корточки у забора, спиной к старухам, и в несколько грубых стежков стянул порванную ткань. Вышло криво, как у пьяного сапожника, но издалека уже не так бросалось в глаза. В казарме не торопясь перешью и будет нормально. У нас у половины роты афганки штопанные. Кто на горной подготовке, за камень зацепиться, кто упадет неудачно, у кого ещё что‑то случится. На это командиры не обращали внимание, главное, чтобы зашито было аккуратно, и форма чистая.

Потом снова надел куртку, застегнулся, поправил ремень, пригладил волосы мокрой рукой и посмотрел на отражение в тёмном окне. Вид был всё равно помятый, но уже не уголовный.

Хуже было с покупками. Пакеты порваны, половина обёрток в пыли, виноград и хурма местами подавлены, одна граната лопнула. Я пересортировал всё как мог. Самое грязное и испорченное выбросил. Конфеты и сухофрукты, к счастью, в бумаге уцелели. Из двух пакетов получился один. Со стороны теперь я выглядел вроде обычным солдатом, который возвращается из увольнения. А что у него морда перепуганная и усталая – так кому сейчас легко.

Из двора я вышел уже спокойно. После драки с уголовниками и патрульными, после беготни меня внутри всё ещё трясло, но снаружи я заставил себя идти размеренно, не оглядываясь каждые две секунды. В голове крутилось только одно: успеть вернуться вовремя и без приключений. Хватит с меня на сегодня.

До выезда на шоссе я добрался минут через двадцать. Небо уже темнело, воздух стал мягче, с гор тянуло прохладой. По дороге шли редкие автобусы, грузовики, частные машины. Я встал чуть в стороне, чтобы не маячить под фонарями, и поднял руку. Первая легковушка даже не притормозила. Вторая – старенькая «Волга» – сбавила, но, увидев солдата, тут же дала газу. А вот третий остановился.

Это был жёлтый «Москвич‑412», пыльный, с привязанной проволокой крышкой багажника. За рулём сидел мужик лет сорока пяти, с чёрными усами и в белой майке под расстёгнутой рубашкой. Рядом на сиденье лежал ящик с какими‑то запчастями.

Он открыл дверь изнутри и глянул на меня с прищуром.

– Куда, солдат?

– До поворота на Азадбаш, – ответил я. – Заплачу.

Он окинул меня взглядом – форму, пакет, лицо.

– А что, автобус не дождался? Там для вас бесплатно.

– Не хочу в автобусе, – честно сказал я. – Ждать долго, а мне опаздывать нельзя.

Он хмыкнул. Видимо, такой ответ его устроил. Я полез в карман, вытащил деньги. Он назвал сумму – не сказать, чтобы грабительскую, но и не копейки. Я отдал сразу, сел, поставил пакет под ноги и только тогда понял, как сильно устал.

Машина дёрнулась и покатила вперёд. Ехали молча. Мужик пару раз включал радио, ловил какие‑то шипящие станции, потом плюнул и выключил. За окном мелькали арыки, деревья, бетонные заборы, редкие огни. Город оставался позади. Чем дальше мы уезжали, тем сильнее отпускало. Не совсем. До конца не отпускало вообще ничего. Но хотя бы стало ясно, что прямо сейчас за мной уже никто не бежит.

На полдороги водитель всё‑таки спросил:

– Подрался, что ли?

Я помолчал секунду, мысленно перебирая варианты, по которым он это понял. Вроде в порядке всё, лицо целое, форма относительно чистая…

– А что, видно? – наконец спросил я, не найдя в себе видимых изъянов.

– Конечно видно – усмехнулся водитель, – Руки сбитые, да и глаза у тебя бешенные, как будто ещё не отошел.

– А, это… – выдохнул я – так руки у нас постоянно в таком виде, рукопашка каждый день, а глаза… вроде нормальные у меня глаза, просто отдохнул немного, и в часть возвращаться не охота.

– Так ты с пятнашки? Понятно… – Протянул водила.

Чего ему было понятно, и что такое «пятнашка», было не понятно уже мне, но я промолчал. Разговаривать не хотелось.

Он высадил меня не прямо у КПП, а немного раньше, у развилки. Так даже лучше. Лишние свидетели ни к чему. Я вылез, подхватил пакет, поблагодарил. Мужик кивнул и укатил дальше, подняв за собой пыль.

До части оставалось с километр, может чуть больше. Я прошёл это расстояние пешком, уже окончательно собирая себя в кучу. На ходу ещё раз оправил форму, подтянул ремень, стряхнул пыль с сапог, насколько смог. В арыке у дороги намочил ладонь и протёр лицо. Потом достал расчёску, быстро провёл по волосам и чуть не заржал от абсурдности происходящего. Час назад тебе ножом пузо хотели вскрыть, а сейчас ты прихорашиваешься перед КПП, чтобы понравиться командирам.

– У тебя Серега приоритеты меняются, не по дням, а по часам. – Пробормотал я сам себе. – То главное, чтобы не убили, то, чтобы не наругали. Голова кругом.

Я вздохнул, и потопал дальше. Это армия детка, совсем другая жизнь, не похожая на гражданскую. Вот такие смены приоритетов, тут как раз нормальное явление. Тут иногда криво подшитый подворотничок страшнее ножевого ранения.

У проходной я оказался минут за пятнадцать до срока. На КПП дежурил уже не тот прапорщик, что выпускал меня, другой – молодой, сухой, с красным лицом. Он взял увольнительную, посмотрел на часы, потом на меня.

– Документы.

Я подал. Он сверил фотографию, фамилию, открыл увольнительную, поставил отметку о возвращении.

– Проходи.

Я прошёл через КПП, и только когда ворота остались за спиной, по‑настоящему выдохнул. Не до конца. Но хоть как‑то. Сходил блядь в увольнительную отдохнуть и спокойно подумать. А на деле, вместо отдыха получился зачет по боевой подготовке и уходу от преследования, в условиях, приближенных к боевым.

В расположение я вернулся вовремя. Писарь в канцелярии поднял на меня глаза, посмотрел на часы, протянул журнал.

– Расписывайся.

Я расписался, и молча положил перед ним пачку сигарет и кулек изюма. С писарем нужно было дружить, он всем ротным хозяйством ведает. Он списки для ротного составляет, на те же увольнительные, наказания, какие‑то работы. Писарь первым узнает о грядущих проверках, изменениях в расписании выходов на полигон или о списках команд на отправку по другим частям. Ну и этим всем его полезность для солдата не ограничивалась. У писаря всегда можно было разжиться бумагой, конвертами, ручкой или тушью. Нашего писаря парни недолюбливали за «легкую» жизнь без марш‑бросков, но дружили с ними все, потому что от его пера зависело очень много бытовых мелочей. Так что маленький подарок не повредит.

– Жить хочешь, – буркнул он, приняв подарок как должное.

– Очень, – ответил я.

Он хмыкнул, но развивать тему не стал.

В казарме уже шла обычная вечерняя суета. Кто‑то подшивался, кто‑то чистил сапоги, кто‑то шепотом травил байки. На меня сразу уставились – ещё бы, человек из города вернулся. Я поставил пакет на табуретку, убрал не съедобную мелочевку в тумбочку, а сверху молча начал выкладывать гостинцы: лепёшки, конфеты, изюм, хурму, гранаты, виноград. Вокруг сразу начали подтягиваться свои.

– Нихрена себе…

– Во даёт…

Я только усмехнулся, отступая в сторону, с небольшим кульком продуктов, которые отложил специально для сержантов.

– Жрите, пока не отняли.

Парни загалдели, задвигались, кто‑то уже ломал лепёшку, кто‑то разворачивал бумагу с халвой. Я тоже улыбался, даже что‑то отвечал. Но внутри улыбки не было. Потому что день закончился, а вот история – нет.

Эти трое нашли меня в чужом городе, среди толпы, возле части, где меня по идее вообще никто не должен был искать. Значит, ниточка тянулась гораздо дальше, чем мне хотелось думать. И мужик, лёжа в пыли с разбитой рожей, не соврал. Это и правда был не конец.

Утром я снова стоял в строю, как ни в чём не бывало. Форма – в порядке. Сапоги вычищены. Подворотничок свежий. Афганку я ночью всё‑таки перешил нормально, так что вчерашний порез на рукаве теперь выглядел как старая, аккуратная штопка, на которую никто и внимания не обратит. Предплечье под тканью тянуло, плечо ныло, костяшки на правой руке припухли и саднили, но внешне я был образцовым курсантом сержантской роты. Хоть на плакат вешай.

Рота стояла на утреннем построении. Народ ещё не до конца проснулся, кто‑то едва заметно зевал, кто‑то шевелил плечами, разгоняя ночную скованность. Сержанты ходили вдоль шеренг, цепляясь глазами за сапоги, ремни и воротнички. Всё было как обычно. Я успел уже даже подумать, что, может, пронесло.

Не пронесло.

После завтрака, когда рота только вернулась в расположение и народ начал готовится к занятиям, ко мне подошёл дневальный.

– Серёгин.

– Я.

– К ротному. Срочно.

Ну вот. Началось. Я коротко кивнул и пошёл в канцелярию, по дороге уже перебирая в голове варианты. Вызвать могли по какому угодно поводу. Теоретически. Практически – я и сам прекрасно понимал, по какому именно. Вопрос был не в том, зачем вызывают, а в том, сколько уже знают.

Ерёмин сидел за столом, листал какие‑то бумаги. Перед ним стояла кружка с чаем, уже остывшим. У шкафа торчал старшина, но, увидев меня, капитан махнул ему рукой:

– Свободен.

Старшина вышел, притворив за собой дверь. В кабинете стало тихо. Я встал у порога.

– Товарищ капитан, ефрейтор Серёгин по вашему приказанию прибыл.

Ерёмин не спешил. Дочитал бумагу до конца, положил её на стол, только потом поднял на меня глаза.

– Прибыл, значит.

– Так точно.

Он смотрел спокойно, внимательно, и от этого мне стало не по себе, хотя виду я не подал.

– Ну что, Серёгин, – сказал он наконец. – Расскажешь мне, как увольнение прошло?

– Нормально прошло, товарищ капитан. В городе был, на базар сходил, поел, купил кое‑что из нужного, к сроку вернулся без опоздания. С отцом… пообщялся.

– Да? – Ерёмин слегка качнул головой. – И всё?

– Так точно.

Он ещё несколько секунд на меня смотрел, потом взял со стола карандаш и начал медленно катать его между пальцев.

– Интересно получается. В дежурную часть полка с утра пришёл запрос из комендатуры. Спрашивали, был ли кто‑то из наших вчера в Чирчике. Возле базара, говорят, видели драку. Один военнослужащий сцепился с тремя гражданскими, вооруженными подручными предметами. Потом, при попытке задержания, напал на патруль и ушёл. Один патрульный пострадал, ушиб копчика. Гражданские тоже пострадали. Сильно. Но заявление почему‑то писать не стали.

Он сделал короткую паузу.

– И как ты думаешь, Серёгин, почему мне вдруг стало любопытно, не ты ли это был?

Вот теперь надо было отвечать очень аккуратно. Не переиграть, не начать оправдываться слишком рьяно, но и не строить из себя полного идиота. Полный идиот в спецназе тоже подозрителен. Я чуть нахмурился, будто сам впервые слышу неприятную новость.

– Не знаю, товарищ капитан. Может, потому что я в увольнении был. Только это был не я, я себе такого никогда не позволил бы. А нарушителя армейской дисциплины я искренне осуждаю, не должен себя так вести воин Советской Армии!

– Молодец. Соображаешь.

Он встал из‑за стола, обошёл его и остановился напротив меня почти вплотную.

– А теперь смотри сюда, Серёгин. Я сейчас задам тебе несколько вопросов. И я очень не люблю, когда мне врут. Понял?

– Так точно.

– На базаре был?

– Так точно.

– До какого времени?

– Точного времени не скажу. До вечера. Поел там и пошёл обратно, пора было возвращаться в часть.

– Один?

– Так точно.

– С гражданскими дрался?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно. Почти честно.

– Никак нет.

– От патруля не бегал?

– Никак нет.

– Патрульного не бил?

– Никак нет.

– Интересно, – сказал Ерёмин без всякого выражения. – А это у тебя что?

Он взял меня двумя пальцами за правую кисть и повернул так, чтобы были видны сбитые костяшки. Я внутренне выругался, но внешне только скосил глаза вниз, будто сам сейчас заметил.

– На рукопашке содрал, товарищ капитан.

– Вчера?

– Никак нет. До этого ещё. Просто корка слезла.

Ерёмин отпустил руку, потом взглядом скользнул по рукаву афганки.

– А это?

– Зацепился, на горной подготовке. Там острые камни торчат местами.

Он коротко усмехнулся. Без веселья.

– Удобно у тебя всё складывается. И рукав порвал, и руки сбил, и на базаре был, и обратно шёл как раз тогда, когда возле базара какой‑то шустрый боец патруль по улицам гонял.

Я молчал. Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, посмотрел во двор, где кто‑то из сержантов гонял молодёжь за нечищеные сапоги.

– Лейтенант из комендатуры, – сказал он, не оборачиваясь, – описал этого бойца так: среднего роста, худой, в афганке, ефрейтор, славянин, бегает быстро, дерётся грамотно, в сложной ситуации быстро принимает решение, не теряется. Четверых положил за какие‑то пол часа, и даже не запыхался. Прямо чудо, а не боец. Мечта любого командира группы спецназа. Прям вылитый ты.

Я мысленно отметил, что комендачи тоже не дураки. И лейтенант глазастый попался.

– Совпадение, товарищ капитан, – ответил я ровным голосом.

– Совпадение, – повторил Ерёмин.

Он повернулся ко мне. Постоял секунду.

– А теперь слушай меня внимательно, Серёгин. Я сейчас не спрашиваю, было это или не было. Я спрашиваю другое. Ты вчера в городе никаких проблем роте не создал?

Вот тут и был настоящий вопрос. Не про драку. Не про патруль. Не про гражданских. А про то, прилетит ли теперь это всё обратно в часть. Я ответил сразу, не раздумывая:

– Никак нет, товарищ капитан.

Он чуть сощурился.

– Уверен?

– Так точно.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом очень медленно

– Ладно, – сказал он. – Тогда ещё один вопрос. Последний. Тот, кто вчера убегал от патруля, понимал, что если его возьмут, то он подставит не только себя, но и своего командира?

– Думаю, понимал, товарищ капитан.

– И всё равно побежал.

– Значит, считал, что так лучше.

Ерёмин хмыкнул.

– Для себя или для всех?

– Не могу знать.

– Конечно, не можешь, это же не ты был.

Он вернулся за стол, сел, побарабанил пальцами по папке.

– Значит так, Серёгин. Формально у меня на тебя ничего нет. Есть только твоё честное, светлое, почти комсомольское лицо и моё ощущение, что ты вчера в городе не в шахматы играл. Но ощущения к делу не пришьёшь. На твое счастье, у нас закрытая часть, и комендатура не может привести сержанта с отбитой жопой к нам на опознание. Поэтому официально считаем, что ты просто сходил в увольнение, поел плова, купил халвы и вернулся обратно. Ясно?

– Так точно.

– Не радуйся раньше времени. Потому что, если после этого ко мне ещё раз придут из комендатуры, из милиции или ещё откуда‑нибудь и покажут хоть что‑то конкретное – я тебя не прикрою. Сожру сам. И даже костей не выплюну. Это тоже ясно?

– Так точно.

Ерёмин взял лежавшую на столе бумагу, будто разговор уже закончен. Потом, не поднимая глаз, добавил:

– И, Серёгин…

– Я.

– Тот, кто вчера уходил от патруля, всё сделал довольно грамотно. Но в одном ошибся.

Я замер.

– Не надо было вообще разговаривать с патрульными, и уходить нужно было тихо, без эмоций. Голос – это тоже след, манера речи, интонации, по ним легко опознать могут, даже если лица не запомнили.

Я не успел ничего ответить. Он поднял глаза, и в них на секунду мелькнуло что‑то очень похожее не то на насмешку, не то на предупреждение.

– Свободен.

Я развернулся, вышел из канцелярии и только в коридоре понял, что всё это время стоял с напряжённой спиной, будто ждал удара.

Вот, значит, как. Не поймал. Но понял. И, что хуже всего, дал понять мне, что тоже понял.

Во дворе рота уже строилась на занятия. Обычная армейская суета, жёсткая и туповатая с виду, но после разговора с ротным она показалась мне почти уютной. Потому что там, снаружи, за забором части, всё было куда грязнее и опаснее.