Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 41 страниц)

Параллельно я перебрал вещи. Из сумки достал свою гражданку – спортивку, футболку, кеды. Всё это я когда-то брал как запас на случай, если придётся возвращаться к людям не в рыбацком тряпье. Вот случай и настал.

Старую одежду я ещё раз осмотрел. Она была не просто грязная, а пропитанная всем, чем только можно – потом, болотной жижей, кровью, дымом, озёрной водой. И главное – в ней я уже сросся с тем Серёгой, который плыл, прятался, дрался и закапывал следы. В город в этом идти нельзя.

Я переоделся не сразу. Сначала решил закончить с главным – с лодкой и всем речным барахлом.

ЛАСку с собой тащить пешком было невозможно. Бросить на виду – ещё хуже. Вещь приметная, такая только у меня, и Майкла Джексона, как говорилось в одном популярном фильме, на который ещё даже сценарий не написали. Зачем мне такое счастье? Снасти, мешки, котелок, куски верёвки, палатка, насос, весла – всё это тоже не унести. Поэтому я решил всё закопать здесь, на берегу.

Место выбрал не у самой воды, чтобы не размыло, и не возле колеи, чтобы случайно не наткнулись. Нашёл за кустами сухой участок, где земля была песчаная, но с примесью глины. Копал сапёрной лопаткой. Работа шла тяжело. Пот лил ручьём, руки ныло, запястья под повязками саднили, но я упрямо ковырял землю, пока не сделал яму поглубже.

Постелил на дно кусок брезента, а уже на него всё остальное. ЛАСку пришлось сдуть и собрать как можно плотнее. Когда укладывал её в яму, даже неприятно кольнуло. Сколько она меня тащила, спасала, кормила. А теперь я сам её в землю прячу, как ненужную улику.

– Не обижайся, подруга, – сказал я тихо. – Так надо.

Сверху накрыл снарягу плащ-палаткой, накидал песка, потом земли, потом сухой травы, веток, старых листьев. Прошёлся ногами, выровнял. Со стороны получилось обычное пятно под кустами, чуть примятое, но, если специально не искать – хрен заметишь. Для верности ещё нанёс сверху мусора природного – шишек, сучьев, всякой дряни.

Только после этого я переоделся. Гражданская одежда после всего пережитого казалась почти чужой. Чистая, сухая, без речного запаха. Старое тряпьё, в котором жил на воде, тоже частично закопал, частично сжёг в небольшой ямке, чтобы не осталось лишнего. Яму от костра зарыл, саперную лопатку, закинул подальше в озеро. Оставил только то, что ещё могло пригодиться в дороге. Денег у меня были, перочинный нож, документы, мелочь разная – всё это пошло в сумку с надписью: «Олимпиада 80», которая всю мою эпопею на реке спокойно ждала своего часа на дне рюкзака.

К вечеру третьего дня я снова вышел к воде и посмотрел на своё отражение.

На меня смотрел бритый парень с осунувшимся лицом, в обычной одежде, с небольшой сумкой через плечо. Вид усталый, помятый, но не такой, чтобы сразу милицию звать. Если не присматриваться – можно принять за кого угодно. За человека, который с похмелья идёт домой. За деревенского, решившего съездить по делам в город. За пацана, выписавшегося из больницы. Да хоть за кого.

Это уже было похоже на шанс.

Ночью я почти не спал. Лежал под кустом и прикидывал маршрут. По колее выйти на дорогу. С дороги – к людям. Но не к первым попавшимся. А аккуратно. Сначала понять, где именно я. Потом уже искать, как добраться в город. Пешком, попуткой, автобусом – как выйдет. Главное, не светиться раньше времени.

Утром четвёртого дня я собрал то немногое, что решил оставить при себе, ещё раз проверил место, где закопал лодку и снаряжение, и долго постоял молча.

Там, под песком, осталась вся моя речная жизнь последних недель. ЛАСка, сеть, котелок, весла, палатка, запах дыма, уха, острова, ночёвки, прятки в камышах. Как будто не вещи закопал, а целый кусок себя.

Ну и хрен с ним.

Тот Серый, что приплыл сюда полумёртвый, должен был остаться здесь же. А в город пойдёт уже другой. Тоже злой, тоже уставший, тоже не забывший ничего. Но внешне – просто обычный парень.

Я поправил ремень сумки на плече, посмотрел на уходящую вглубь суши колею и сплюнул в сторону.

– Ну что, потопали Серёга.

Глава 20

И я потопал.

Сначала шёл бодрее, чем мог себе позволить. Видно, застоялся за эти дни, да и сама мысль, что я наконец двинулся с места, подстёгивала. Но организм быстро напомнил, кто тут главный. Минут через двадцать шаг стал тяжелее, сумка будто наливалась свинцом, а кеды, которые поначалу казались почти невесомыми после сапог, вдруг начали натирать пятки.

Дорога шла между редкими деревьями, потом вывела на более открытое место. Лесок стал жиже, кусты ниже, местами по обе стороны тянулась сухая трава, уже выжженная солнцем. Колея была старая, езженная. Не терялась, не расползалась. Видно было, что куда-то она людей водит регулярно.

Шёл я долго. Километров десять точно. Может, больше. Считать было нечем, а по ощущениям после болезни каждый километр шёл за три. Иногда дорога чуть поднималась, и тогда впереди открывалось что-то вроде степной полосы, потом опять уходила в кустарник. Один раз вспугнул здоровенную серую птицу. Она с таким криком рванула из травы, что я чуть за нож не схватился по привычке, а потом сам на себя выругался.

Солнце поднималось выше, припекало всё сильнее. Я пару раз присаживался прямо на обочину, делая вид, будто просто шнурок поправляю, хотя на самом деле сердце колотилось так, будто я не шёл, а убегал. Вода у меня была, но мало. Пил понемногу, жадничал. До людей надо было дотянуть, а не выпить всё в первые два часа.

Где-то ближе к полудню колея стала шире, твёрже. Потом к ней с боку примкнул ещё один накат. Потом появились следы посвежее – отпечатки шин, не старые, а вполне недавние. Это уже значило, что выхожу куда надо.

Минут через десять я почувствовал ещё одно – запах. Человеческий. Дымок, пыль, навоз, соляра. Такой запах ни с чем не спутаешь. Жильё.

Я сразу сбавил шаг и пошёл осторожнее. Ещё через пару сотен метров из-за кустов показались крыши. Низкие. Шиферные, местами ржавое железо. Потом заборы. Потом огороды. Посёлок.

Небольшой, судя по всему. Домов, может, с пару десятков. Не деревня на сто дворов, а именно посёлок или хутор какой-то при дороге. Собаки, конечно, тоже были. Одна меня учуяла ещё до того, как я вышел на открытое место, и где-то за забором сразу поднялся лай. За ней вторая. Потом третья.

Я остановился в тени куста и стал смотреть. Заходить туда мне совсем не хотелось. В посёлке всегда глаза. Бабки на лавках, мужики у ворот, дети, собаки, кто-нибудь обязательно спросит: ты чей, откуда, к кому? А мне сейчас отвечать на такие вопросы нечем. Скажешь лишнее – запомнят. Промолчишь – запомнят ещё крепче. Да и вид у меня хоть и стал человеческий, но всё равно ещё не такой, чтобы уверенно идти через чужое село.

Я постоял, подумал и решил обойти его краем. К счастью, посёлок стоял не в чистом поле. С одной стороны, к нему как раз и подходила та просёлочная дорога, по которой я вышел, а дальше, чуть в стороне, блестела на солнце полоска асфальта. Нормальная дорога. Трасса, пусть и не большая.

Вот это уже было отлично.

Я пошёл по краю, вдоль каких-то посадок и канавы. Пригибаться не пришлось, но держался так, чтобы лишний раз не мелькать. Один раз всё же увидел старуху в платке, она копалась у огорода. Я сразу свернул за кусты и переждал. Не хватало ещё, чтобы она потом вспоминала: мол, шёл тут какой-то бритый, морда битая, сумка через плечо.

Обогнув посёлок, я вышел к асфальту. Вид этой чёрной полосы после всех моих мытарств, показался почти праздником. Ровная дорога, белая разметка местами стёртая, по обочине сухая пыль, вдалеке дрожит воздух от жары. И главное – здесь уже всё было по-человечески. Легковые машины. Грузовики. Автобусы. Нормальный мир, в который я наконец снова влезал, как в чужую одежду.

Но и тут я сразу на дорогу не сунулся. Сначала осмотрелся. Слева от посёлка, метрах в двухстах за последними домами, стояла автобусная остановка. Простая, бетонная, с облезлым навесом и лавкой внутри. Рядом столб с кривой табличкой. За остановкой – поле и редкие кусты. Место удачное. Не в центре посёлка, где все тебя разглядят, а уже как бы за ним. Жди себе автобус и не мозоль глаза. Я даже вздохнул легче.

– Ну вот, – сказал тихо. – Это уже разговор.

До остановки я дошёл медленно, стараясь не хромать и не шататься. Вид должен быть обычный. Просто парень ждёт автобус. Может, из соседней деревни. Может, в гости ездил. Может, по грибы ходил. Никого не касается.

Под навесом было прохладнее. На лавке кто-то ножом вырезал имя «Витя», рядом – похабщину, ещё дальше – дату, уже почти стёртую. В углу валялся окурок и смятая пачка из-под «Примы». Пахло старой мочой. Всё как положено.

Я сел на лавку, поставил сумку рядом и впервые за долгое время позволил себе просто ничего не делать.

Трасса жила своей жизнью. Изредка проходили машины. Один грузовик прогрохотал, подняв за собой пыль. Потом зелёный «уазик» проскочил. Потом долго никого. Я сидел, смотрел на дорогу и думал о том, что самое трудное сейчас – не сорваться. Не суетиться, не бежать ловить попутку, не дёргаться. После всего, что было, тишина и ожидание давались тяжело. Но я понимал: автобус – лучший вариант. Сел, заплатил и поехал. Без разговоров. Без лишнего интереса.

Ждать пришлось долго. Минут сорок, не меньше. За это время проехали две легковушки, трактор с телегой и мотоцикл с коляской. На меня никто особого внимания не обратил. И это было хорошо. Я сидел тихо, не дёргался, только иногда поглядывал по сторонам.

Из посёлка пару раз доносились голоса. Где-то залаяла собака. Потом на остановку вышла старуха с авоськой, посмотрела на меня мельком, как на столб, и села на другом конце лавки. Спрашивать ничего не стала. Я ей за это был почти благодарен. Следом пришёл ещё какой-то мужик в кепке, пахнущий соляркой. Тоже молча встал в стороне, закурил.

Чем больше становилось рядом обычных людей, тем спокойнее мне делалось. Не в смысле душевно, нет. Просто я начинал растворяться в толпе. Уже не один странный тип на обочине, а один из нескольких пассажиров. А это совсем другое дело.

Когда вдали наконец показался автобус, у меня внутри всё сжалось, как перед дракой. Старый, пыльный, жёлто-белый, с мутными окнами. Он шёл не быстро, покачиваясь на кочках, и с каждой секундой становился всё реальнее.

Я встал. Вот и всё. Эта часть моей жизни закончилась. Закончилась моя затянувшаяся рыбалка. Озеро, заповедник, разливы, закопанная лодка и утопленные трупы – всё осталось где-то там, за спиной. Впереди был город, мой новый враг, который должен за всё заплатить, а значит и новые проблемы.

Автобус остановился, заскрипел дверью. Я пропустил вперёд старуху, потом мужика в кепке и поднялся сам.

– До города, – сказал я водителю.

Он назвал цену. Я молча заплатил, взял билет и прошёл в салон. Сел у окна, поставил сумку на колени. Автобус тронулся, за окном поползли посадки, поля, редкие столбы.

Водитель взял с меня рубль сорок, по тарифу – две копейки за километр. Это получается семьдесят километров до города. Офигеть.

Я сидел и всё никак не мог отделаться от одной мысли – как же меня так занесло. Это ж надо было так уплыть. На надувной лодке, и вылезти за семьдесят километров от города. Сам бы раньше не поверил, скажи мне кто. Думал, где-то рядом болтаюсь, по тем же разливам. А меня, оказывается, вынесло чёрт знает куда.

За окном мелькали деревни, поля, какие-то фермы, тракторы. В автобусе люди сидели молча, каждый в свои мысли уткнулся. Кто-то дремал, кто-то в окно смотрел. Обычная дорога, обычные люди. Мир жил своей жизнью, и никому не было дела до того, что я там на островах творил, в кого стрелял и кого топил.

Я смотрел на дорогу и думал. Сейчас меня немного отпустило, и я уже соображал почти трезво. А может, бросить всё?

Сойти сейчас в городе, раствориться, уехать куда-нибудь подальше. Документы есть. Денег немного, но прожить можно. Работу найду. Я же не инвалид. Руки есть, голова есть. Уеду куда-нибудь на север, на стройку, в леса, на вахту. Начну заново. Без братвы, без старых дел, без этого всего. Просто жить.

Я даже начал представлять это. Комнату в общаге. Работу. Новых людей, которые меня не знают. Вечером чай, телевизор, может, когда-нибудь семья. Нормальная жизнь. Та, о которой я думал ещё в гараже, когда только решил всё бросить и уйти на реку. Только без Тани… А может так ей будет лучше, без такого добила рядом как я?

И тут перед глазами встал Лукич. Тот момент, как он шагнул. Просто шагнул вперёд, между мной и стволом. Без крика. Не думая. И лёг. И я снова увидел его лицо, когда он уже лежал на песке. Один глаз открыт, второй заплывший. Он смотрел на меня и проверял, жив я или нет. И только когда понял, что я жив, он кивнул. И всё.

И вот тут мне стало ясно, что никакой новой жизни у меня уже не будет. Потому что человек умер за меня. Просто так. Не за деньги. Не за долю. Не за понятия воровские. А просто потому, что по-другому он поступить не мог.

И если я сейчас отвернусь, уеду, спрячусь, начну новую жизнь, то кем я тогда буду? Меня предали, а я сам, могу предать? Я живой только благодаря чужой смерти. И сделавший вид, что ничего не было, уже не смогу.

Я человек слова. Если сказал – сделаю. Если пообещал – выполню. А я тогда, над телом Лукича пообещал. Что они ответят. Все, из-за кого он умер.

Я посмотрел в окно. Поле тянулось, столбы мелькали. Автобус гудел ровно, убаюкивающе.

– Поздно, Серёга, – подумал я. – Не получилось у тебя начать заново.

Я начал раскладывать всё по полочкам. Меня ищут. Милиция, братва… И ни те, ни другие не отступят. Для одних я убийца, для других – нарушитель неписанного закона, кара за отступление, от которого – смерть. В покое меня не оставят.

И на зону мне нельзя. Там меня либо убьют сразу, либо сделают что похуже. А это, всё равно что тоже смерть. Я слишком многим перешёл дорогу, хотя по сути то, ничего не делал, и старался сбежать от проблем. Да и после острова я уже не тот, кто раньше. Старый Серега и все его попытки избежать неприятностей там и остались.

Спрятаться тоже не получилось. Я пытался. Ушёл на реку, спрятался, жил как зверь. И всё равно нашли. Значит, от судьбы не убежишь. Получается, я уже обречён. Вопрос только во времени. Рано или поздно меня всё равно найдут – либо менты, либо братва, либо ещё кто-нибудь. Такой жизни, как раньше, у меня уже не будет. И той, о которой мечтал, тоже не будет.

Значит, остаётся только одно. Перед тем как до меня доберутся – сделать то, что должен. Я сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Лукич, – подумал я. – Я слово держу. Ты за меня лёг. Я за тебя отвечу.

Автобус тем временем уже входил в промзону. За окнами пошли склады, бетонные заборы, трубы, какие-то краны, ржавые ворота, фуры на обочинах. Город начинался не с площадей и памятников, а с железа, пыли и мазута. Я встал и подошёл к водителю.

– Командир, – сказал. – Высади тут, в промзоне. Не надо на вокзал.

Он кивнул, притормозил у поворота, где уходила бетонка между складами.

Я спрыгнул на землю, автобус закрыл двери и поехал дальше, оставив за собой облако пыли и гул двигателя. Я стоял на обочине, с сумкой через плечо, и смотрел на серые корпуса цехов.

– Ну вот и всё, – сказал я тихо. – Почти дома.

Промзона жила своей отдельной жизнью. Где-то гремело железо, где-то визжала циркулярка, где-то шипел воздух из компрессора. Пахло пылью, мазутом, горячим металлом, битумом и чем-то ещё – таким знакомым, городским. После воды, камышей и сырости этот запах казался почти уютным.

Я шёл вдоль бетонного забора, потом свернул на разбитую дорогу между складами. Тут уже никто ни на кого не смотрел. Проезжали грузовики, мужики в робах шли курить за угол, где-то ругались, где-то смеялись. Всем было плевать, кто ты и куда идёшь. Именно поэтому я и вышел здесь, а не на вокзале.

Шёл я медленно. Слабость после болезни ещё никуда не делась. Ноги вроде идут, а внутри пусто. Но до гаражей было не так далеко, я эту дорогу знал хорошо. Сначала промзона, потом автобаза, потом пустырь с битым кирпичом, за ним железнодорожная ветка, а дальше уже прядильно-ниточная фабрика и кооператив.

Когда увидел издалека ряды гаражей, у меня внутри что-то странно сжалось. Как будто не просто к гаражу шёл, а к прошлой жизни. Сколько я тут времени провёл. Сколько вечеров. Сколько разговоров. Сколько планов было, когда я ещё думал, что всё можно по-другому повернуть.

Забор кооператива был всё тот же – бетонные плиты, сверху ржавая проволока, кривые ворота, сторожка, эстакада, под которой земля пропиталась машинным маслом. На воротах висела ржавая табличка «ГСК Южный». Я остановился на минуту, посмотрел на неё и только потом пошёл внутрь.

Сторожка, где обычно проводил время Петрович, была закрыта на замок. Впрочем, ничего удивительного, если учесть, что бывший опер предпочитает вести ночной образ жизни, а днем отсыпается дом. Чуть позже вечером он по любому появится на рабочем месте, если до сих пор жив и здоров.

Отсвечивать возле въезда в гаражи я не стал. Караулить сторожа смысла не было. Мы с ним поговорим сегодня обязательно, Петрович всегда ходит на обход своих владений, и гараж деда не пропустит. Там то, без лишних свидетелей, встретится будет лучше всего. Набрав из колонки воды во флягу, я без колебаний отправился к тому месту, где совсем недавно был почти счастлив – бетонной коробке, ставшей мне почти домом.

Внутри кооператива всё было, как всегда. Ряды гаражей, узкие проезды, где-то мужики ковыряются в машинах, где-то просто сидят на ящиках и курят, где-то радио орёт. Обычная гаражная жизнь. Меня тут многие знали, но сейчас я всё равно старался идти спокойно, не суетиться, не прятаться, но и ни с кем особо не пересекаться.

Пару человек на меня посмотрели, кто-то кивнул, я тоже кивнул в ответ. В гаражах не принято лишние вопросы задавать. У каждой своей жизни, свои дела.

До дедовского гаража я дошёл, уже почти волоча ноги.

Да уж… гараж вскрывали. Сбитый замок валялся на земле со сломанной дужкой. Сейчас калитка была закрыта только на проволоку, которой кто-то подвязал её к воротине. Было это явно не сегодня, и даже не неделю назад. Это было видно сразу – на сломанной дужке уже проступила мелкая ржавчина, пыль на замке лежала ровным слоем, проволока на скрутке потемнела и забилась грязью, а задиры на металле возле замка уже не блестели, а потускнели. Даже трава у стены, где обычно топчутся, снова поднялась.

Я открутил проволоку и открыл калитку. В гараже будто Мамай прошелся, или связка гранат взорвалась. Тут вдумчиво и не торопясь что-то искали. Хотя почему, что-то, я точно знаю, что…

Я постоял, оглядывая бардак, но потом всё же решил, что сегодня никуда больше не пойду. Переночую в гараже. Надеюсь сюда после обыска больше никто не сунется, и не подумает о том, что я могу сюда вернуться. Закроюсь, лягу на старую раскладушку, которая валялась у стены, высплюсь по-человечески. А вечером или ночью, поговорю с Петровичем. Надо понять, что в городе происходит и насколько всё плохо.

Попив воды из фляги, я положил её на верстак, расчистил на полу место, поставил на него раскладушку, и лег, не раздеваясь.

В потолок смотрел долго. Мыслей было много, но все они крутились вокруг одного – назад дороги нет. Ни на реку, ни в старую жизнь, ни в новую. Остался только один путь, и я уже на него встал.

Я не заметил, как уснул. Просто лежал крутя одну и ту же мысль по кругу, а потом будто провалился. Ни снов, ни мыслей – просто темнота.

Проснулся я от стука. Резкого, железного. Сначала даже не понял, где я. Потом второй удар – по калитке. И голос:

– Серёга… Открывай. Я знаю, что ты там.

Знакомый голос, голос Петровича. Я сел, провёл рукой по лицу. Уже темно было. Из щелей в воротах не пробивался дневной свет. Наступила ночь. Значит, проспал я часов пять-шесть, не меньше.

Я подошёл к калитке, отодвинул засов, приоткрыл. На улице, как я и думал, стоял Петрович. В своем старом ватнике, кепке, с фонариком в руке. Мы молча посмотрели друг на друга. Затем я протянул сторожу руку.

– Здорово, Петрович.

– Здорово, – кивнул он, пожимая мне кисть. Потом чуть прищурился, вздохнул и сказал тихо:

– Зря ты вернулся, Сергей.

Глава 21

Я открыл калитку шире, пропуская его внутрь. Петрович зашёл, сам прикрыл за собой, поводил фонариком по углам, будто по привычке сначала проверял, нет ли тут ещё кого. Потом включил свет, поднял с пола перевернутую табуретку и сел.

– Ну и рожа у тебя Шарапов – без улыбки сказал он, осматривая меня с ног до головы – Тебя как будто вместо мяча целая футбольная команда пинала. Что случилось, расскажешь?

– Должная история – Не стал я откровенничать перед бывшим опером. Что я ему скажу? Что меня нашли, пытали и потом я убил трех человек? Нет, кроме меня этого лучше никому не знать – Лучше ты рассказывай.

– Ладно, как знаешь. Садись. – сказал он, не став настаивать на моих объяснениях. – Разговор не простой и долгий будет.

Я сел на раскладушку. Петрович снял кепку, провёл ладонью по редким волосам, помолчал немного и заговорил.

– Я про тебя узнавал, – сказал он наконец. – У бывших коллег своих. У тех, кто ещё в угрозыске сидит, у следаков. Неофициально. И чем больше узнавал, тем меньше мне это всё нравилось.

Я молчал.

– Странные дела творятся, Серёга. Очень странные. По твоему делу все подозреваемые вдруг начали дохнуть, как мухи.

Он загнул палец.

– Один в СИЗО якобы с нар упал. Ночью. Голову разбил так удачно, что сразу наглухо. Прямо цирк, а не несчастный случай.

Загнул второй.

– Двое других в камерах самовыпилились. Почти подряд. Один на простыне повесился, второй горло себе вскрыл заточкой, якобы сам. Сокамерники их естественно ни при делах, и посмертных записок самоубийцы не оставили.

Третий палец.

– Ещё одного, твоего бывшего дружка, что в розыске числился вместе с тобой, нашли на заброшенной стройке. Его не просто убили – работали с ним. Пытали. Ломали. Потом добили и бросили.

Он посмотрел на меня внимательно, проверяя, как я это переварю.

– То есть, – сказал я медленно, – все умерли?

– Именно, – кивнул Петрович. – И это уже не похоже ни на совпадение, ни на обычные разборки. Это называется концы в воду. Грубо, быстро, без остатков.

Я почувствовал, как внутри снова начинает холодеть. Не от страха даже. От того, как это всё ровно складывалось.

– Гараж твоего деда вскрыли и обыскали через день после твоего ухода. – Продолжал Петрович. – Всё как положено, следователь, криминалист, понятые… Ничего не нашли. Через день я тут ночью вспугнул двоих, тоже рылись, что-то искали. Потом затихло всё, и я решил снова удочку закинуть, разузнать, что вообще происходит. Разузнал и офигел, если честно. Уголовное дело оказывается закрыли! По формулировке всё красиво: в связи со смертью подозреваемых. Следствию, мол, больше не с кем работать. По тебе вроде у них вопросов официально не осталось. Из гаражей на допросы дергали двенадцать мужиков, меня тоже. Все показали, что во время нападения ты был в кооперативе. Но вот тут начинается самое интересное. Твою ориентировку всё равно никто не отозвал.

Он сплюнул в сторону, сердито, как будто сам на эту логику злился.

– Мало того. На тебя ещё и отдельное розыскное дело завели – как на без вести пропавшего. Понимаешь? По одному каналу ты у них подозреваемый, которого надо искать. По-другому – пропавший, которого тоже надо искать. То есть ориентировок на тебя сейчас, считай, две. И обе активные.

– Кто приказал? – спросил я.

– Из области, – коротко ответил Петрович. – Из УВД области пришла команда поиск не прекращать. А это уже не районные игры, не городские. Это значит, кто-то наверху очень хочет, чтобы ты всё-таки нашелся.

Он снова достал сигареты, помял пачку, но закуривать пока не стал.

– Мои бывшие коллеги мне прямо сказали: тебя ищут как бешеные. Не только менты. Уже все знают, что пропал общак.

Тут он сделал паузу, будто специально давая этим словам осесть.

– Какой ещё общак? – Спросил я, делая вид, что впервые об этом слышу.

– А вот такой, – сказал Петрович. – После всей этой мясорубки всплыло, что исчезли деньги. Не мелочь какая-то. Не чья-то личная кубышка. А серьёзная касса. И теперь для братвы ты не просто беглый. Ты ещё и человек, который мог увести общее.

– Я ничего не брал.

– Да я-то верю, – отрезал Петрович. – Только кого это волнует? Для них логика простая. Ты в бегах. Остальные подозреваемые либо мёртвые, либо тоже уже не поговорят. Значит, крайний – ты. А раз крайний, значит, и деньги у тебя. Или ты знаешь, где они.

Он всё-таки закурил. Дым потянулся к потолку, смешиваясь с запахом железа и старого масла.

– Поэтому тебя ищут не по району. По всей области. И не одна шайка, а все. Потому что, если там правда такой куш, его хотят все. А если тебя найдут, даже менты… Не маленький, сам всё понимаешь.

Я сидел молча. В голове шумело. Картина становилась всё хуже и хуже, будто кто-то специально подливал масло в огонь. Петрович посмотрел на меня и сказал уже тише:

– Родителей твоих били.

Я поднял голову.

– Что?

– Не раз, – сказал он. – Приходили какие-то. Не одни и те же. То ночью, то днём. Давили, спрашивали, где ты, выходил ли на связь, не передавал ли что. Отцу руку сломали, матери нос. Потом их ещё в отдел таскали. Там тоже хорошо поработали. Не руками, так словами. Заставили написать заявление о розыске. Мол, сын пропал, просим найти.

Он криво усмехнулся.

– Очень удобно. Теперь тебя ищут уже и как сына, за которого родители переживают. Красота. Бумажно всё чисто. А по факту – ещё одна сеть на тебя.

Я сжал кулаки. Так, что ногти в ладони впились.

– Кто бил? – спросил я. – Есть хоть какая-то информация?

– А вот это мне никто не скажет, – ответил Петрович. – Да и толку? Сегодня одни, завтра другие. Там уже все стервятники кружат. Кто за деньги, кто за страх, кто просто потому, что их сверху напрягли.

Он выпустил дым и посмотрел на меня жёстко.

– Теперь слушай внимательно. Ты, похоже, влип по полной. Ты один остался, кого ещё можно допросить по-настоящему. Только не в кабинете, а в подвале. У ментов свой интерес, у блатных свой. Но итог для тебя один и тот же.

Он наклонился ко мне ближе.

– Ты теперь не человек, Серёга. Ты ходячий приз. И каждый хочет этот приз себе забрать.

В гараже стало совсем тихо. Даже снаружи будто всё стихло. Только где-то далеко брякнула железка и сразу снова тишина.

– Значит, мне конец, – сказал я.

– Это если будешь сидеть и ждать, – ответил Петрович. – Тогда да. Конец. Причём не быстрый. Но пока ты живой, ещё можно что-то думать.

– Что тут думать? – усмехнулся я без веселья. – Меня менты ищут, братва ищет, родители из-за меня по шее получают. Красиво.

– Красиво, – согласился Петрович. – Только нытьё тебе сейчас ничем не поможет. Надо понять главное. В городе тебе больше места нет. Вообще. Ни у родителей. Ни у знакомых. Ни здесь, в гараже. Сюда я ещё сегодня зашёл, а завтра кто-нибудь другой может. И не с фонариком, а с монтировкой или ксивой.

Он встал, походил по гаражу, потрогал пальцем верстак, банку с гвоздями, будто мысли собирал.

– Если хочешь выжить, исчезать надо снова. Только уже далеко и на долго. И вообще, сначала надо сделать так, чтобы ты вообще до завтрашнего вечера дожил.

Я мрачно усмехнулся.

– А родители?

Петрович обернулся.

– Вот именно поэтому тебе и нельзя к ним соваться. Если узнают, что ты с ними контактировал, их будут давить ещё сильнее. Они для всех приманка. Сейчас вроде их в покое оставили, но, если ты покажешься – конец и тебе, и их спокойной жизни тоже.

Он подошёл к калитке, прислушался и продолжил уже тише:

– Я тебе честно скажу. Я за свою службу многое видел. Но когда у человека сразу два активных розыска, областная команда не снимать поиск даже при закрытом уголовном деле, мёртвые фигуранты один за другим и весь криминал города на ушах – такое вижу впервые.

Я опустил голову. Внутри всё будто камнем налилось. Уже не было ни злости, ни паники. Только тяжёлая, вязкая ясность.

Петрович заметил это и сказал спокойнее:

– Но одно в твою пользу есть.

– Что?

– Они тебя пока не нашли. Значит, ты их всё ещё опережаешь. На полшага. Может, на один день. Может, на два. Вот этим и надо пользоваться.

– Нашли… – тихо прошептал я.

– Чего? – Не расслышал Петрович.

– Понял всё говорю – Не стал повторять я – И спасибо тебе Петрович.

Он натянул кепку обратно.

– За что? Я никак не помог. И даже совет тебе сейчас дать не могу, что делать, потому что сам не знаю. Хотя… дам один всё же. Уходи отсюда, желательно прямо сейчас, здесь не ночуй. И ещё. Не вздумай никому рассказывать, что я тебе говорил и с тобой встречался. Так оно всем полезнее.

– Понял, – сказал я.

– Вот и хорошо. Удачи тебе парень, она тебе сейчас очень понадобиться. Прощай.

Петрович ушёл. Я остался один. В гараже стало тихо. Я посидел немного, потом встал, прошёлся по гаражу, остановился у верстака, посмотрел на калитку, потом на раскладушку. Петрович сказал уходить прямо сейчас. Он, конечно, прав. Но идти мне было некуда. Ночью по городу шататься? К родителям нельзя. К знакомым нельзя. На вокзал нельзя. Да и бегать уже надоело.

Я закрыл калитку изнутри, выключил свет, лёг на раскладушку. Мыслей почти не было. Устал я думать. Устал бегать. Устал бояться. В какой-то момент я поймал себя на том, что мне уже почти всё равно, найдут меня или нет. Рано или поздно всё равно найдут. Менты, бандиты – без разницы. От такой жизни всё равно толку нет.

Но одно дело у меня ещё осталось. То, ради чего я вообще в город вернулся. Ильич. Я лежал и смотрел в темноту, и перед глазами снова встал тот день на острове. Как я их из воды вытаскивал. Как Ильич благодарил меня. Как потом у костра сидели, уху ели, разговаривали. Он тогда на меня смотрел как на человека. Не как на шпану дворовую, не как на не смышлёного пацана, а как на человека. А потом меня нашли бандиты. Нашли там, где никто не должен был найти. Про остров никто не знал. Вообще никто. Только я, и они двое. И чем больше я об этом думал, тем меньше оставалось вариантов.

Я не знал точно, он ли меня сдал. Узнать у прессовавших меня воров я почти ничего не успел. Только обрывки фраз, только ответ молодого во время драки… Его короткое «да»… Может, и не он? Может, случайность? Нет, они шли на остров целенаправленно, и Лукича для этого захватили, чтобы он их к по протокам провел. Не случайность это. Как бы там не было, но поговорить с ним я должен. Просто посмотреть ему в глаза и спросить. Просто спросить. А там всё будет зависеть, от того что он ответит.

– Ладно, полковник… – тихо сказал я. – Поговорим.

На этом я повернулся к стене и заснул. Без снов. Без переживаний. Просто вырубился.

Проснулся я рано. Ещё толком не рассвело, а в кооперативе уже кто-то воротами хлопал, моторы заводил. Обычное утро. Как будто ничего не происходит.