Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 41 страниц)

Глава 9

Нечаев молча кивнул. Для него всё это, судя по лицу, новостью не было. Видимо, задачу на обеспечение поста ретрансляцией ему довели ещё до нашего прихода. Прапорщик только уточнил:

– Частоты прежние?

– Прежние. Основная вот эта, запасная вот эта. – Морозов черкнул цифры карандашом в блокноте и вырвал из него лист. – Сеансы связи только по нашему вызову. Если тишина – значит тишина. Не дёргаетесь.

– Понял.

Нечаев сунул бумажку с частотами в нагрудный карман и сразу поднял бинокль.

– Ладно, теперь давайте смотреть глазами, а не карандашом.

Вот тут началось самое интересное. Карту Морозов не убрал. Наоборот, прижал её камнем и заставил всех нас по очереди подползать к краю гребня с биноклем.

С этого места открывался вид почти на весь восточный сектор. Далеко внизу, под другим склоном, темнела кишка ущелья – Маравара. Даже отсюда было видно, что там растительность гуще: полосы деревьев, кустарник, какие‑то заброшенные сады у кишлаков. Между ними вилась тонкая светлая нитка тропы или русла. Чуть правее на склоне белели несколько глинобитных пятен. Нечаев ткнул туда пальцем:

– Даридам.

Потом повёл левее:

– А вон там Сангам. Сам кишлак не весь видно, он за складкой сидит.

Я прижал к глазам бинокль. Сначала всё плыло. Горы в оптике выглядели совсем иначе, чем снизу. Складок и ложбин было столько, что глаз терялся. Но Морозов не давал просто таращиться.

– Серёгин, наш маршрут покажи.

Я сглотнул. Посмотрел на карту, потом снова в бинокль.

– Спускаемся… вот этим ребром? – неуверенно показал я на каменистый язык, уходящий вниз вправо.

– Нет, – сразу отрезал Нечаев. – Там осыпь. Ночью камнями загремите.

Морозов кивнул:

– Ищи тень. Тропа всегда идёт там, где меньше силуэт на фоне неба.

Я снова повёл биноклем ниже. Действительно, чуть левее была узкая тёмная складка, почти не видная сверху.

– Вот здесь?

– Уже теплее, – сказал Морозов. – Дальше.

Я начал буквально вести маршрут глазами. Тёмная складка уходила вниз, потом терялась в кустарнике.

– Здесь выходим к зелёнке… потом вдоль склона, не спускаясь к кишлакам…

Нечаев, который лежал рядом со мной и тоже смотрел в бинокль, ткнул пальцем вниз.

– Вот здесь у вас первая жопа будет, – спокойно сказал он и показал на участок между двумя скальными зубами. – Каменный коридор. Метров двести. Слева отвес, справа сыпуха. Если там мины не наставили – вам сильно повезёт. Мои саперы пойдут впереди и проверят её, ну а дальше сами.

Морозов отметил это место на карте жирным крестом.

– Контрольная точка один. Перед ней привал, ждем как отработают саперы.

Потом они начали буквально разбирать весь путь по кускам. До какого выступа идём первым броском. Где можно остановится и передохнуть. Какие два гребня ночью легко перепутать. Откуда может просматриваться склон из Даридама. Где есть участки «мертвяка», закрытые от кишлаков складками местности.

Я сидел рядом и слушал, стараясь запомнить каждое слово. Постепенно до меня стало доходить, что маршрут – это не просто «идти туда». Это как шахматная партия, только на камнях. Каждый поворот оценивается: видят тебя или нет, слышат или нет, можно ли быстро залечь, можно ли уйти в сторону, есть ли ориентир на обратную дорогу.

Морозов вдруг ткнул карандашом в дальний светлый выступ:

– Серёгин, если группа ночью растянулась, и ты потерял визуально головных, на что ориентируешься?

Я машинально вскинул бинокль. Секунду думал. Потом сказал:

– На тот светлый зуб. И на седловину за ним.

– А если туман?

Тут я уже завис. Нечаев усмехнулся в усы:

– Эх молодежь… Чему вас только учат? Компас тебе на что, командир хренов? В туман ты ориентируешься по азимуту и шагам. Для того и изучаем карту местности.

Морозов не стал меня добивать, только сказал:

– Запоминай все постоянные ориентиры и направление движения как на карте, так и на местности. Днём посмотрел – ночью вспомнил. Иначе будешь ходить кругами до утра или пока на духов не нарвешься.

Следующие минут сорок мы только этим и занимались. Лежали за камнями, передавая друг другу бинокль, и учились видеть. Не просто горы. А маршрут внутри этих гор. Где склон положе. Где кустарник гуще. Где камень светлее и будет выделяться в лунном свете. Где наоборот чёрная расщелина, в которой можно спрятать всю группу. Мы решали как лучше идти вместе. Морозов слушал предложения всех присутствующих, очень внимательно. С чем‑то соглашался, что‑то отвергал. Маршрут из линии на карте постепенно начал складываться у меня в голове в реальность, как будто я по нему уже ходил.

Я слушал всё это и чувствовал себя снова курсантом. Морозов методично учил нас тому, что должен знать настоящий разведчик, только без плакатов, без классов, без уставных фраз. Настоящая наука разведвыхода, вот она – на камнях, под ветром, с биноклем в руках.

Наконец Морозов убрал карту.

– Всё. Достаточно. Остальное ногами поймёте.

Он посмотрел на часы.

– До вечера отдых, жрачка, проверка снаряги. Выход после полной темноты. Всем ещё раз в голове прокрутить первые два километра маршрута. Особенно командирам отделений.

Он выразительно посмотрел на меня. Я молча кивнул. Теперь сон точно отменялся. Потому что вместо пустой усталости в голове сидела схема: гребень, тёмная складка, зелёнка, Даридам, каменный коридор, светлый зуб, седловина…

И очень не хотелось ночью облажаться перед Морозовым на первом же настоящем боевом выходе.

Я вернулся к своему месту возле каменной стенки и сел рядом с ПКМ. Спать уже не хотелось. Точнее, тело хотело – глаза слипались, плечи ныли, в ногах стояла тупая тяжесть, – но голова работала слишком четко. Я снова и снова прокручивал маршрут.

Равиль, лежавший рядом, приоткрыл один глаз.

– Чего морда такая серьёзная?

– Думаю. Морозов сказал первые два километра в голове прокрутить и маршрут наизусть запомнить.

Равиль хмыкнул и сел.

– Ну раз сказал, значит крути. Только руками тоже работай. Морозов перед выходом снарягу и оружие проверит.

Он был прав. Я подтянул к себе пулемёт и начал приводить его в порядок. Сначала снял короб, проверил ленту, смахнул пыль с крышки приёмника. Каменная пыль забивалась всюду, словно живая. Её вроде и не видно, а проведёшь пальцем – серый налёт. Протёр затвор, проверил возвратку, осмотрел ствол. Потом снова уложил всё так, чтобы ночью на ощупь найти без лишнего звона.

Равиль тем временем проверял свою китайскую разгрузку. Перекладывал магазины, подтягивал лямки, пересчитывал гранаты. Делал это спокойно, без показухи, как турист перед дорогой проверяет, не забыл ли соль и спички. Только вместо соли у него были Ф‑1, а вместо спичек – запасные рожки.

– Воду береги, свою не пей – сказал он, не глядя на меня, заметив, что я взялся за флягу. – У Нечаева попроси если надо. У него запас есть, да и мы принесли. Раз им тут сидеть не долго, можно смело их раскулачивать.

Я кивнул и отставил флягу.

Вокруг вся группа занималась тем же самым. Чернов сидел, скрестив ноги, и внимательно чистил автомат. Вебер перематывал изолентой РСП на лямках разгрузки. Али проверял людей своего отделения, заглядывал в РД, заставлял подтягивать ремни, матерился вполголоса.

Никакой расслабухи, хотя формально нам дали отдых. Отдых здесь выглядел так: лежишь, но сапоги не снимаешь; ешь, но автомат под рукой; спишь, но одно ухо всё равно слушает ветер и голоса.

Ближе к вечеру Нечаев притащил к Морозову двух своих сапёров. Тех самых, Пандюка и его напарника. Оба после утреннего разноса выглядели смирными, как школьники у завуча.

– Эти балбесы с вами до коридора пойдут, – сказал прапорщик. – Проверят проход и назад. Дальше сами.

Морозов посмотрел на сапёров.

– Без геройства. Дошли, отработали, вернулись. Если что‑то не нравится – сразу знак. Мы лучше обойдем это место, потратив немного времени, чем спалимся и сорвем задачу, толком даже не начав её выполнять, если кто‑то из вас подорвётся.

Пандюк кивнул.

– Понял.

– Щуп не потеряй, – добавил Муса откуда‑то сбоку. – А то я обещал тебе его…

– Муса, заткнись, – спокойно сказал Морозов.

Муса заткнулся, но по лицу было видно, что продолжение фразы он всё равно мысленно произнёс.

Перед самым закатом нас подняли на окончательную проверку. Не строили конечно, а просто Морозов прошёл вдоль группы, и каждый показывал готовность. Оружие. Боекомплект. Вода. Сухпай. Аптечка. Гранаты. Нож. Плащ‑палатка. Батареи. Сигнальные средства. Когда дошёл до меня, Морозов задержался.

– Пулемёт.

Я молча открыл крышку, показал ленту, короб, ствол.

– Короба не звенят?

Я встряхнул РД. Железо внутри тихо глухо стукнуло. Скорее всего лента о лежащей на ней короб. Морозов поморщился.

– Плохо.

Равиль тут же сунул мне кусок старой тряпки.

– Обмотай ленту. В темноте этот звон за километр слышно.

Я быстро вытащил короб, просунул тряпку между ним и лентой, затянул ремнём. Снова встряхнул. Теперь почти тихо.

– Вот так, – сказал Морозов. – Запоминай. В горах тебя не только видят, тебя ещё и слышат.

Потом он ткнул пальцем мне в грудь:

– Людей своих проверил?

Я замер на секунду. И понял, что нет. Свой пулемёт проверил, РД проверил, воду проверил, а людей – нет. Более того, я до сих пор не знаю, кто у меня в отделении числится. Я об этом даже не подумал, слишком всё быстро закрутилось… Морозов ничего не сказал, но его взгляд был хуже мата. Покачав головой, он пошел дальше.

– Равиль, а кто в третьем отделении из наших? – Шепотом спросил я у татарина.

– Мишка Саевич, я и Володя Вебер – Усмехнулся Равиль – Получишь звиздюлей от Морозова, когда вернёмся. Давай, шевелись, изобрази сейчас активность, сделай вид что нас проверяешь.

Я встал и быстро, под пристальным взглядом Морозова прошёлся по ребятам. Неуклюже, может, не так ловко, как Али и Быков, но прошёл. У каждого заглянул в РД, похлопал по разгрузке, глянул на оружие. Пацаны усмехались, но покорно открывали ранцы. Я, который в группе всего пару дней и толком ничего не знаю, проверял этих тертых ветеранов. Да я младший сержант и формально их командир, но каждый из них мне пока фору даст в любом вопросе подготовки к боевому выходу. Все прекрасно понимали, что это просто формальность и начальственная дурь старлея, но меня не подставил никто.

Когда я вернулся, Морозов коротко кивнул.

– Вот теперь уже что‑то похожее на командира отделения.

Сказал он это без похвалы. Просто как факт. Но мне почему‑то стало стыдно за свою неопытность.

Солнце село быстро. Горы сначала стали рыжими, потом серыми, потом почти чёрными. Холод подкрался сразу, будто всё это время сидел рядом и ждал команды. Пост притих окончательно. Даже разговоры смолкли.

Последний чай снова кипятили на взрывчатке. Чёрный дым потянуло в сторону гребня, запах ударил в нос, но теперь я уже не морщился. Пил маленькими глотками, грея пальцы о кружку, и смотрел, как Нечаев расставляет своих по местам на ночь.

Перед выходом Морозов собрал нас в сангаре. Говорил тихо:

– Порядок движения помните. Сапёры впереди до коридора. За ними Бойко, Чернов. Дальше Быков, первое отделение, потом я и Серёгин с Лобановым, потом остальные. Замыкание – Вебер и Айбатов. Старший головного дозора – Быков, тылового – Джалдыгулов. Вопросы?

Вопросов не было. Подошёл Нечаев, пожал Морозову руку.

– Ну давайте мужики, ни пуха!

– Пошел к чёрту – С готовностью отозвался старлей.

Потом Морозов поднял руку. Все замолчали. На посту сразу стало слышно только ветер, шорох брезента и далёкое, почти нереальное журчание реки где‑то внизу.

– Пошли, – сказал Морозов.

И группа один за другим начала растворяться в темноте, спускаясь с каменного поста в сторону Маравары.

Первыми ушли сапёры. Пандюк двигался медленно, почти бесшумно, щуп держал низко, как продолжение руки. Я уже знал, что миноискатель в этих горах, на дальние выходы саперы почти никогда не брали. Батареи быстро садились, сам он был тяжёлым, а используемые духами мины итальянского производства были пластиковыми и миноискатель их просто «не видел».

За саперами скользнули Бойко и Чернов. Потом Быков. Дальше группа потянулась тонкой тёмной ниткой. Я шёл ближе к середине, рядом с Лобановым. ПКМ висел на груди. РД тянул плечи назад. В темноте каждый шаг приходилось ставить осторожно, нащупывая подошвой камень, прежде чем перенести вес.

Сразу стало понятно: днём смотреть маршрут в бинокль и идти по нему ночью – это две разные науки. Там, сверху, всё казалось понятным. Вот складка. Вот ребро. Вот тёмная полоса кустарника. А сейчас перед глазами была только спина, идущего впереди, чёрные камни под ногами и небо, в котором звёзды висели так низко, будто их можно было задеть рукой.

Никто не разговаривал. Только иногда впереди подавали знак остановится, и вся цепочка замирала. Передний остановился – остановились все.

Спуск шёл по той самой тёмной складке, которую я днём едва разглядел. Ночью она стала похожа на чёрный провал. С одной стороны склон уходил вниз, с другой торчали каменные зубья. Сапёры впереди проверяли каждый подозрительный участок, и от этого движение получалось рваным: пять шагов – стоп, ещё десять – снова стоп.

Я быстро вспотел под бушлатом, хотя воздух был холодный. Пот стекал по спине, потом его тут же выстуживало ветром. Пальцы на рукоятке пулемёта деревенели. Дышать приходилось через нос, коротко, чтобы не пыхтеть как паровоз.

Где‑то впереди Морозов поднял руку. Сигнал дошёл до нас через цепочку. Все присели. Я опустился за камень, поставил ПКМ на колени и поднял голову. Внизу, далеко под нами, темнела долина. Где‑то там были кишлаки. Их почти не видно, только в одном месте на секунду мелькнул крошечный огонёк и тут же пропал. Может, кто‑то вышел из дома с лампой. Может, дверь открыли. А может, мне показалось. Через минуту цепочка снова пошла.

Спуск оказался хуже подъёма. На подъёме ты хотя видишь за что цепляться, куда идти. А на спуске гора всё время пытается скинуть тебя вниз. Камень уходит из‑под ноги, сыпуха шуршит, РД толкает в спину, и каждый раз кажется, что сейчас поедешь вместе со всем своим хозяйством до самой Маравары.

К контрольной точке перед каменным коридором добрались, как мне показалось, через вечность. На самом деле, наверное, прошёл всего час или чуть больше, но время снова растянулось. Мы остановились в небольшой чёрной ложбине, закрытой с трёх сторон камнями. Сапёры ушли вперёд.

Пандюк с напарником исчезли в темноте почти сразу. Видно было только, как на мгновение шевельнулась тень, и всё. Дальше – тишина.

Морозов подполз к нам.

– Серёгин.

– Я.

– Нормально всё?

– Так точно.

Он задержался на секунду.

– Где светлый зуб?

Я поднял руку и показал направление.

– Там. Чуть правее седловины.

Морозов ничего не сказал, только хлопнул меня по плечу и пополз дальше. Я остался стоять, направив ствол ПКМ в сторону коридора. Вот теперь стало по‑настоящему тихо. Даже ветер будто ушёл выше, на гребень. Только внизу, в темноте, едва слышно шумела вода.

Я пытался представить, как сапёры сейчас ползут по этому каменному коридору. Щуп в землю. Пальцами под камень. Проволока? Растяжка? Мина? Снова щуп. Снова пальцы. И вдруг очень ясно понял, почему Нечаев орал на них утром. Потому что за них переживал, потому что от этих двух грязных, небритых, молодых сапёров сейчас зависело, дойдёт ли группа до места назначения или останемся здесь, окровавленными ошметками мяса, разбросанными по склону.

Минут через двадцать из темноты вернулся напарник Пандюка. Он возник перед Морозовым бесшумно, как привидение, и прошептал:

– Чисто до середины. Дальше подозрение. Пандюк смотрит.

Морозов только кивнул.

Прошло ещё, наверное, минут десять, прежде чем впереди два раза тихо щёлкнул камень. Условный сигнал. Морозов поднял руку:

– Пошли. По одному. След в след. Держать дистанцию.

Каменный коридор оказался именно таким, как описывал Нечаев. Узкий проход между скальными зубами. Слева темнота проваливалась вниз так глубоко, что лучше было туда не смотреть. Справа склон осыпался мелким камнем. Дорожка – если это вообще можно было назвать дорожкой – шириной на одну ступню.

Пандюк лежал у середины прохода на животе и показывал рукой, куда ставить ноги.

– Сюда. Потом сюда. Камень не трогать. Здесь перешагнуть.

Я шёл, задержав дыхание. ПКМ тянул вперёд. Короб мешал видеть ноги. Я чуть повернул корпус боком, чтобы пройти между камнями, и в этот момент приклад тихо стукнул о выступ.

Звук был слабый. Днём я бы его даже не услышал. Но ночью он показался ударом молота по рельсу. Я замер. Пандюк поднял на меня глаза и одними губами произнёс такое, что Нечаев бы прослезился от гордости за подчиненного. Я осторожно протиснулся дальше.

За коридором группа снова собралась в тени склона. Никто не ругался. Даже Морозов. Но когда я поравнялся с ним, он наклонился к самому уху и прошептал:

– Ещё раз звякнешь – будешь пулемет в зубах нести.

– Понял, – так же тихо ответил я.

И, что самое обидное, он был прав.

Сапёры дошли с нами до последнего безопасного камня, передали Морозову направление обхода и начали уходить обратно. Пандюк на прощание ткнул пальцем в темноту:

– Дальше склон чистым не считаю. Смотрите под ноги. Особенно у сухого русла.

– Принял, – сказал Морозов.

Сапёры исчезли назад в коридоре. Теперь мы остались сами. Без поста за спиной, без Нечаева, без проверенной тропы. Только группа спецназовцев, ночь и горы.

Морозов поднял руку, выждал, пока все подтянутся, и показал вперёд. Цепочка снова потянулась вдоль склона, уже в сторону зелёнки и темнеющего внизу Даридама.

Глава 10

Только к рассвету группа добралась до горного массива Сахрой. Дорога выдалась тяжёлая. Из‑за движения по склону, мы шли странным полубоком, от чего ноги болели просто зверски. Под ботинками мерзлая сыпуха и заледенелая трава, скользкие, местами покрытые льдом камни. Это вообще не походило на тот Афганистан, про который писали в книгах или показывали в кино. Там была изматывающая жара, а тут лютый холод. Пока идешь вроде тепло, даже потеешь, но стоит только остановится, как тело мгновенно остывает, и тебя начинает бить такой озноб, что зубы на зуб не попадает. К тому же и дышать было тяжело, из‑за высокогорья. Легкие горели огнем, сердце бешено стучало от запредельных нагрузок, в добавок ко всему у меня снова разболелись ребра.

Ночью температура в горах упала по моим ощущениям градусов до минус двадцати. Над группой висел густой белый пар, который ещё больше затруднял движение. Как в тумане идешь. Воротники бушлатов, шапки и усы старослужащих вначале покрылись инеем, а потому схватились ледяной коркой. Ремни оружия, лямки РД и разгрузок стали жесткими, а соприкосновение с голым металлом вызывало прямо‑таки физическую боль. Мне казалось, что я несу на плече не пулемет, а глыбу льда.

Но мы дошли, и я дошел. Как робот, включенный на автопилот, на чистом упрямстве.

Сахрой оказался не голым каменным хребтом, как я почему‑то представлял, а тёмным горным массивом, покрытым смешанным лесом и кустарником. Хвойные деревья тут стояли вперемежку с вечнозеленым горным дубом и дикой оливой. Снизу, из предрассветной синевы, он выглядел чёрной зубчатой стеной.

Морозов остановил группу уже в лесу, в небольшой ложбине, закрытой с трёх сторон камнем и деревьями. Место было удобное: сверху нас не видно, снизу тоже, а если кто пойдёт по склону – услышать можно заранее. К тому же ложбина была пригодна для круговой обороны, и из неё можно было отойти как минимум в два направления, если вдруг завяжется бой.

– Всё, дневка здесь, – прошептал старлей. – Вечером уходим дальше.

Никакого блиндажа, никакой нормальной стоянки тут естественно не было. Просто кусок леса между камнями. Но после ночного перехода это место показалось почти курортом. Я сел под сосной, прислонился спиной к стволу и только тогда понял, как устал. Ноги гудели, плечи болели от РД, поясницу ломило от пулемёта.

– Не сиди Серый. Околеешь. – Прошептал мне на ухо Равиль, толкнув в плечо. – Переодевайся.

Только тут я обратил внимание, что почти все члены группы скидывают с себя снаряжение и верхнюю одежду. Опытные бойцы шустро доставали из РД запасные утепленные тельняшки, портянки и носки. Синие от холода, дрожа на ветру, они быстро переодевались в сухое.

Меня уже тоже трясло от мороза, и перспектива оголятся в зимнем лесу меня никак не прельщала, но я покорно стал повторять за остальными. Когда я разделся, и мою кожу обжог ледяной ветер, я едва не застонал. Глянув на себя мельком, я даже испугался. Тело не было похоже на человеческое. Синяя, гусиная кожа, покрытая пупырышками. То ли оживший зомби, то ли инопланетянин из фильма Аватар, но никак не человек.

Трясшимися руками я поспешил одеться. Сухая тельняшка, олимпийка, куртка афганки, бушлат. Казалось я только один слой одежды поменял, тот который прилегал непосредственно к телу, но вскоре я почувствовал разницу. Я стал согреваться.

– На. – Равиль протянул мне маленький сверток – Надевай.

У меня в руках оказались две пары носок. Сухие и чистые, хотя и не новые. Одни хбшные, вторые шерстяные.

– А ты? – В этих условиях подарок был просто бесценен. – Я не могу взять…

– Надевай я сказал! – Зло прошептал мне на ухо татарин – У меня ещё есть, не переживай. А вообще это мой косяк, что ты теплые носки не взял, я же твой РД проверял…

– Благодарю! – Совершенно искренне поблагодарил я гранатометчика – От души брат!

Чтобы не демаскировать дневку, никто своё мокрое нательное бельё естественно развешивать для сушки не стал. Всё лишнее, всё что не нужно было прямо сейчас, или что могло быть заметно издалека, тут же снова убиралась в РД или разгрузки.

Закончив с переодеваниями, все шустро взялись за дело. Богдан, забрав у парней МОНки, выполз на только что пройденную нами тропу и заминировал её, потом тот же трюк проделал в тех местах, на которые указал ему Морозов. В это время остальные бойцы тоже не бездельничали. Двое заняли позиции выше по склону, один взял под наблюдение просвет между деревьями. Равиль и Муса шустро вскрывали сухпай, другие готовили место для сна. Морозов и Быков о чем‑то шепотом совещались. И только я толком не знал, что делать.

Нет, знать то я знал, нас учили в Чирчике, и даже больше того, мы много раз дневки и ночевки на учебных выходах устаревали. Но там мы делали это летом, а вот что делать в горах зимой, практически с голой жопой? Мы ведь набрали с собой столько БК, что даже спальные мешки с собой не взяли для снижения веса. И костер разводить нельзя…

Наблюдая за парнями, вскоре я понял, как нам придется спать. На набившуюся в ложбину сухую хвою и листву бойцы группы клали свернутую вдвое плащ‑палатку, и чтобы согреться, спать предполагалось парами, плотно прижавшись друг к другу спинами и укрываясь другой плащ‑палаткой, одной на двоих. Я ничуть не удивился, когда в «напарники» мне достался Равиль.

– Чего кривишься? – буркнул он, заметив мою кислую физиономию. – Не девка, приставать не буду. Ложись давай, пока тепло из тебя совсем не вышло.

– Никогда в жизни с мужиками вместе не спал и вот на тебе. Пришла беда откуда не ждали. – Грустно пробормотал я. – Во жизнь… Куда я качусь?

Мы быстро соорудили себе лежку. Легли спина к спине, как и остальные. Укрылись с головой.

Теплее не стало. Наоборот, обледенелая земля даже через слой лесной подстилки и сложенный вдвое брезент казалось начала тянуть из меня тепло. Лежать было не удобно. Под боком чувствовались корни, ноги сводило от усталости, ребра ныло при каждом вдохе.

От Равиля тянуло потом, оружейной смазкой и ещё каким‑то вечным армейским запахом мокрой шерсти. Но уже через пару минут его спина стала источником самого драгоценного на свете – человеческого тепла. Моё собственное тепло тоже перестало уходить в землю. Под плащ‑палаткой быстро образовался спертый, сырой, но всё же тёплый воздух. Меня ещё потряхивало остаточным ознобом, но дрожь постепенно ушла.

– Спи, – шепнул Равиль. – До обеда тебя не тронут.

– А ты?

– У меня через два часа смена.

Я хотел ещё что‑то сказать, но не успел. Организм просто выключился.

Проснулся я резко, как от удара. Секунду вообще не понимал, где нахожусь. Перед глазами серое полотно плащ‑палатки, в носу запах сырости и хвои, рядом чужая спина. Рука машинально дёрнулась к пулемёту, и только когда пальцы наткнулись на холодный металл ПКМ, память вернулась.

Афганистан. Горы. Сахрой. Дневка. Под плащ‑палаткой было тепло. Видимо, солнце поднялось, воздух вокруг прогрелся. Равиля рядом уже не было, на его месте лежал Богдан.

Кто‑то осторожно тронул меня за ботинок.

– Серёгин. Вылазь.

Это был Быков. Я выполз наружу, морщась от боли в затекшем боку. Судя по свету, день уже перевалил далеко за утро. Сквозь кроны сосен пробивались бледные полосы солнца, но в самой ложбине всё равно держалась сырая тень.

– Согрелся? – тихо спросил Быков.

– Вроде да.

– Отлично. Тогда твоя очередь дежурить.

Я поднялся, поднял воротник бушлата, закинул ПКМ на плечо и пошёл за ним вверх по склону. Пост оказался метрах в тридцати выше дневки, за двумя кривыми соснами и россыпью камней. Отсюда просматривалась узкая звериная тропа и часть нижнего склона. Рядом лежал Муса, укрывшись маскхалатом.

– Принимай хозяйство, – прошептал он. – Час сидишь здесь. Глаза вниз и влево. Вверх не таращься, там наши мины.

Я лёг рядом, устроил ПКМ между камней. Муса ткнул пальцем:

– Вон та сосна – левый ориентир. Вон сухой пень – правый. Всё что между ними, твое. Если кто идёт – сначала знак вниз. Без стрельбы, пока не будет команды.

– Понял.

– И не курить, само собой.

– Да понял я.

Муса сполз вниз, оставив меня одного. Вот тут я впервые за день смог спокойно осмотреться.

Сахрой при свете выглядел совсем иначе, чем на рассвете. Ночью это была чёрная стена, а сейчас – дикий, красивый и одновременно мрачный лесной склон. Сосны, кривые дубки, бурые кусты, камни, поросшие жёлтым лишайником. Ни одного ровного места. Всё либо вверх, либо вниз.

Воздух был прозрачный до звона. Где‑то далеко, сквозь деревья, синели соседние хребты, а ещё дальше белели снежные шапки. И при этом холод всё равно держался такой, что стоило перестать двигаться – сразу начинали мерзнуть пальцы ног.

Лежать на посту сначала показалось даже приятно. Никто не трясёт, не надо карабкаться по склону, можно просто лежать и смотреть. Только очень быстро эта приятность сменилась другим чувством – сонливой тупостью. После нескольких часов сна тело решило, что ему мало, и начало требовать продолжения. Веки тяжелели.

Я пару раз едва не клюнул носом. Приходилось стискивать зубы, шевелить пальцами, медленно вести взгляд по сектору: сосна, куст, пень, камень, тропа… потом обратно. Ни черта не происходило. Лес шумел сам по себе. Иногда ветер качал ветки. Раз сорвалась сверху шишка и скакнула по камням, заставив меня вскинуть пулемёт. Потом откуда‑то из чащи выпорхнула мелкая серая птица. Всё.

Через какое‑то время наверх поднялся Морозов. Он подполз тихо, как будто из земли вырос.

– Не спишь?

– Никак нет.

Он коротко усмехнулся, глянув на мою заспанную рожу.

– Ладно, верю. Смотри сюда.

Старлей лёг рядом, достал карту, и положил её перед собой:

– Выдвигаемся к месту засады в семнадцать ноль‑ноль. Идти ещё несколько часов. До темноты должны выйти в район сухого русла, после полной темноты занять позиции. Не позднее двадцати одного ноль‑ноль мы должны уже быть готовы. – Он перевёл взгляд на меня – На маршруте больше привалов не будет.

– Понял, – Кивнул я головой, не отрывая взгляда от тропы.

– Ночью ты держался не плохо, но сейчас будет труднее. Справишься?

– Так точно.

– Хорошо.

Он свернул карту и бесшумно сполз вниз. Я остался на посту, глядя на тихий зимний лес Сахроя, и вдруг почувствовал странную вещь. После сна, после тепла, после этих нескольких часов тишины тело будто ожило. Усталость никуда не делась, ребра так же ныло, ноги так же болели, но в голове снова появилась ясность. А значит, вечером нас ждала вторая серия этого горного удовольствия.

Дневка прошла без происшествий. Никто не вышел на нашу тропу, никто не полез по склону. Даже птицы, и те к вечеру будто притихли. Лес постепенно темнел, холод опять начинал забираться под одежду.

Сигнал на подъём прошёл без единого слова. Просто Морозов повертел пальцем над головой и один за другим бойцы начали вылезать из‑под плащ‑палаток, натягивать ремни, проверять оружие. Сонные лица сразу становились собранными. Никто не потягивался, не зевал вслух, не матерился. Только тихий шорох брезента, щелчки застёжек, приглушённый скрип ремней.

Я тоже поднялся, чувствуя, как тело сопротивляется каждому движению. Стоило встать – сразу отозвались ноги. Казалось, их за день не отпустило, а наоборот, кто‑то во время сна успел налить в мышцы свинца. Рёбра напомнили о себе тупой болью, но терпимо. Главное – дышать мог.

Я тихо проверил короб на ПКМ и запасной, который лежал в РД. Тряпка, которой я обмотал железо, была на месте. Лента не звенела. Фляга полная не до конца, но жить можно.

Морозов прошёл по ложбине, проверяя всех глазами. Не лез в каждый ранец, не устраивал показухи, но взгляд у него цеплял всё: неплотно застёгнутый клапан, торчащий ремешок, плохо уложенную плащ‑палатку.

– Следы убрать, – прошептал он. – Лишнего не оставлять.

Ложбина за несколько минут снова стала пустой. Хвоя, где мы лежали, была расправлена ногами, примятая трава забросана листьями, места лежек замаскированы. Даже если кто‑то потом случайно пройдёт рядом, не сразу поймёт, что здесь целый день сидела вооружённая группа. Богдан вернулся последним, снимал МОНки и растяжки. Ровно в семнадцать ноль‑ноль группа тронулась дальше.

Сумерки в лесу оказались обманчивыми. Вроде ещё не ночь, а под деревьями уже темно. Снега не было, но земля местами белела инеем. Сухая хвоя пружинила под ногами, корни цепляли подошвы, кустарник хватал за рукава и ремни. Идти приходилось медленно.

Впереди снова шли головные. За ними Морозов. Я как и прежде держался ближе к середине, стараясь не терять из виду спину Лобанова. После дневного сна голова работала лучше, но тело всё равно было деревянным. Первые полчаса я просто втягивался в движение. Потом стало легче. Мышцы вспомнили, что от них хотят, дыхание выровнялось, и холод уже не так кусал.

Лес постепенно редел. Сосны становились ниже, между ними чаще попадались каменные россыпи и кусты дикой оливы. Склон снова пошёл боком, и мы опять начали двигаться тем самым проклятым полушагом, от которого ноги выворачивало в коленях.

Иногда Морозов останавливал группу. Тогда все сразу приседали или ложились за ближайшие камни. Никаких разговоров. Только жесты. Вперёд. Стой. Пригнуться. Дистанцию. Обойти.

Где‑то через час вышли к первому ориентиру – сухому ручью, который сверху выглядел как светлая рваная полоса между кустами. Воды там не было, только гладкие холодные камни и ледяная корка в тенях. Пересекали по одному, прикрывая друг друга.