Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 41 страниц)

Широкий без замаха дал мне леща. Не сильно, но обидно, как хозяин собаке.

– Ты, Серый, одну вещь не врубаешь, – сказал он. – Не все, сразу в бега идут. Некоторые умнее. Приныкались. Пересидели. А когда всё улеглось, свалили. Да и то, что тебя мусора ищут, только против тебя говорит. Легавые почти никогда зря волну не гонят. Был бы ни при делах, да ещё и с алиби, от ментов бы не тарился.

Молодой закивал.

– Ага. Мы пробили за тебя, ты всегда был такой… с хитрецой. Не самый шумный. Не самый тупой. Такой как раз и мог.

Я смотрел на них и понимал, что всё хуже, чем казалось. Не просто нашли. Не просто приехали бить. Они приехали сюда уже с готовым ответом. Им нужен был не разговор, а подтверждение. Признание. Или место, где, по их мнению, закопано золото и деньги.

– Я Сяве отказал, – сказал я. – Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?

Жилистый пожал плечами.

– Всё понятно. Только это тебе не помогает.

– Почему?

– Потому что общак всё равно исчез, – сказал он. – И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты – самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.

Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.

– Хватит уже, – услышал я будто издалека голос жилистого. – Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.

Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.

– Сиди, думай, – сказал широкий. – До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь – начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.

Молодой захохотал.

– Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.

Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.

Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:

– Сильно тебя?

Он не сразу ответил.

– Нормально, – выдавил наконец. – Живой пока.

Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:

– Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил.

– Что там? – спросил широкий.

– Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.

– Ну так выставляй, – сказал широкий. – Чего стоишь?

Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.

Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:

– Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.

– А ты думал, он тут на кувшинках жил? – отозвался широкий. – Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.

Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.

– … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…

– … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…

Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже – сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.

– … сам цинканул?

– … не, он аккуратно скинул, через людей… сам не светился… ссытся палкан с нами на прямую базарить, но жадный, долю хочет…

Дальше заглушил смех молодого.

У меня внутри стало пусто. Как будто душу вынули. Значит, Ильич. Сдал. Спокойный, взрослый, со связями. Если захотел – мог узнать про дело всё. Про то, сколько денег у ворья стырили. Его знакомый в больших чинах в милиции, через него и узнал. И хоть воры заяву по поводу кражи не писали конечно, но опера наверняка уже знают, про пропажу общака. Стукачей среди этой шушары много. Да и не знал кроме него с Лёхой никто про этот остров…

Я сидел и вспоминал, как он тогда смотрел мне в глаза и говорил: «Жди. Я вернусь с новостями». Вернулся. Только не так, как я думал.

Старик рядом тихо сказал:

– Кто-то знакомый заложил?

Я не ответил сразу.

– Похоже, да, – выдавил я из себя наконец. – А я ему когда-то жизнь спас…

Он помолчал, потом хрипло усмехнулся разбитым ртом.

– Люди хуже, чем зверье в лесу. За тридцать серебряников мать родную продадут. Привыкай паря.

Я кивнул. С этим было трудно спорить.

Под навесом тем временем уже хорошо разогрелись. Голоса стали громче. Молодой что-то рассказывал, ржал сам с со своих шуток. Широкий жрал, шумно чавкая. Жилистый пил меньше, слушал больше. Этот был самый опасный. Не потому, что с ружьём. А потому, что умный.

– Утром, – донеслось от него, – ещё раз его качнём. За ночь созреет. Если не поплывёт – деда при нем кончим, всё равно старого в живых оставлять нельзя. Серый щегол ещё, труп увидит, на коленях умолять будет его в живых оставить, и сам нам общак в зубах принесет.

– Да он и так, по-моему, уже сдулся, – сказал молодой.

– Не-а, – ответил широкий. – Этот ещё держится. Такие с виду помятые, а внутри упёртые. Его ломать надо по полной.

Я слушал это и окончательно понимал: до утра они меня не убьют. Но утром – запросто. И егерю тоже не жить. Пьяные, сытые, уверенные, что у них всё под контролем.

Я шевельнул связанными руками. Верёвка сидела плотно. На старике тоже. У него шансов почти не было. У меня, если честно, тоже. Но сидеть и ждать, пока они допьют мою водку, дожрут мои припасы, а потом начнут меня резать, я не собирался.

Я закрыл глаза на секунду, стараясь не думать ни про Ильича, ни про Сяву, ни про то, какой же я был дурак. Оставалось одно. Дожить до темноты. Или до их полной потери осторожности. А там уже смотреть. Потому что, если я ничего не придумаю, утром меня действительно не станет.

Глава 17

Я сидел, прислонившись спиной к стволу, и понемногу проверял себя по частям. Нос забит кровью, губа разбита, под левым глазом наливалась тяжёлая тупая боль. Рёбра, кажется, целы, хоть один бок и простреливало при каждом вдохе. Руки затянуты за спиной крепко, на совесть. Не просто связали, а ещё и дёрнули пару раз, чтоб верёвка села глубже. Пальцы онемели, но пока слушались.

Старик рядом сидел, боком. Дышал с присвистом, но ровно. Не умирал. И это уже было хорошо.

Я тихо сказал:

– Слушай, отец… тебя как зовут?

Он молчал с полминуты, будто решал, есть ли вообще смысл знакомиться в таком положении. Потом ответил:

– Роман Лукич.

– Сергей.

– Да я уж понял, – хмыкнул он и тут же скривился от боли.

Мы опять ненадолго замолчали. Под навесом звякнула кружка, молодой заржал, как жеребец.

– Ты местный? – спросил я.

– Не то чтобы местный… – тихо ответил он. – Егерь я. По заповеднику. Озёра, протоки, острова – это моё. Уже лет двадцать. До этого в лесничестве был. А до того… до того много где был.

Он говорил негромко, с хрипотцой. Старый, но голос ещё крепкий. Не из тех дедов, что только возле печки сидеть умеют. В таком, даже побитом, ещё чувствовался стержень.

– Искать тебя будут? – спросил я.

– Не скоро, – сказал он. – Я и раньше по неделе на дальних озёрах пропадал. Тут народ привычный. Жена покойница уже не ждёт, дети в городе, у них своя жизнь. На кордоне подумают: ушёл по обходу, задержался. День, два, а то и три никто даже не дёрнется. Потом, может искать начнут.

– Хреново.

– А то ты сам не понял.

Я кивнул, хоть он этого и не видел.

– Как они тебя взяли?

Роман Лукич сплюнул кровь в траву, помолчал.

– На берегу у ближнего озера. Я там сети браконьерские снимал. Смотрю – машина чужая. Трое. Думал – обычные рыбаки, не туда заехали, таблички не увидели. Сейчас, думаю, пошумим, погоняю, и уедут они… А они ствол показали и сразу без разговоров в лодку. Сначала про остров спрашивали. Не про твой именно, а вообще – где можно человека спрятать так, чтоб не нашли. Потом уже местность начали описывать. Подмытый берег, сухая ива, плёс, узкая протока. Я понял, что знают они немало. Не пальцем в небо тычут.

– И ты вспомнил?

– Да не сразу. Тут таких мест полно. Но они меня полдня по воде таскали. Я им одно, другое показывал – всё не то. Потом уже сошлось. Я ещё был уверен, что на острове пусто. Думал, если и был кто, давно ушёл. Тут же никто не живёт, кроме птицы да комара. А вышло – ты.

Он повернул ко мне разбитое лицо.

– Прости, парень. Я не тебя им сдавал. Я место вспоминал. Думал, никого там нет.

– Да ладно, – сказал я. – Ты не при делах отец. Они б и без тебя, может, нашли бы. Или другого кого-нибудь притащили.

– Нашли бы не скоро, если вообще бы нашли – упрямо сказал он. – А я вывел. Значит, на мне тоже вина.

– Не выдумывай.

– Это ты не выдумывай, – буркнул он. – Я в войну такое уже видел. Там тоже всё начиналось с мелочи. «Не я выдал, я просто дорогу показал». «Не я стрелял, я только перевёл». «Не я сжёг, я просто приказ передал». А потом полдеревни в земле, и попробуй разберись, кто конкретно виноват.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Воевал?

Он помолчал, будто выбирая, сколько говорить.

– Воевал, – сказал наконец. – В Великую Отечественную. Сорок пятый застал. До самого конца дошёл. Потом ещё год служил, недобитков по лесам вылавливали. Мне семнадцати тогда было. Приписал себе год, боялся повоевать не успеть. Как и многие.

Под навесом снова захохотали. Паха что-то громко рассказывал про зону, молодой визжал от смеха. Некоторое время мы слушали, как под навесом трещит огонь и звякает посуда. Потом я спросил:

– Руки сильно пережали?

– Терпимо.

– Пошевелить можешь?

– Пальцами – да. Кистью – почти нет.

– Ноги?

– Тоже связаны, но не так туго. Они, видать, решили, что старик далеко не убежит.

Я ничего не ответил. Чего там старик, я и сам никуда не убегу, куда тут бежать? Вода кругом… Я снова попробовал верёвку. Медленно, без рывков, чтобы со стороны казалось, будто просто устраиваюсь поудобнее. Узел был не на самих кистях, а чуть выше, ближе к запястьям. Это плохо. Был бы на кистях – можно было бы попробовать сыграть руками, стянуть. А так захлёст широкий, с натягом.

Под ивой торчал обломанный сучок. Невысоко, примерно на уровне моего локтя, если чуть сдвинуться назад. Я осторожно пошевелился, делая вид, что пытаюсь устроить побитый бок поудобнее. Верёвка тут же впилась сильнее. Ладно. Не сейчас.

– Лукич, – тихо сказал я. – Видишь что-нибудь острое рядом?

Он чуть повернул голову, осмотрел землю.

– Слева от тебя корень торчит. Но до него руками не дотянешься. Сзади на иве кора содрана, там древесина жёсткая… если тереть долго, может, и возьмёт.

– Ясно.

Он помолчал, потом добавил:

– Только не сейчас. Тот с ружьём сюда поглядывает. Он не пьянеет почти.

Я и сам это видел. Молодой уже разогрелся, Паха тоже. Этих к утру можно будет в узел завязать, если повезёт, и они продолжат в том же духе. А вот жилистый – другой. Пил понемногу, закусывал, больше молчал. Такой, даже поддатый, не расслабляется. Только вот рассчитывать на то, что все кроме него перепьются и заснут – глупо. Бутылка водки у меня была всего одна…

– Самый опасный – этот, да? – спросил я старика, чтобы просто подтвердить свои мысли.

– С ружьём? – кивнул Роман Лукич. – Самый. Здоровый – мясо. Молодой – гнида трусливая. А этот думает. Таких я не люблю.

– Я тоже.

– Если что получиться, первым бей его.

– Да я бы с радостью. Только руки сперва отрастить надо новые.

Старик снова усмехнулся. Нормальный был дед. Крепкий.

Ночь медленно густела. Над водой легла та самая сырость, от которой летом вроде и не холодно, а всё равно пробирает. Комары после заката ожили с новой силой. Нам со стариком от них доставалось по полной. Бандиты тоже матерились, хлопали себя по шеям и ушам, но пить не переставали. Молодой уже сидел развалившись, босой, с закатанными штанами, и что-то увлечённо ковырял ножом в столешнице из моего лодочного паруса. Сука… Паха жрал уже вторую тушёнку прямо из банки, не стесняясь. Жилистый курил и иногда поглядывал на нас.

Я опустил голову, будто совсем скис, а сам продолжал считать. Их трое. Один с ружьём. У молодого нож. У Пахи, скорее всего, тоже. Лодка егеря стоит у берега носом к острову. Мотор, наверное, поднят, чтобы винт не задеть о меляк. Если добежать и столкнуть, завести быстро… есть шанс, что в темноте не попадут, если стрелять будут. Но добежать ещё надо. И старика не бросишь. Да и сам со связанными ногами много не набегаешь. Нет, наскоком не выйдет.

Тогда второй вариант: ждать, пока двое отрубятся, а третий расслабится. Освободить руки. Потом Лукича. Потом уже смотреть по обстановке. Тихо снять жилистого? А как, чем? С моими-то руками после верёвки…

Я начал медленно, почти незаметно, елозить запястьями. Не дёргать, а именно работать. Вперёд-назад, по миллиметру. Кожа сразу загорелась огнём. Верёвка была не новая, жёсткая, в каких-то колючих волокнах. Такие не скользят. Через минуту я уже почувствовал, как по кистям потекло что-то тёплое. Кровь. Ну и ладно, если даже кровью истеку, всё лучше, чем под пытками корчиться.

– Не елозь так сильно, – тихо сказал Роман Лукич, будто читая мои мысли. – Руки сотрёшь до мяса, потом толку не будет. Терпи. Ищи слабину.

– Сам знаю, – шепнул я.

– А я всё равно скажу. Молодой был – тоже всё знал, никого не слушал, а надо было бы иногда прислушиваться.

Я криво усмехнулся и продолжил. Под навесом снова заговорили громче.

– … он же не за спасибо. Он долю хочет, сука. Неужто Карась выделит?

– Твое дело маленькое, – лениво отозвался Паха. – Сказали – будет ему за услугу, значит, будет. Не с нашего кармана.

– … так с херали? Кинуть же можно, не вор он, погоны носит, всё по понятиям…

– Завались. Не твоего ума дела, решения положенца обсуждать – бросил жилистый, и молодой сразу притих.

Вот так. Этот держал их не только стволом. Авторитетом тоже. Главный он среди них. Наверняка какой-то приближенный к местному вору в законе, который город держит. Наверняка стремяга или даже смотрящий за каким ни будь районом города. Скорее всего, как раз за тем, где ювелира на нож посадили. Я кажется даже раньше помнил его погоняло, хотя мы нашей кодлой с ворами не особо-то общались тогда, не доросли…

Я откинул голову к стволу и на секунду прикрыл глаза. Перед глазами сразу встал Ильич. Его спокойная морда. Манера говорить неторопливо, будто всё уже давно просчитано. Неприятно было даже не то, что он, похоже, сдал меня. Неприятно было, что я сам так легко ему поверил. Потому что устал, потому что хотелось хоть кому-то довериться, хоть на минуту перестать жить как дикий зверь в норе. Ну вот и перестал. Теперь я как зверь домашний, а точнее как баран лежу связанный на берегу.

– Ты, Лукич, если что начнётся… двигаться сможешь?

– Смогу, – ответил он после короткой паузы. – Не как в молодости, но смогу. Ноги и руки у меня целые. Рёбра, вроде, тоже. По башке дали хорошо, это да. Но не до смерти.

– Мотор быстро завести сможешь?

– Смогу. Он у меня с полтычка заводиться. А лодку они не привязывали. Просто нос на берег затащили, как следует оттолкнуться, и готово.

Я кивнул. Уже лучше. Старик не сник, и сдаваться тоже не собирался. Фронтовик. А самое главное, он эти места хорошо знает, двадцать лет тут егерем работает. С ним мы точно легко даже ночью отсюда уйдем, и не заблудимся. Только бы в лодку попасть…

Я снова задвигал кистями, теперь пытаясь нащупать, где именно верёвка ложится крестом. Если поймать место, где один виток идёт поверх другого, можно потом тереть именно его. Не весь жгут, а конкретную точку. Работа долгая, нудная, но другой всё равно нет.

Минут через десять я почувствовал, что один оборот сидит чуть свободнее. Не то чтобы реально свободно – просто чуть меньше режет кожу при движении. Я аккуратно подал одну кисть вперёд, вторую назад. Есть. Чуть-чуть. Совсем кроха, но есть.

– Получается? – одними губами спросил Роман Лукич.

– Может быть.

– Не торопись.

Под навесом Паха уже клевал носом. Молодой продолжал трепаться, но слова стали вязкими. Жилистый всё ещё сидел прямо. Потом встал, потянулся и пошёл к берегу – отлить. Я сразу опустил руки и замер. Он прошёл в нескольких шагах от нас, даже не посмотрев. Постоял у воды, закурил, вернулся обратно. Походка у него была ровная. Значит, хреново. Не развезло.

Когда он сел, я снова начал работать кистями. Медленно. Терпеливо. До судороги в предплечьях. До липкой боли под кожей. Один раз показалось, что зря мучаюсь – верёвка только сильнее врезается, а толку ноль. Потом вдруг правая ладонь смогла провернуться самую малость иначе, чем раньше. Будто кость стала тоньше. Или кожа уже настолько содрана, что легче идёт. Противно, конечно, и больно. Но в моём положении это уже почти хорошая новость.

– Лукич, – шепнул я. – Кажется получается.

Он чуть повернул голову и тихо сказал:

– Только не спиши паря. Если развяжешься, полежи, отдохни. И ещё, Серёга. Если меня не получится развязать, не жди. Сам уходи.

– Ага, щас.

– Я серьёзно. Я своё уже пожил. А ты молодой, тебе ещё бегать и бегать.

– Не начинай, – буркнул я. – Не люблю такие разговоры.

– А я люблю? – ответил он. – Просто говорю, как есть.

– Как будет, так и будет.

– Ну, это уже лучше, – вздохнул старик.

Ночь окончательно опустилась на остров. Огонь под навесом стал ярче, а всё вокруг – чернее. Плеск воды, стрёкот, далёкие птичьи вскрики. И среди этого – чужие голоса, смех, звон бутылки о кружку. Мой остров, мой навес, моя лодка, мои запасы – и всё это заняли какие-то мрази, будто так и надо. От этой мысли во мне разгоралась злость.

Я снова и снова крутил кисти рук, терся об иву. Медленно. Ещё. Ещё. Чувствуя, как сдираю кожу, как течет кровь по запястьям. И в какой-то момент понял, что правая рука уже не просто трётся в петле, а реально гуляет чуть шире. Совсем ненамного. На полпальца, может. Ещё рывок, и вот кровавый кусок мяса, в который превратилась моя рука, на свободе. Сердце у меня стукнуло сильнее. Снаружи я никак этого не показал. Только тихо втянул воздух носом и прошептал, не поворачивая головы:

– Получилось.

Роман Лукич едва слышно ответил:

– Вот теперь, парень, и не вздумай сорваться раньше времени. Теперь самое трудное – дождаться момента.

Я осторожно подтянул освобождённую руку под себя и замер, пережидая боль. Она пришла сразу – резкая, злая, будто мне вместо кисти раскалённую железяку прилепили. Пальцы слушались плохо. Не рука, а чужой кусок мяса. Но шевелились. Значит, жить можно. Я несколько раз медленно сжал и разжал пальцы, разгоняя кровь. Потом совсем чуть-чуть подался боком к Роману Лукичу.

– Сейчас тебя попробую, – шепнул я.

– Не спеши, – так же тихо ответил он. – Этот глист смотрит.

Я посмотрел на навес. Точно. Паха и молодой уже лежали на траве, не подавая признаков разумной жизни, а жилистый сидел вполоборота к нам, курил и вроде бы лениво смотрел в темноту, но время от времени бросал взгляд в нашу сторону. Плохо. Если бы этот гад уснул, всё было бы куда проще.

Я осторожно придвинулся к старику и одной рукой нащупал узел. Верёвка на его руках и правда была завязана не так тщательно. Они его не боялись. Старик, мол, и так никуда не денется. Развязать было вполне возможно, если бы пальцы работали как надо. А они, сука, работали как после мясорубки.

Я ковырялся долго. Сначала вообще без толку. Узел был мокрый, затянутый, пальцы срывались. Один раз я слишком резко дёрнул, и Лукич едва слышно втянул воздух сквозь зубы.

– Извини.

– Работай, – прошептал он. – Терплю.

Я снова взялся за узел. На этот раз не пытался его распустить. Просто начал выталкивать ногтем конец верёвки из петли. Очень медленно. По волоску. Наконец что-то стронулось. Я потянул. Узел чуть ослаб. Потом ещё. И вдруг один конец вышел. Не весь, но достаточно, чтобы петля разошлась.

Роман Лукич чуть шевельнул кистями.

– Ещё, – прошептал он.

Я ослабил второй виток, потом третий. Старик осторожно вытянул руки назад, не делая резких движений. Сразу начал шевелить пальцами, разминать кисти.

– Ноги? – спросил я.

– Сам справлюсь.

Он медленно согнул колени, будто просто менял позу, и через полминуты я услышал, как тихо шуркнула верёвка по штанине. Ещё через немного времени он едва слышно выдохнул:

– Всё.

– Теперь я – прошептал я в ответ – Навались налево.

Старик послушно завалился в бок, как будто от усталости не выдержал и потерял сознание. Очень натурально у него получилось, хотя этим он и привлек к себе внимание нашего охранника. Жилистый пристально вглядывался в темноту, но всё же видимо решил, что ничего страшного не произошло, и через минуту отвел взгляд.

Теперь спина старика прикрывала мои ноги и правую руку от взгляда вора с ружьем. Не теряя времени, я занялся своими ногами. Вскоре, сорвав ногти, я их освободил.

Я ещё с минуту сидел неподвижно, опустив голову и делая вид, что тоже обессилил после побоев. На самом деле смотрел под ноги. В темноте, под самой ивой, среди корней и песка, лежало несколько мелких обломков ракушки, сучки, ком земли… и камень. Не булыжник, конечно. Так, речной окатыш размером с куриное яйцо. Но тяжёлый. Если влепить с близкого расстояния – хватит.

Я очень медленно, по миллиметру, подгрёб его к себе пяткой, потом ещё раз. Камень почти не шуршал. Роман Лукич заметил, но ничего не сказал. И правильно. Лишние слова сейчас были опаснее, чем эти трое.

Я взял камень в освобождённую руку и спрятал его под бедром. Потом чуть сгорбился, закашлялся для вида и сипло позвал:

– Слышь…

Жилистый сразу поднял голову.

– Чего?

Я выдержал паузу, как человек, который долго ломался, а теперь дозрел, но ещё боится.

– Подойди. Скажу.

Он не встал.

– Отсюда говори.

Я покачал головой.

– Не при них.

Он быстро глянул на своих.

– Они спят.

– Всё равно, – сказал я. – Я не дурак. Скажу только тебе. Если слово дашь.

Он молчал, глядя на меня так, будто пытался понять, где тут подвох. Я сидел ссутулившись, как побитая собака, руки держал так, чтобы казалось – всё ещё связаны сзади. Камень холодил ладонь.

– Какое ещё слово? – наконец спросил он.

– Что не убьёте сразу, – выдавил я. – Я место скажу. Но если вы меня всё равно потом кончите, мне какой смысл?

Он усмехнулся. Не весело. Так, одним углом рта.

– Торгуешься?

– А что мне ещё остаётся?

Он помолчал. Потом встал. Не спеша. Подошёл на несколько шагов, но не вплотную. Ружьё держал в руках, не оставил его под навесом. Умный. До конца не поверил. Я опустил голову ниже и заговорил тише, заставляя его подойти ещё.

– Короче…

Он сделал ещё шаг.

– Ну?

– Да не ори на весь остров, сказал же, только тебе скажу.

Он подошёл ещё на полшага. Теперь был достаточно близко. Я даже почувствовал запах табака и водки, хотя пил он мало.

– Говори, – сказал он тихо и жёстко.

Я начал тянуть время. Осторожно, без переигрыша. Так, как будто и правда ломаюсь, и пытаюсь выторговать себе хоть что-то.

– Тут не всё целиком… Часть я в городе заныкал… Золото на острове прикопал. Если сейчас нормально разойдёмся, я покажу. Но мне нужно знать, что ты не дашь этим двум уродам меня тут же на ремни порезать.

Он чуть склонил голову. Слушал. Уже не так настороженно, как вначале. Жадность начала работать. Видно было. Он хотел услышать конкретику. Где. Сколько. Как лежит. И чем дольше я мялся, тем сильнее его тянуло подойти ещё ближе и дожать меня.

– Не суети, – сказал он. – Если всё ровно скажешь, может, и поживёшь.

– «Может» мне не подходит, – прошептал я. – Мне слово надо. С тебя. Ты авторитет. Сдержишь слово. С твоим быком и с этим щенком я даже разговаривать не хочу. Только с тобой.

Он усмехнулся второй раз, уже увереннее. Ему это польстило. Он, видно, решил, что я раскололся окончательно и теперь ищу, кому выгоднее сдаться. А это как раз то, чего я и добивался.

– Ладно, – сказал он. – Допустим. Я тебя выслушаю. Дальше что?

– Ты завтра при своих мне слово дашь, что не убьете меня – хрипло сказал я. – А чтобы ты мне поверил, я тебе нычку на острове покажу. Вот смотри…

И он наклонился. Совсем чуть-чуть. Но достаточно.

Я ударил сразу, без замаха, снизу в висок, всей рукой, как мог. Камень глухо стукнул о кость. Жилистый дёрнулся, но не упал. Только отшатнулся и начал разворачиваться, уже поднимая ружьё.

Я рванулся на него всем телом. В этот же момент справа тяжело поднялся Роман Лукич.