Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 41 страниц)

Глава 12

Команду «подьём» дали ещё в темноте. Не как у нас раньше – с криком, суетой и матом на весь коридор, а коротко, резко, почти буднично. Дневальный рявкнул команду, вспыхнул свет, и рота встала так быстро, будто никто и не спал. Я тоже вскочил, но уже через пару секунд понял, что опять опаздываю за всеми на полшага. Пока я только натягивал сапог, остальные уже ремни поправляли, и головные уборы надевали.

Через полторы минуты мы уже стояли на плацу. Воздух был ещё прохладный, сырой, с горьким запахом пыли и камня. Над Чирчиком только начинало сереть небо, а Ерёмин уже стоял перед строем, как будто и не ложился. Посмотрел на нас своим обычным тяжёлым взглядом и сказал:

– Марш‑бросок. Полная выкладка. По отделениям. Вводные получите на маршруте.

Вот и всё объяснение. Мы побежали.

Сначала по дороге вдоль части, потом свернули на каменистую грунтовку, дальше вверх, туда, где уже начинались предгорья. Рюкзак тянул плечи, автомат бил по боку, ремни резали грудь. Темп взяли такой, что уже через первые полкилометра я понял: это не просто пробежка для галочки. Это способ посмотреть, кто сломается первым.

Лобанов бежал впереди отделения, не оглядываясь. Он вообще, похоже, был уверен, что если кто‑то сдохнет по пути, то это его личная проблема. Слева от меня тяжело дышал тот самый костлявый курсант с перебитым носом. Справа сопел какой‑то узбек из соседнего отделения, с которым мы ещё даже не успели познакомиться.

На первом подъёме двое новеньких уже начали сдавать. Один, не из нашего отделения, сбился с шага, начал хватать воздух ртом, как рыба на берегу. Второй ещё держался, но видно было – на тоненького. Никто их не подбадривал. Здесь вообще никто никого не поддерживал словами. Максимум – если надо, подхватят под локоть, чтобы не уронил темп всему строю. И то не из жалости, а чтобы не было потом проблем у всех.

Через какое‑то время пришла первая вводная.

– Засада справа! – рявкнул прапорщик, который бежал налегке сбоку.

И вся колонна, не останавливаясь, как по команде рассыпалась в стороны. Кто за валуны, кто в придорожную канаву, кто на колено, кто лёжа. Автоматы уже у всех в руках. Я тоже плюхнулся за камень, дёрнул ствол в сектор, поймал дыхание. Команды сыпались короткие, рубленые. Первый номер – наблюдение. Второй – прикрытие. Третий – связь. Четвертый – смена позиции Всё на бегу, всё в пыли, с горящими лёгкими и ватными ногами.

Потом снова подъём, снова бег. Так и шло. Бежишь – падаешь – ползёшь – стреляешь холостыми – встаёшь – тащишь на себе «раненого» – опять бежишь. Несколько раз нам меняли направление, дважды загоняли на склон, потом вниз по осыпи. На одном из спусков парень впереди неудачно поставил ногу и кубарем покатился метра три. Встал сам, весь в пыли, лицо в крови, и побежал дальше. Даже не матерился. Тут вообще быстро привыкаешь не тратить силы на красивые эмоции.

Я держался. Не знаю, как, но держался, хотя каждый шаг давался с трудом, сил не было. Просто очень не хотел показать слабость. После зоны, после всего, что уже успел пережить, было бы совсем уж позорно сломаться на глазах у этих сухих, злых курсантов, для которых я пока никто и звать меня никак. Организм орал, что хватит. Ноги наливались свинцом. Пот заливал глаза. Во рту стоял вкус железа. Но я упрямо переставлял ноги и не выпадал из строя.

Наверное, именно тогда я и втянулся по‑настоящему.

Не в смысле, что мне стало легко. Нет. Легче не стало ни капли. Просто в какой‑то момент перестал внутренне сравнивать это место со своей старой ротой. Перестал думать, что там было так, а тут иначе. Перестал мысленно возмущаться, что нас гоняют как собак. Всё. Есть вот этот маршрут, вот это отделение, вот этот темп, и твоя задача – не сдохнуть, не затупить и сделать, что скажут. А все лишние мысли только мешают.

После марш‑броска, который, казалось, длился полжизни, нас не повели отдыхать. Нас повели на занятия.

И вот так день за днём оно и продолжалось.

Интенсивность занятий не просто не ослабевали – наоборот, казалось, что с каждой неделей гайки нашего предела выносливости закручивали ещё на один оборот. Физо, огневая, тактика, топография, прыжки, горная подготовка, связь, ориентирование, действия группы в засаде и при отходе, организация наблюдения, маскировка, инженерка. Нас гоняли в классах, на стрельбище, в горах, на спортгородке, на плацу и где‑то между всем этим ещё умудрялись заставлять учить уставы, сигналы, условные обозначения и ещё кучу всего. Иногда мне казалось, что здесь сутки длиннее, чем у нормальных людей. Иначе я просто не понимал, как в одни и те же двадцать четыре часа можно впихнуть столько боли, усталости и информации.

Но человек, как ни странно, ко всему привыкает. Втянулся и я.

Постепенно начал узнавать людей в роте. Костлявого паренька с перебитым носом оказывается звали Никита Силантьев, и он отлично работал по топографии, зато плавал в радиоделе. Худой, вечно мрачный узбек из нашего взвода – Мансур Рахматуллаев – на маршах шёл как ишак: медленно, молча, но неубиваемо, зато на теории иногда тупил так, что Ерёмин от его ответов даже глаза закатывал и морщился, словно у него зуб болел. Ещё был Гриша Саевич, рыжеватый белорус с тяжёлой челюстью, который вечно выглядел, будто собирается кому‑то дать в морду, но на деле он оказался вполне нормальным парнем. Не добрым – тут добрых вообще не водилось – но спокойным и надёжным.

Со временем и ко мне привыкли. Относились без особой теплоты, но и не назил никто. В этой роте вообще всё решалось просто. Если человек тянет, не скулит, не подставляет других и не пытается выехать за чужой счёт – значит, с ним можно иметь дело. Если нет – он быстро исчезает сам. К нему тут не прикипали.

Никаких привилегий у меня, разумеется, не было и близко. Более того, первое время с меня спрашивали даже строже. Может, потому что переведённый. Может, потому что Ерёмин специально хотел посмотреть, не сломаюсь ли. Но постепенно я нагнал отставание от остального потока. Сначала по мелочи: перестал путаться в сигналах, начал без заминки выполнять нужные команды, стал быстрее ориентироваться по карте. Потом и по общему уровню подтянулся. Не отличник, конечно, но уже и не в хвосте. На тактике перестал тормозить. На маршах держал темп. На стрельбе работал крепко. Где‑то даже начал брать за счёт опыта, которого у местных пацанов просто не было. Всё‑таки улица, зона и прежняя жизнь кое‑чему учат – прежде всего быстро схватывать, видеть опасность, просчитывать грядущие неприятности на шаг вперед, и действовать на опережение, чтобы их не допустить.

Старую свою роту я за это время видел ещё пару раз. Издалека, на плацу, в столовой, однажды возле стрельбища. Уже как чужих. Мы кивнули друг другу, и всё. У них шёл финальный этап подготовки, потом выпуск, распределение, и вскоре они вообще убыли из учебки. Разъехались по частям, кто куда. Странно было на это смотреть. Казалось бы, совсем недавно я жил с этими людьми в одной казарме, жрал из одного котла кашу, бегал по одному плацу, дрался, ругался, дружил, враждовал. А теперь они уехали, и будто целый пласт жизни отрезало. Даже Макса с его вечной ухмылкой больше рядом не было. Исчезли. Растворились в армии.

И вот тогда я особенно остро почувствовал, что назад уже точно ничего не вернуть.

Ни старой роты. Ни старых отношений. Ни той короткой лафы, что мне перепала. Всё. Теперь у меня была только эта сержантская учебка, эта рота, Ерёмин, Лобанов, склоны, марш‑броски, верёвки, карты и постоянное ощущение, что ты всё время кому‑то что‑то доказываешь.

Впрочем, к этому времени меня это уже не давило. Наоборот, появилась какая‑то тупая, упрямая уверенность, что и тут я выживу. А потом случилось то, чего я точно не ожидал.

После утреннего построения, когда роту уже собирались разводить по занятиям, дежурный по части подошёл к Ерёмину, что‑то тихо сказал ему и протянул бумажку. Тот глянул, потом перевёл взгляд на строй.

– Серёгин.

– Я!

– На КПП. К тебе посетитель.

Я даже не сразу понял смысл сказанного. Какой посетитель?

– Кто? – вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык.

Ерёмин посмотрел так, что лучше бы я этого вопроса не задавал.

– Мне откуда знать? Сказано: прибыл отец. У тебя час на всё про всё. Сдать автомат с БК и бегом. По возращении доложишь.

– Есть.

Я вышел из строя, бегом добрался до оружейной комнаты, оставил оружие и направился к контрольно‑пропускному пункту, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодок.

Отец? Какой, к чёрту, отец?

Мой старик в моей прошлой жизни и трезвым‑то почти не бывал. Алкаш конченый. На сына ему было плевать всегда, кроме тех редких случаев, когда можно было стрясти с меня денег или что‑нибудь пропить из моих вещей. А уж чтобы он сам, по собственной воле, сорвался и поехал в Чирчик, в закрытую часть, повидаться со мной? Да у него на это ни желания, ни денег, ни даже мозгов бы не хватило.

Чем ближе я подходил к КПП, тем меньше мне нравилась вся эта история.

Уже у самого входа я вдруг понял, что знаю ответ. Ещё не видел человека, ещё не услышал ни слова, а внутри уже всё встало на свои места.

Это не отец. Это привет из той жизни, которую я, похоже, слишком рано решил считать законченной.

На КПП дежурный прапорщик мельком глянул в журнал, потом на меня:

– Серёгин?

– Так точно.

– Проходи. Ждёт тебя.

Я вышел в маленький дворик перед проходной и сразу увидел его. Лет сорок с небольшим. Крепкий, чисто одетый, в гражданке. Спокойный, уверенный взгляд. Ни суеты, ни смущения, ни любопытства. Стоял спокойно, курил, щурился на солнце. Увидел меня – бросил окурок, затоптал и едва заметно усмехнулся.

Лицо было незнакомое. Но порода – знакомая до боли.

Таких я в прошлой жизни повидал достаточно. Не шнырь, не бык, не шестёрка с рынка. И не сам хозяин, конечно. Но человек при серьёзных людях. Из тех, кто говорит негромко, вежливо, без мата, а потом после его слов люди или исчезают, или начинают очень быстро понимать, где их место.

Он сделал шаг навстречу.

– Ну здравствуй, Сергей.

Голос тоже был спокойный. Даже слишком. Я остановился в двух шагах от него, глядя прямо в глаза.

– Мы знакомы?

Он чуть усмехнулся.

– Заочно.

– А отец мой где?

– Не приехал, как видишь.

– Вижу.

Повисла короткая пауза. Дежурный на КПП демонстративно отвернулся, будто его это вообще не касается. Мужик оглядел меня – форму, погоны ефрейтора, планшет, сапоги – и кивнул, словно отметил что‑то про себя.

– Неплохо устроился.

– Кто ты?

– Скажем так… от общих знакомых из твоего города.

Вот теперь всё окончательно встало на место. У меня внутри будто что‑то неприятно сжалось. Не от страха даже. От злости. Потому что одно дело – помнить, что прошлое где‑то там, далеко. И совсем другое – увидеть, как оно приехало за тобой в воинскую часть, через полстраны, под видом родного отца.

– Ошиблись адресом, – сказал я сухо. – У меня с теми знакомыми дел больше нет.

Он посмотрел на меня внимательно, без усмешки.

– А вот они считают иначе.

– Это их проблемы.

– Не горячись, Сергей. Я же не ругаться приехал. Поговорить.

– Нам не о чем.

– Есть о чём.

Он сказал это всё так же тихо, но в голосе впервые прозвучала твёрдость. Не угроза ещё. Просто намёк, что человек привык, когда его дослушивают до конца. Я молчал. Он тоже выдержал паузу, потом чуть наклонил голову.

– Тебя просили передать, что про тебя не забыли. И что кое‑какие вопросы, оставшиеся дома, сами по себе никуда не делись. Люди хотят понимать, как ты дальше собираешься жить. Как проблему решать.

Вот тут уже во мне начал подниматься настоящий холод. Нашли. Сукины дети, нашли всё‑таки. Не просто отследили, куда меня призвали. Добрались до закрытой части, договорились, приехали, придумали легенду с отцом. Значит, искали плотно. Значит, вопрос для них действительно важный. И значит, отпускать меня в покое они не собирались.

Я смотрел на него и думал только об одном: как далеко тянутся руки у тех, кого я считал оставшимися в прошлом.

– Передай своим людям, – сказал я, тщательно подбирая слова, – что я теперь в армии. И живу по уставу. А проблем у меня нет, ваши же меня не касаются, я к ним отношения не имею.

Он усмехнулся краешком рта и посмотрел на меня долгим, цепким взглядом.

– Ты, Серый, не путай форму с защитой. Форма сегодня есть, завтра нет. А вопросы остаются. И у нас вопросов к тебе накопилось порядком. Основной ты наверняка знаешь, ну и выяснить бы, куда наши близкие делись, которые тебя искали.

Вот это уже была почти прямая угроза. Сказанная спокойно, без нажима, чуть ли не по‑отечески. Оттого и звучала особенно мерзко.

Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно подбирается, как перед дракой. Только драться тут было нельзя. Передо мной не курсант с плаца, которого можно вбить в землю на рукопашке. Передо мной был человек, за которым стояли другие люди. Намного опаснее.

– Ты всё сказал? – спросил я.

– Не всё. – Он достал из кармана пачку сигарет, но закуривать не стал, просто покрутил в пальцах. – Ещё просили передать, что время у тебя есть. Пока. Служи, учись. Только не вздумай теряться, когда вернёшься. Тебя найдут в любом случае, но тогда разговор уже будет другой.

Я ничего не ответил. Потому что отвечать тут было нечего. Я и так всё понял. Нашли меня не случайно. И приехали не для того, чтобы пугать ради удовольствия. Это было предупреждение. Метка. Напоминание, что даже здесь, за колючкой, в форме, под командованием Ерёмина, я всё равно не до конца вырвался из той старой жизни.

Он убрал сигареты в карман и чуть отступил.

– Ладно. Не буду тебя больше задерживать. Служи.

Потом, уже почти отвернувшись, добавил:

– И про родителей своих не забывай. Пиши, а то беспокоятся они о тебе. Пропал, ни слуху, ни духу. А им и так несладко. Люди они конечно разные бывают, иногда слабые, иногда совсем пропащие. Но кровь есть кровь.

Вот теперь я едва не усмехнулся. Красиво сказал. Почти душевно. Только я слишком хорошо знал таких «душевных» людей. Если они вдруг вспоминают про кровь, значит, хотят зацепить за что‑то внутри. Это угроза, тут и думать нечего.

Он ушёл, не оборачиваясь. За КПП его ждал «Москвич» с водителем, на ташкентских номерах. Значит подключили и местных… «Москвич» уехал, а я остался стоять во дворике КПП, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный пот, хотя солнце уже начинало припекать по‑настоящему.

Вот тебе и новая жизнь, Серый. Вот тебе и армия, которая, казалось бы, должна была отрезать всё лишнее. Выходит, хрен там. Прошлое не просто тянулось за мной следом. Оно оказалось настырнее, чем я думал. И намного ближе.

Несколько секунд я стоял на месте, потом глубоко вдохнул, выдохнул. Спокойно Серёга. Надо не торопясь всё обдумать, но сначала нужно кое‑что проверить.

Я вернулся на КПП, и подошел к прапорщику.

– Разрешите обратиться?

– Чего тебе?

– Батя мой чего‑то паспорт найти свой не может. Он у вас его случайно не забыл?

– Чего ты мне голову морочишь? – Возмутился прапорщик, но по столу всё равно пошарил – Нет у меня никакого паспорта! Я данные в журнал переписал, и отдал его обратно, пусть у себя по карманам ищет!

– А может он вам не свой паспорт дал? С ним дядя приехал, может батя случайно его паспорт вам показал?

– Я что, на тупого похож⁈ Его это был паспорт, фото, серия, номер, Серёгин Николай Ефремович – Прочитал прапорщик запись в журнале – Вон, сам смотри.

Я глянул в журнал. Да, данные отца. Номер и серию его паспорта я конечно не помнил, но фамилия, имя и отчество совпадали. И прапорщик наверняка сверил фото с лицом. Тут он прав, в спецчасти спецназа ГРУ тупых не держат.

– Виноват товарищ прапорщик – Сказал я, закрывая журнал – Наверное сам куда‑то убрал и забыл. Найдет значит. Разрешите идти?

– Вали – Прапорщик махнул рукой – Если увольнительную дадут, военный билет не забудь с собой взять, без него не выпущу. И форма чтобы в порядке была!

– Увольнительную? – Удивился я.

– Совсем вам мозги отбили. – Вздохнул дежурный по КПП – Когда родители приезжают, обычно дают увольнительную в город до отбоя. Иди к своему ротному и отпрашивайся, рапорт напишешь, и свободен на весь день. Отдохнешь хоть немного балбес. Всё, вали, задолбал.

– Благодарю.

Я вышел с КПП. В голове – ворох мыслей. Они забрали паспорт отца, или сделали поддельный, но то, что они плотно пообщались с моими не путевыми родственниками, это факт. Признаться честно, меня их судьба не особо‑то волновала. Не заслужили они заботы. Но всё равно, эти твари посмели угрожать моим родителям, а это уже перебор. По всем, так сильно уважаемым ими понятиям, это западло и беспредел.

Идти на занятия не хотелось. В голове бардак, а там думать надо. Затуплю я где ни будь, как пить дать затуплю. И тогда помимо тех неприятностей, что я уже сейчас имею, ещё и меня иметь будут. Мысль об увольнительной, которую поселил в моем мозгу прапорщик, сейчас всплывала всё чаще и чаще. Отдохнуть бы, подумать, собраться с мыслями. Раз такая возможность выпала, то почему бы не воспользоваться? Хоть какая‑то польза будет от этих уродов, что мне даже в армии жить спокойно не дают. Того, что меня этот залетный будет караулить у входа в часть, и что за мной проследят, я не боялся. Они же не знают, когда я выйду, и выйду ли вообще. Чтобы за мной следить, им лагерь тут возле КПП разбивать придется. К тому же «Москвич» уехал быстро, и явно не в Чирчик, на трассу он ехал в сторону Ташкента.

Глава 13

Я развернулся и пошёл обратно в расположение уже не так быстро, как шёл на КПП. Спешить теперь было некуда. Решение в голове почти созрело, оставалось только оформить его так, чтобы не вызвать лишних вопросов.

Ерёмина я поймал в учебном классе по тактике. Занятия только закончились, и рота уже выходила на построение. Капитан стоял, смотря с задумчивым видом в окно, рядом торчал старшина с тетрадью и что‑то докладывал. Я остановился у двери, постучал костяшками пальцев по косяку.

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

Ерёмин даже головы сразу не повернул.

– Обращайся.

– Прошу разрешить увольнение в город до вечера, в связи с прибытием отца.

Вот тогда он посмотрел на меня. Долго. Без всякого выражения. Просто посмотрел, как будто ещё раз прикидывал, что я за человек и не взбредёт ли мне в голову какая‑нибудь дурь. Потом кивнул на стол.

– Рапорт пиши.

И всё⁈ Я даже немного растерялся. Так просто? Ни каких тебе вопросов, наставлений, нотаций, что увольнительная – это привилегия которую надо ещё заслужить. Впрочем, моя растерянность быстро прошла. Принцип: дают – бери, бьют – беги, действовал даже в армии.

На краю стола лежал лист бумаги. Я быстро написал, как положено: на имя командира роты, прошу предоставить мне увольнительную в город, в связи с прибытием отца, обязуюсь прибыть вовремя, форму одежды соблюдать, порядок не нарушать. Подписался, поставил дату и протянул лист Ерёмину.

Он взял рапорт, пробежал глазами, взял ручку и, не задав ни одного лишнего вопроса, прямо поперёк листа написал коротко и размашисто: «Уволить до 21.00». Поставил подпись, дату и вернул бумагу мне.

– В канцелярии оформишь. Военный билет получить под роспись. Форма чтобы в порядке была. Опоздаешь на минуту – сожру.

– Есть.

– И ещё, Серёгин.

– Я.

– Если в городе накосячишь, то тебе придется очень хреново. Но если накосячишь, да ещё и патрулю потом попадешься, сразу отчислю к чертям собачим. Спецназовец, который от патруля уйти не смог, говно, а не спецназовец. Понял меня?

– Так точно.

Вот и всё. Почти ни каких нравоучений. Правило только одно – не подвести ротного.

В ротной канцелярии меня встретил писарь – долговязый младший сержант, старослужащий, с вечно уставшим лицом и таким видом, будто вся армия лично ему задолжала. Он взял рапорт, сверился с подписью Ерёмина, открыл шкаф, повозился там и вытащил мой военный билет.

– Распишись.

Я расписался в журнале, получил на руки билет и саму увольнительную – небольшой, аккуратно заполненный бланк с печатью и подписью. Причем за Ерёмина расписался сам сержант, поставив перед его фамилией косую черточку. Бумажка как бумажка, а ощущалась почему‑то почти как справка об освобождении из колонии строгого режима.

– В двадцать один ноль‑ноль чтобы был здесь, – буркнул писарь – Не на КПП полка, а в расположении, и не в двадцать один ноль‑одну, а ровно в ноль‑ноль. На вечерней поверке чтобы уже стоял в строю. Отметку о возвращении у меня получишь.

– Понял.

– Все вы понимаете…

С этим я спорить не стал, молча вышел из канцелярии. Потом пошёл приводить себя в порядок. Вычистил сапоги, подправил ремень, стряхнул пыль с формы, заново подшил подворотничок, пригладил всё, что можно было пригладить. Посмотрел на себя в мутноватое зеркало в умывальнике и усмехнулся. Красавец!

С военным билетом и всеми моими сбережениями в кармане, с увольнительной запиской в руке, я снова дошёл до КПП. Тот же прапорщик мельком посмотрел увольнительную, сравнил подписи с образцами, что лежали у него под стеклом, поморщился, увидев черточку, но ничего не сказал. Потом поднял на меня глаза и глянул уже без прежнего раздражения.

– Военный билет.

Я подал. Он сверил, вернул, потом снова раскрыл увольнительную, шлёпнул отметку и кивнул на ворота.

– Свободен. Чтобы вовремя вернулся.

– Есть.

Я шагнул через проходную и впервые за долгое время вышел с территории полка один. Не мешкая, я тут же отправился по пыльной дороге до ближайшей автобусной остановки. Я шел, наслаждаясь свободой, пусть она и была у меня всего лишь до вечера.

До остановки я не добрался. Красно‑белый ЛАЗ тормознул рядом со мной, когда до цели мне оставалось всего метров тридцать. На лобовом стекле автобуса красовался номер сто одиннадцать, и надпись «Ташкент‑Чирчик».

– В город? – Спросил меня пожилой водитель узбек, когда дверь открылась.

– Да

– Запрыгивай.

Я зашел в душный салон полупустого автобуса, и потянулся за деньгами.

– Эээ. Совсем молодой ещё? Первый раз из части? – Жестом остановил меня водитель – Военным проезд бесплатный. Садись дорогой, денег не надо.

Я спорить не стал, и послушно плюхнулся в мягкое кресло возле окна. Автобус тронулся.

Чирчик располагался на юго‑западе от нашей части. Дорога к городу шла вдоль канала, мимо бетонных заборов с колючей проволокой и бесконечных рядов пирамидальных тополей. Ехали мы совсем не долго, и вскоре оказались в пригороде Чирчика. Автобус проехал мимо Троицкого, где старые глинобитные дувалы сменялись советской застройкой, и оказался в городе. Над Чирчиком, как башни старинной крепости, находящейся в осаде, возвышались трубы какого‑то промышленного предприятия, из которых густо валил дым.

Первое ощущение от города – это неприятный запах аммиака и зелень. Дым из господствующей над городом труб, в безветренную погоду, или когда ветер менялся, накрывал его густой пеленой, и этот «аромат» казалось въелся повсюду. При этом город, несмотря на химозный запах, просто цвёл от множества деревьев, растущих буквально везде. Было тут сильно прохладнее, чем у нас в части. Вдоль улиц тянулись глубокие арыки с горной, холодной водой, спасавшие от жары. А жара давила под тридцать градусов, несмотря на то, что на дворе стоял октябрь месяц.

– Тут на шестнадцатый пересядешь – Автобус тормознул у очередной остановки, и водитель вновь обратился ко мне. – Он до базара идёт. Там поешь нормально, плов, шашлык, лепёшки… В центр не советую ходить, там комендатура. На базаре конечно патрули тоже есть, но обычно офицерам лень через весь город переться и доставлять задержанного, так что там чаше вашего брата просто поругают и отпускают.

– Спасибо отец – Я послушно встал и направился к выходу, при упоминании еды у меня, как у собаки Павлова активно начала выделятся слюна. – А где можно искупаться тут у вас?

– На Комсомольском озере можно – Улыбнулся водитель – Там пляж есть, с кабинками для переодевания и лодочная станция. Оно не далеко от центра. Но всё же не советую туда ходить, патрулей там тоже хватает, а если солдат в трусах, то значит не по форме одет. Захотят – докопаются. Ты лучше на канал Зах сходи. Он через весь город идет и возле базара тоже проходит. Где увидишь пацаны купаются, там и ты купайся. Только осторожно, течение там сильное. Ну всё, удачи сынок.

Дверь автобуса закрылась, он поехал дальше, а я остался стоять на пустой остановке, в тени огромного тополя. Ну что же, базар так базар, конкретной цели у меня не было, а то что там можно было вкусно пожрать, как говорил водитель, уже стоило того, чтобы его посетить.

До базара я добрался через полчаса. Это был классический восточный рынок: бетонные крытые павильоны с длинными рядами прилавков, окруженные хаотичными открытыми площадками. Вокруг базара стояли ряды желтых автобусов и грузовиков, с которых торговали прямо «с борта». Несмотря на будний день, тут было людно, и казалось, тут перемешалось всё: национальности, время и разные культуры. Женщины в модных платьях, местные старики в чапанах и тюбетейках, узбеки, русские, корейцы, татары. В основном гражданские, но и военных полно.

Весь базар был завален огромными горами арбузов и поздних дынь. Рядом – ящики с янтарным виноградом и ярко‑оранжевой хурмой. Стеллажи с сухофруктами и орехами, пестрили разнообразием ассортимента. Над базаром стоял густой аромат жареного мяса, специй и свежего хлеба. У входа стояли огромные тандыры, из которых доставали лепешки – пышные, с золотистой корочкой и посыпанные кунжутом.

Мой желудок буквально свело, от всего этого вкусного изобилия. Жрать хотелось просто невыносимо.

– Ассалому алейкум уважаемый. Где покушать можно отец, подскажи пожалуйста? – Я тут же подошел к первому же попавшемуся торговцу, и задал вопрос, который беспокоил меня сейчас больше всего.

– Ваалейкум ассалом! – Заулыбался пожилой узбек – Ай молодец! Правильно ко мне подошел. Сразу за торговыми рядами чайханы есть. Только ты куда попало не ходи, ты к Фархаду ходи! Синий навес у него, не ошибешься. У него самый вкусный плов. Пальчики оближешь!

Я поблагодарил старика и пошёл туда, куда он показал, ориентируясь на синий навес. Чайхана нашлась быстро. Под навесом, на террасе стояли низкие столы, возле которых лежали мягкие коврики и подушки. Есть тут видимо предполагалось исключительно лежа. Над чайханой висел такой запах, что у меня аж в глазах потемнело. Жареный лук, мясо, зира, свежая лепёшка – после учебки всё это било по мозгам сильнее любого спирта.

– Садись, солдат, – кивнул мне полный, усатый хозяин. – Плов будешь? Шашлык? Лагман?

– Всё буду, – честно ответил я.

Он засмеялся, но без насмешки, по‑доброму:

– Вот это правильно.

Через пару минут передо мной уже стояла глубокая миска с пловом, а над ней подымался ароматный пар. Сверху куски мяса, жёлтая морковь, блестящий от жира рис, рядом салат из лука с помидором, который по моему называется Ачик‑Чучук, лепёшка и чайник зеленого чая. Потом ещё принесли два шампура шашлыка с кольцами свежего лука, и я на какое‑то время вообще перестал быть человеком разумным.

Я просто ел.

Медленно сначала, потому что от первого запаха и вида у меня аж руки дрожали. Потом быстрее. Потом снова медленнее, уже с удовольствием, растягивая момент. После казарменной баланды это было не просто вкусно. Это было почти оскорбительно вкусно. Я ел и чувствовал, как вместе с горячей едой из меня понемногу уходит то внутреннее напряжение, с которым я вышел из части.

Ну его к чёрту, думал я, дожёвывая мясо. Сегодня я вообще ни о чём думать не буду.

Ни о тех уродах, что нашли меня даже здесь. Ни о родителях. Ни о том, откуда у них паспорт отца и как глубоко они уже успели влезть в мою прежнюю жизнь. Ни о Ерёмине, ни о марш‑бросках, ни о том, что вечером всё равно возвращаться в казарму.

Хватит. Хотя бы один день, точнее полдня, я хочу просто пожить как человек. Поесть нормально. Пройтись по базару. Купить себе нужную мелочёвку – нитки, бритвы, мыло, сигарет про запас. Потом искупаться где‑нибудь на канале, смыть с себя эту учебку вместе с пылью и потом уже, на обратной дороге, взять фруктов, сладостей, может, лепёшек – в казарму, парней угостить. Им выход в город похоже не светит до конца обучения, да и самому приятно будет принести в казарму что‑то неуставное, человеческое.

От этой мысли мне даже легче стало. Я допил чай, заказал ещё один чайник и вторую лепёшку. Потом съел шашлык, откинулся на лежанке и впервые за долгое время просто лежал, ничего не делая. Слушал базарный гул, крики торговцев, звон посуды, детский смех, ругань возле прилавков, и понимал, что действительно расслабился.

Потом не спеша прошёлся по рядам.

Купил зубную пасту и щетку, мыло, новый бритвенный станок и пару пачек хороших лезвий, крем после бритья, нитки с иголкой, новую расчёску, тетрадей, ручку, сигареты. Потом долго выбирал сладости. Взял халвы, карамелек, каких‑то местных конфет на развес. Изюм, взял, немного урюка. Фруктов тоже набрал: виноград, хурму, гранаты. Всё это мне аккуратно завернули в оберточную бумагу, и я даже поймал себя на том, что иду по рядам почти довольный жизнью.

Потом действительно вышел к каналу. Вода там шла быстрая, холодная, прозрачная, с зеленоватым отливом. По берегу уже сидели местные пацаны и несколько таких же, как я, хитрожопых военных, решивших, что раз рядом воды полно, то грех не смыть с себя пыль. Я нашёл место потише, разделся до трусов, быстро нырнул и чуть не зашипел сквозь зубы – вода была ледяная. Зато сразу как заново родился. Постоял немного на солнце, обсох, оделся и вдруг понял, что день реально удался. Почти.

На базаре и возле него я провел весь день. Уже вечерело, я снова покушал у Фархада, и с пакетами в руках, сытый, чистый, даже немного разомлевший от солнца и сытости, я выбрался обратно к дороге, собираясь потихоньку двигать в сторону остановки.

И вот тут, уже на выходе с базара, я увидел знакомый «Москвич». Он стоял чуть в стороне, под деревьями, вроде бы как просто припаркованный. Тот самый цвет, тот же кузов, те же ташкентские номера.

Негу, в которой я прибывал почти весь день, как рукой сняло. Сытость, расслабленность, довольство – всё исчезло в одну секунду, будто и не было ничего. Внутри сразу стало сухо и холодно.

Я не дёрнулся, не остановился резко, только шаг чуть замедлил. Глаза сами скользнули по машине, по стёклам, по сиденьям внутри. Вот тебе и «сегодня ни о чём не думать», Серёга. Похоже, за тебя уже подумали.

В салоне и возле машины никого не было видно. Это как раз и было самым плохим. Если бы они сидели внутри, всё было бы проще. Значит, ждут в лоб, нагло, с уверенностью, что никуда я не денусь. А так – пустой «Москвич», вечер, базар уже редеет, народ расходится, тени становятся длиннее. И сразу ясно: они где‑то рядом.