Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 41 страниц)

Глава 8

Самолет Ан‑2 катился по бетонной полосе аэродрома Чирчик в нашу сторону. Моё отделение стояло на выжженной траве недалеко от взлетной полосы в полной готовности. Кукурузник совершил уже два взлета с курсантами и две посадки, и сейчас наша очередь. Сегодня у нас первый прыжок с парашюта, с восьми сотен метров.

Между собой парни нашего взвода давно обсуждали этот первый, предстоящий прыжок. И все поражались скорости, с которой нас готовили. В обычных десантных частях свой первый прыжок десантник обычно совершал не раньше, чем через три месяца подготовки, а нас как будто куда‑то палками гнали.

То, что мы не в обычной десантной части, знали уже все, но при этом никто точно не мог сказать, что за суперменов из нас готовят. Сержанты отмалчивались, хотя наверняка знали, офицеры ничего нам не говорили.

– Нас готовят в ДШБ, точно вам говорю – горячился Дяченко, когда мы поднимали этот вопрос между собой.

– Да нет, – Отмахивался Макс – ДШБ тот же десант, у меня сосед в ДШБ служил, и про такую жесть он не рассказывал. Вспомните занятия, десант такому не учат. Нас в разведку готовят, пополнят нами отдельные разведроты.

– Потому и не рассказывал, что у него подписка – Возражал Дяченко – мы тоже подписки давали, если ты забыл.

– Вы оба не правы – Усмехался Коля – Обычный десант, просто я слышал, что из нас ДШМГ сформируют.

– Это чего за хрень такая? – нахмурился Макс. – И от кого слышал?

– Десантно‑штурмовые маневренные группы вроде – не уверенно сказал Коля – В канцелярии слышал, как Бирюков замполиту рассказывал, что рапорт писал, чтобы его с нами отправили, мол скучает по своей ДШМГ.

– ДШМГ – это у пограничников – заговорил молчавший до этого Слава – А мы какое к ним отношение имеем?

Во мнениях о принадлежности нашего учебного полка какому‑либо роду войск мы так и не сошлись.

Сегодня прыгать мы будем без снаряжения, можно сказать налегке. На нас закреплены парашюты Д‑6 и З‑5, один на спине, а другой на животе. На голове у нас матерчатые прыжковые шлемы, песчаного цвета, ну в принципе и всё, даже фляги мы в казарме оставили.

От нашего учебного полка до аэродрома нас везли на шишиге буквально пятнадцать минут, не больше, а перед этим, мы с самого раннего утра потели в ВДК, сдавая зачеты по воздушно‑десантной подготовке, и укладывая парашюты, под присмотром сержантов и инструктора.

Целый месяц мы день через день готовились к этому дню, на специальном полигоне, где был расположен воздушно‑десантный комплекс, и сегодняшний день покажет, чего мы усвоили.

Парашютный комплекс в учебке был оснащён основательно. Стояли макеты фюзеляжей Ан‑2 и Ми‑8, на которых мы до автоматизма отрабатывали команды «Приготовиться!», «Пошел!», правильное отделение от борта и группировку. Нас подвешивали в подвесные системы, где эмитировался прыжок. После имитации раскрытия курсант обязан был задрать голову и прокричать: «Купол полон, стропы в норме!». Учили тянуть за свободные концы строп, чтобы развернуть парашют «по ветру», учили устранять «перехлесты». Если стропа перекинулась через купол, курсант должен был знать, за какую лямку дернуть, чтобы «сбросить» её. Ну и конечно мы должны были знать, что делать, при отказе основного парашюта.

Почти каждое занятие заканчивалось прыжками с трамплинов, где отрабатывалось приземление. Это, я скажу вам, было больно. Курсант должен был прыгать с площадок разной высоты от одного до трех метров, и за одну тренировку таких прыжков могло быть до сотни. Приземляться нужно было на передние части стоп с последующим перекатом. Даже в яме с песком, куда мы прыгали, ноги быстро начинали гудеть. Удары по суставам и позвоночнику были колоссальными, ведь мы делали это упражнение с автоматом на груди и рюкзаком РД‑54 за спиной, плотно набитым песком. Лишние двадцать килограмм превращали каждый прыжок в серьезное испытание для менисков и голеностопа.

И всё бы ничего, но с первого, и даже с двадцатого раза ни у кого нормально прыгнуть не получалось. Инструктора всегда находили к чему придраться. Ступни и колени должны были быть сжаты так плотно, чтобы между ними нельзя было просунуть лист бумаги. Если при приземлении ноги хоть немного расходились, инструктор заставлял повторять прыжок снова и снова.

Ну и конечно нас учили укладывать парашюты. Мне эти длинные столы под навесом, где мы под надзором инструкторов по пять‑шест часов укладывали свои купола Д‑6, даже во сне теперь снятся.

Самолёт, подруливая, остановился метрах в тридцати от нас. Винт крутился, воздух от него бил в лицо тёплой струёй, поднимая пыль и сухую траву. Инструктор махнул рукой:

– К левому борту – бегом!

Мы двинулись почти одновременно, без лишней суеты, но быстро. Кто‑то чуть задел соседа запаской, кто‑то поправил лямки на ходу. Подбежали к самолёту, пригнув головы, и по очереди начали забираться внутрь. В Ан‑2 тесно – лавки вдоль бортов, запах топливаа, масла и старого брезента. Сели, как учили, спиной к борту, лицом друг к другу.

Сразу проверка. Каждый проверял соседа. Руками по лямкам, карабинам, кольцам.

– Есть контроль.

– Есть контроль.

Инструктор прошёл вдоль, бегло посмотрел, ткнул кому‑то в плечо – подтянуть. Тот быстро исправил, кивнул.

Дверь закрыли. Шум сразу стал глуше, но вибрация осталась – через лавки, через спину, в зубы отдаёт. Самолёт дёрнулся, покатился. Мы молчали, просто смотря друг на друга, или в иллюминаторы. Я поймал себя на том, что внимательно осматриваю своих парней, и абсолютно не переживаю за себя.

Самолёт оторвался мягко. Чувствуется, как поднимает – сначала чуть, потом увереннее. Внутри стало светлее, шум ровный. Через десять минут над дверью мигнула и погасла красная лампочка, соседняя загорелась зеленым цветом, и инструктор открыл дверь. Сразу потянуло ветром, стало холодно.

– Приготовиться!

Мы встали по цепочке, я иду замыкающим в своем отделении. Шаг, ещё один. Впереди – проём, за ним небо и кусок земли далеко внизу.

– Первый – пошёл!

Коля исчез без всяких эффектов. Просто шагнул – и нет его.

– Второй – пошёл!

Очередь двигается быстро. Никаких пауз.

– Пошёл!

Я сделал шаг. Никаких мыслей не было. Просто – как на макете. Нога вперёд, оттолкнуться, корпус ровно.

Вышел из самолёта – и сразу тишина. Шум двигателя ушёл куда‑то в сторону. Я считаю до трех, положив руку на звено ручного раскрытия Д‑6. Три! Пора! Над головой затрепыхались стропы. На секунду пустота, потом рывок – купол раскрылся.

Поднял голову. Купол ровный. Стропы натянуты. Всё как учили.

Земля подо мной двигалась медленно, почти спокойно. Где‑то в стороне уже висели остальные – белые точки на фоне жёлтой степи. Один купол заметно ниже других. Я сжал зубы. Кто‑то из моих парней не дернул кольцо сам, парашют раскрылся благодаря прибору, принудительно. Судя по тому, что парашют третий в линии, опять отличился Дяченко. На земле предстоят очередные разборки…

Руками я чуть подтянул свободные концы, развернулся по ветру. Ничего сложного. Всё это уже много раз делал на ВДК – только теперь всё по‑настоящему.

Три минуты полета, и я на земле. Приземление получилось жёстче, чем на трамплине. Ноги приняли удар, перекат – и сразу поднялся. Купол потянуло ветром, я развернулся, начал гасить, подтягивая стропы.

Собрал парашют быстро, как учили – в охапку, без аккуратности, лишь бы не волочился. Запаска мешала, но терпимо. И вот я уже бегу на точку сбора. Дышалось тяжело, но ноги шли сами. Всё было как на занятиях, только без криков инструкторов.

Через пять минут мое отделение собралось вместе. У всех лица счастливые, аж светятся, только Дяченко бледен и задумчив. Поймав мой взгляд, он морщится:

– Крутануло на выходе, пока стабилизировался и кольцо рукой искал, прибор успел сработать…

– Ясно – тяжело вздохнул я.

Ругать бойца я не стал, всё же всякое бывает в первый раз, особенно когда тебя выкидывают с куском тряпки с высоты почти в километр. Но последствия будут, и не только для Дяченко, но и для всего отделения. Сегодня нам дополнительной физподготовки не избежать. А в том, что инструкторы этот косяк заметили, я не сомневаюсь. На посадочной площадке, в километре от нас стоит УАЗик без тента, из кузова которого изредка сверкает блеск оптики. Инструктора наблюдают за курсантами с земли. И то, что они не подъехали сказать нам наши ошибки, ничего не значит. Они всё записали и запомнили, но сейчас им не до нас, они ждут следующую группу.

– Ладно – Я посмотрел на парней – Готовы? Тогда побежали.

От зоны посадки до ВДК восемь километров, которые мы пробежали, неся парашюты в руках. На ВДК нас уже ждали. Курсанты подбегали, складывали парашюты в кучу, становились в строй.

Инструктор прошёлся вдоль, посмотрел на нас, остановил взгляд на Дяченеко, и коротко сказал:

– Первый прыжок всем кроме Дяченко засчитан.

Дяченко дёрнулся, будто его не по фамилии назвали, а по шее дали. Но промолчал. Только челюсть сжал и уставился куда‑то мимо инструктора. Мы тоже молчали. Тут уже ничего не скажешь. Не тот случай, когда можно за товарища влезть или начать что‑то объяснять. Прыжок либо засчитан, либо нет.

– Привести парашюты в порядок, проверить, уложить и сдать.

Мы оттащили парашюты куда велели, разложили их на укладочных столах и под руководством сержанта обслужили. Когда мы сдали всё по списку, нас погнали умываться, чиститься и приводить форму в человеческий вид. Близилось время ужина. После аэродрома все были как из пыли слеплены. Сапоги серые, афганки на спине мокрые от пота, на лицах грязные разводы. Пока добежали обратно, пока таскали купола, пока крутились на ВДК – с каждого сошло по три пота.

В умывальнике стоял обычный гул. Плеск воды, мат вполголоса, бряканье блях. Кто‑то уже начал заново пережёвывать прыжок.

– А у меня, когда вышел, вообще пусто в башке стало, – признался Коля, растирая шею полотенцем. – Ни страха, ничего. Как будто не я прыгал.

– Это потому, что тебе мозги от ветра все выдуло, – тут же отозвался Макс.

– У меня их и не было никогда, иначе как бы я сюда попал? – заржал Коля.

Слава только усмехнулся, ополаскивая лицо:

– Первый раз у всех одно и то же. Пока в самолёте сидишь – думаешь. В двери встал – уже поздно думать.

Дяченко молчал. Возился у своего крана, умывался слишком долго, будто надеялся вместе с пылью смыть и этот свой косяк. Никто его пока не трогал и даже голос не повысил. Это пугало больше всего, значит наказание будет жестче, чем обычно. И он это понимал, и все остальные.

К вечернему построению мы вышли уже более‑менее похожими на людей. Форма вычищена, сапоги натёрты, ремни подтянуты. Усталость никуда не делась, просто спряталась внутрь. Ноги гудели после посадки и пробежки, плечи тянуло, поясницу ломило. Но в строю все стояли ровно. Даже как‑то собраннее обычного.

Рота выстроилась на плацу. Солнце уже садилось, и жара начала отпускать, но бетон всё ещё держал дневное тепло. Взводные проверили строй, сержанты прошлись вдоль, цепляясь к мелочам уже по привычке. Потом вышел капитан, а за ним старшина. В руках у старшины была стопка голубых беретов.

По строю будто ток прошёл, хоть снаружи никто и не шевельнулся. Вот этого момента ждали все, и он наконец‑то наступил. Наконец‑то мы станем полноценными десантниками, такими же, как наши инструктора и командиры.

Капитан остановился перед строем, обвёл нас взглядом и заговорил спокойно, без торжественности:

– Сегодня личный состав роты выполнил первые учебные прыжки с парашютом. Для большинства – успешно. Это не делает вас десантниками в полном смысле слова и тем более не даёт права считать себе круче всех остальных. Это лишь первый этап. Один из многих.

Он сделал короткую паузу, потом кивнул старшине:

– Приступить.

Старшина и взводные пошли вдоль строя. Останавливались напротив каждого, называли фамилию, вручали берет. Без рукопожатий, без речей. Просто: шаг из строя, получил, ответил, шаг назад.

– Серёгин!

– Я!

Вышел, принял берет двумя руками. Ткань плотная, чуть жёсткая, пахнет складом и новой шерстью. Смешно сказать, а в руках он показался почти тяжёлым. Вернулся в строй и только тогда позволил себе быстро на него взглянуть.

Слева Макс свой берет уже держал бережно, будто он сделан из бумаги. Коля, наоборот, сжал в кулаке и стоял с каменным лицом, но по глазам видно – доволен как кот, дорвавшийся до сметаны. Даже Слава, который обычно делал вид, что ему всё до лампочки, чуть заметно улыбался.

До Дяченко очередь не дошла. Старшина просто прошёл мимо него дальше.

Вот тут в строю и правда что‑то изменилось. Все поняли. Дьяченко стоял, глядя прямо перед собой. Лицо у него стало деревянное.

Когда береты были розданы, капитан снова вышел вперёд.

– Рядовой Дяченко, выйти из строя.

– Есть.

Он сделал шаг вперёд. Капитан посмотрел в бумагу, потом на него:

– За невыполнение программы воздушно‑десантной и стрелковой подготовки, слабую нервно‑психическую устойчивость при совершении первого учебного прыжка и как не соответствующий требованиям подразделения – рядовой Дяченко отчисляется из состава учебной роты. Завтра после подъёма убываете для дальнейшего прохождения службы в линейную часть. Сдать имущество старшине. А пока бегом в расположение, дальше не для твоих ушей будет.

Сказано было ровно, будто речь шла о перемещении ящиков со склада. Но на Дяченко эти слова подействовали сильнее, чем если бы капитан его ударил при всех. Он побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда. На секунду мне показалось, что он сейчас что‑то скажет – начнёт оправдываться, спорить, просить второй шанс. Но он только сглотнул и глухо ответил:

– Есть.

И побрел в сторону казармы.

– Рядовой Дяченко, бегом! – Подстегнул его капитан, и мой, уже теперь бывший сослуживиц послушно побежал. Вскоре он скрылся из вида.

В строю стало совсем тихо. Даже сержанты стояли мрачные. Потому что одно дело – когда тебя гоняют, дрючат, валяют в пыли и не дают спать. И совсем другое – когда ты вдруг видишь, что отсюда и правда можно вылететь. Быстро и без разговоров. Один кривой прыжок, ошибка на стрельбище, на занятиях по тактике и тебя попросту уже нет…

Капитан обвел нас взглядом, а потом продолжил.

– Дяченко можно сказать повезло. Закончились его мучения. Возможно некоторые из вас ему даже завидуют. Впрочем, тоже самое, в любой момент может ждать каждого из вас. Не сдал зачет – отчисление, не прошел медкомиссию – отчисление, проблемы с дисциплиной – отчисление. Наш 467‑й отдельный учебный полк специального назначения, готовит бойцов спецназа ГРУ Генерального штаба, и нам нужны только лучшие. Ещё раз поздравляю с первым прыжком.

В строю как будто дышать перестали. Я тоже пытался осмыслить услышанное. Спецназ ГРУ.

Слова были вроде простые, понятные. По отдельности – вообще обычные. Но вместе они как‑то не укладывались в голове. Я смотрел перед собой, на капитана, на сереющий плац, и понимал, что смысл до меня вроде дошёл, а вот принять его я пока не могу.

То есть вот это всё – не просто так. Нас гоняли до изнеможения не потому что у нас сержанты звери, не потому что командиру заняться нечем и не потому что кому‑то захотелось поиздеваться над молодыми.

Нас действительно с самого начала не в десант готовили. И не в разведроту. И не в какую‑нибудь хитрую, но всё же обычную часть. Вот оно что.

Рядом кто‑то едва слышно выдохнул. По‑моему, Макс. Но головы никто не повернул. Все стояли так же ровно, только в строю будто что‑то поменялось. До этой минуты мы могли сколько угодно строить догадки, спорить, шутить, не верить друг другу. А теперь нам просто сказали вслух, кто мы и куда нас готовят.

Точнее, кем нас хотят сделать. Потому что после Дяченко стало окончательно ясно: ещё не факт, что сделают.

Капитан между тем говорил дальше. Уже без особых откровений – про секретность, про дисциплину, про дальнейшие нагрузки, про то, что расслабляться рано и настоящий отсев только начинается. Слова долетали до меня кусками. Я слышал их, но в голове всё равно крутилась одна и та же фраза.

Спецназ ГРУ Генерального штаба.

Я вспомнил все эти дикие нагрузки, рукопашку, бесконечные марш‑броски, стрельбу до одури, тактику, на которой нас гоняли так, будто мы уже где‑то в тылу у противника, а не на учебном поле, ночные тревоги, когда сержанты выдёргивали нас с коек и через пять минут мы уже бежали куда‑то в полной выкладке. Вспомнил, как нас учили не просто стрелять, а стрелять из всего что можно, быстро, с разных положений, в движении. Как дрючили за любую мелочь.

Теперь это хотя бы складывалось в какую‑то картинку. Только легче от этого не становилось. Скорее наоборот.

Потому что одно дело – играть в догадки и представлять себе что‑то вроде кино. И совсем другое – услышать официально. И сказано это было просто между делом, после отчисления одного человека и вручения беретов. Так, будто это ничего не значит, будто в этом нет ничего особенного.

Капитан закончил и отступил на шаг.

– Взводным – занятия согласно распорядку. Завтра подъём как обычно. Разойдись.

Строй развалился не сразу. Сначала всё по уставу: команды, повороты, движение по взводам. Только когда дошли до расположения, люди начали оживать. Но как‑то странно, вполголоса. Не было обычного гомона. Даже те, кто обычно не затыкался, сейчас говорили тише.

– Вы понял вообще, что Бирюклв сказал? – первым не выдержал Коля. – Спецназ ГРУ!

– Может, капитан специально ляпнул, чтобы мы обосрались покрепче, – буркнул кто‑то сзади.

– Да не похоже, – отозвался Слава. – Он говорил вполне серьёзно.

Мы шли молча ещё метров двадцать.

– То есть нас реально в спецназ готовят? – тихо спросил Макс, будто сам у себя.

Никто не ответил. Потому что и так уже всё было ясно.

– А я говорил, что это не обычная часть, – шёпотом заявил Коля. – Чувствовал же.

– Ты всё подряд говорил, – отмахнулся Макс. – Всё тут перебрали, и ДШБ, и разведка, и погранцы.

– Ну а что, – не сдавался Коля. – В итоге‑то не пехота.

– Заткнитесь оба, – негромко сказал Слава. – Башка и так гудит.

Я сел на свою табуретку, положил берет рядом с собой на край тумбочки и долго просто смотрел на него. Голубой, новый, ещё не примятый. Час назад мне казалось, что это сегодня главное. Первый прыжок, берет, всё такое. А теперь он просто лежал передо мной, и я никак не мог понять, что по этому поводу чувствую.

Наверное, должен был радоваться. Но радости не было. Макс подсел рядом.

– Ты чего молчишь? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Перевариваю.

– Я тоже, – признался он. – Если честно, я думал, нас максимум в разведбат какой‑нибудь сунут. А тут вон оно как.

Он помолчал и вдруг тихо добавил:

– Дяченко жалко.

– Жалко, – сказал я. – Только что толку жалеть, он сам виноват.

Макс кивнул. Да, толку. Какая теперь разница. Завтра его уже тут не будет. В линейную часть уйдёт, и всё. А мы останемся. Те, кого пока оставили.

После отбоя я лёг на койку, но сна не было. Тело гудело после прыжка, пробежки и всего этого дня, а голова, наоборот, работала слишком бодро. В темноте казармы кто‑то ворочался, кто‑то сопел, кто‑то ещё шептался с седом, пока дежурный сержант не шикнул.

Я лежал, глядя в потолок, и прокручивал день с самого утра. Аэродром. Ан‑2. Пустота за дверью. Рывок купола. Пыльный бег обратно. Берет в руках. Лицо Дьяченко. И потом – эти слова капитана. Спецназ ГРУ.

Честно говоря, я не испытал ни гордости, ни восторга. Только какое‑то тупое, тяжёлое удивление. Наверное, именно сегодня до меня впервые по‑настоящему дошло, что всё это не игра и не армейская показуха. И что всё очень серьёзно. С этой мыслью я наконец закрыл глаза.

Глава 9

Подняли нас в этот раз ещё до подъёма роты, при чем не всех, а только моё отделение, и нескольких парней из соседнего. В казарме темно, только дежурный сержант на нас шипит, чтобы не гремели табуретками и не разбудили остальных. Мы сначала даже не поняли, что происходит. Обычно перед нормальным выходом хотя бы за полчаса начиналась суета, команды, построение, беготня снаряжения, а тут всё как‑то тихо и быстро.

Нас вывели наружу восьмерых. Из командиров с нами оказался только сержант Каражегитов. Ни взводного, ни ротного, вообще ни одного офицера рядом не было. Это уже выглядело странно. Каражегитов был не из тех, кто лишние слова любит, и объяснять ничего не стал. Просто окинул нас взглядом и коротко сказал:

– Снаряжение полное. Боекомплект полный. Оружие – не применять ни при каких условиях. Задача – скрытно выйти в район, подняться на хребет, оборудовать наблюдательный пункт, выставить охранение, организовать засаду на тропе и к установленному времени вернуться.

Коля, уже закидывая РД на плечо, буркнул вполголоса:

– Отлично. С автоматом ходить можно, стрелять нельзя. Очень успокаивает.

– Может, будем врага морально давить, – так же тихо ответил Макс. – Показывать ему наши полные магазины и строго смотреть.

Я шикнул на них, но сам тоже отметил про себя: выход какой‑то мутный. Полный БК, а стрелять запрещено. Один сержант. Никаких офицеров. И самое приятное – подняли нас так рано, что в столовую мы даже не заходили. То есть задача, по сути, начиналась уже на пустой желудок, а нам даже сухпай не выдали, и фляга как положено, одна на весь день.

Когда кто‑то осторожно спросил сержанта насчёт завтрака, тот даже не повернул головы:

– Поедите, когда вернётесь. Если заслужите.

Это он сказал совершенно спокойно, как будто речь шла не о еде, а о благодарности от начальства. Типа как собак дрессируют: сделал всё правильно – получи сладость, не сделал – газетой по морде, и ходи голодный.

Перед выходом сержант ещё раз провёл короткий инструктаж. Короткий – в его понимании. Минут двадцать он объяснял нам очевидные вещи таким тоном, будто мы собираемся не на учебную задачу, а штурмом брать Кабул.

– По тропам не идём, посторонние предметы не поднимаем и не трогаем. На гребне силуэт не светить. Не курить. Разговоры – только по минимуму, по делу. Ночью светом не работать. Кто на хребте устроит мне театральную постановку с фонариком – лично похороню прямо там, в камнях. Вопросы?

Вопросов, конечно, не было. Не потому что всё было ясно, а потому что задавать вопросы Каражигитову – это всё равно что спорить с дождём. Промокнешь, а результата никакого.

Вышли ещё в серых предрассветных сумерках. Воздух был прохладный, и первые минут двадцать идти было даже приятно. На пустой желудок человек вообще поначалу чувствует себя довольно бодро. Организм ещё не понял, что его опять обманули. Зато потом голод напоминает о себе быстро.

Шли цепочкой, дистанцию держали. Каражигитов вёл сам. Темп задал такой, чтобы мы не расслаблялись, но и не загонялись раньше времени. Горы впереди чернели на фоне светлеющего неба, и пока солнце не вышло, всё вокруг выглядело почти мирно. Только мы уже знали по прошлым занятиям, что мирность эта обманчивая. Как только полезешь вверх с полной выкладкой, сразу становится понятно, что эта местность тебя ненавидит так же сильно, как и инструктора в учебке.

Через час желудок начал напоминать о себе. Не так, чтобы прям крутило, но неприятно. Вроде и сил ещё хватает, а внутри уже пусто. Вода во фляге есть, но заливать голод водой – занятие глупое. Станет только хуже. Да и воды этой, не понятно ещё где добыть сможешь, так что нужно экономить.

По равнине шли бодро, не бежали – уже хорошо. После всех этих ежедневных марш‑бросков почти легкая прогулка. Мы шли молча, только иногда передавая короткие команды. Пот стекал по спине, ремень автомата тёр шею, сапоги быстро нагрелись, но это была ещё нормальная рабочая усталость.

Потом начался подъём.

Подъём шёл сначала зигзагом, потом вообще, как попало. Камни под ногами были мелкие, осыпались, ехали вниз, будто специально. Наступаешь – и вместе с ногой назад съезжаешь на полшага. Красота. Поднимаешься в гору, а по ощущениям стоишь на месте.

Шли дальше. Чем выше поднимались, тем хуже становилась дорога. Вернее, дорогой вообще не было. Камень, сухая глина, колючки, какие‑то рваные уступы, по которым приходилось не идти, а карабкаться. Нагрузка сразу чувствовалась в икроножных мышцах, в пояснице, в плечах. Боекомплект тянул вниз, автомат всё время норовил стукнуть по колену или ребру, пот заливал глаза, а воды хотелось так, будто ты о ней всю жизнь мечтал.

Воду берегли. Пили по чуть‑чуть, маленькими глотками. Это отдельная армейская наука: у тебя во рту пустыня, организм требует «пей всё сразу», а мозг отвечает «заткнись, ещё полдня впереди». В итоге открываешь флягу, делаешь такой глоток, что даже зубы толком не намочил, и закрываешь обратно.

К назначенному району вышли уже ближе к вечеру. Место было неплохое. Сам хребет не слишком высокий, но обзор с него открывался нормальный. Ниже проходила каменистая тропа, по которой, по легенде, должен был двигаться условный противник. Мы расползлись по точкам, начали оборудовать наблюдательный пункт и места для засады. Всё как учили: без лишней суеты, без силуэтов на гребне, с маскировкой под местность.

Работа эта несложная, но муторная. Камни таскай, сектора смотри, лишнее убери, своё не оставь. Пока возишься, забываешь и про голод, и про усталость. Но как только сел и замер, всё сразу возвращается.

К ночи на позиции более‑менее устроились. Каражигитов прошёл по всем, проверил маскировку, ткнул Колю в плечо и тихо сказал:

– Если ещё раз увижу твою каску на фоне неба, сниму её вместе с головой.

– Так точно, – шёпотом ответил Коля и потом, когда сержант отполз, еле слышно добавил: – Заботливый человек. Сразу видно, переживает.

В охранение и наблюдение вставали по очереди. Ночь была холоднее, чем я думал. Днём казалось – жарит, как в печке, а как солнце ушло, камни быстро остыли, и через куртку уже тянуло холодом. Есть и пить хотелось сильно. Фляга у меня была уже почти наполовину пустая, а впереди ещё полночь и обратная дорога.

Где‑то уже совсем ночью мне приспичило отойти по нужде. Терпеть можно, конечно, но сейчас была не моя очередь наблюдать, и чтобы не гадить прямо на позиции, мы по необходимости уползали в сторону. Сержант нам этого не запрещал. Я предупредил шёпотом Макса, сполз чуть ниже по склону, придерживая автомат, чтобы он не звякнул о камни, выбрал место за камнями и отошёл метров на тридцать, не дальше.

И вот тут всё и началось.

Сначала я услышал не крик даже, а короткий сдавленный звук. Будто человеку резко перехватили горло. Потом ещё один. Потом кто‑то глухо выругался. Я замер на месте и машинально присел. Сверху, с нашей позиции, доносился шум какой‑то возни.

Через несколько секунд стало тихо. Настолько тихо, что у меня внутри сразу всё похолодело. Я поднялся чуть выше, осторожно выглянул между камней и увидел тени. Много. Не две и не три. По нашему НП ползало человек десять, а может и больше. Работали быстро, как по заранее отрепетированному. Моих уже вязали. Одного держали лицом в камни, другому скручивали руки за спиной. Кто‑то сипло выругался – по голосу вроде Макс. Потом раздался удар и приглушённый стон.

– Где ещё один? – тихо, но очень зло спросил кто‑то сверху.

Я сразу понял, что речь обо мне.

– Не знаю, – прохрипел Слава.

Снова удар. Уже сильнее.

– Где он?

– Да пошёл ты… – начал кто‑то, и ему не дали договорить, слова захлебнулись стоном от боли.

Я лежал за камнем, не шевелясь, и чувствовал, как сердце колотит так, что оно готово выпрыгнуть из груди. Пальцы сами сжали автомат. Только толку от автомата сейчас не было никакого. Стрелять запрещено. Да и даже если бы можно было – в темноте, когда свои вперемешку с чужими, я бы только добил кого‑нибудь из своих.

Сверху между тем шла настоящая облава. И что хуже всего – работали не какие‑то чужие. По движениям, по манере, по голосам было понятно: это наши инструкторы и сержанты. Не один‑два. Их там была целая стая. И, похоже, не только наши ротные. Голоса некоторые я вообще не узнавал. Значит, согнали ещё и из других рот.

Моих били. Били и спрашивали. Именно это бесило сильнее всего. Не просто связали – а допрашивали, где ещё один. Как будто мы не курсанты, а боксерские тренировочные груши.

Коля, кажется, не выдержал и крикнул:

– Да отлить он пошёл, дебилы!

После этого его кто‑то, видимо, приложил ещё раз, потому что дальше он только зашипел сквозь зубы.

Я отполз ниже. Медленно, аккуратно, стараясь не сыпать камнями. На месте оставаться было нельзя. Они бы прочесали склон и нашли меня минут за десять. Но и бежать вслепую тоже нельзя. Ночью в горах далеко не уйдёшь. Ногу подвернёшь – и всё, закончился разведчик.

Я выбрал небольшую нишу между камнями метрах в пятидесяти ниже нашей позиции и залёг там. Сверху слышались приглушённые голоса. Меня искали. Несколько раз прямо рядом проходили тени. Один раз кто‑то остановился так близко, что я думал уже всё – отбегался. Но обошлось – не заметили.

Лежал я там, наверное, час, а может и два. Для меня время тянулось медленно. Понемногу до меня начало доходить, что это никакой не учебный выход в обычном смысле. Это отдельная тренировка. Причём не для нас. Для сержантов и инструкторов. А мы – так, мясо на местности. Подопытные кролики. Посадили группу, дали ей устроиться, а потом на ней отработали, как на живой полигон. Посмотреть, кто как работает ночью, как скрадывает, как вяжет, как организует поиск.

От этой мысли я стал только злее.

Ближе к утру шум наверху стих. Видимо, моих уже утащили куда‑то в сторону. Но поиск не сняли. Это я понял чуть позже, когда услышал шаги с другой стороны склона. Не группа. Один человек. Идёт осторожно, но не так уж медленно. Уверенно идёт. Знает, что ищет одного уставшего курсанта, а не диверсионную группу.

Я вжался в камень и стал слушать. Шаги приближались. Потом знакомый голос негромко сказал в темноту:

– Серёгин. Хватит дурить. Выходи.

Воронцов. Он прошёл ещё несколько метров и остановился.

– Я знаю, что ты здесь. Выходи, и на этом закончим.

Голос у него был спокойный. Даже почти человеческий. Но после того, как я слышал, как там наверху мнут моих, разговаривать мне с ним уже не хотелось. Я лежал молча.

Воронов подождал и шагнул ещё ближе. Теперь я его уже видел. Тёмный силуэт на фоне чуть посветлевшего неба. Автомат на груди, нож на поясе. Идёт один, но не слишком настороженно. Рассчитывает, что курсант сейчас либо сам вылезет, либо сидит где‑то в ступоре.

Он подошёл ещё на пару шагов, повернулся вполоборота, прислушиваясь. И вот тогда я понял, что другого шанса не будет.

Я выскочил снизу и сзади, почти с четверенек. Не красиво, просто короткий рывок всем телом. Левой рукой вцепился в ремень автомата и дернул на себя, правой ногой ударил под колено. Он всё‑таки был сержантом не зря – устоять почти смог, даже начал разворачиваться. Но я уже висел на нём всем весом. Мы вместе рухнули на камни. Он снизу, я на нем сверху. Его автомат оказался зажат между шеей и подбородком. Я выдернул штык нож и прижал его к шее сержанта сзади.