Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 41 страниц)

Глава 15

Рыбаки уехали уже несколько дней назад, а тишина после них всё никак не становилась привычной. Чтобы не сидеть и не гонять по кругу одну и ту же дурную мысль – вернётся Ильич с новостями или нет, – я решил с утра сходить на сома. Не ради еды даже. Просто чтобы голову занять. Мелких усатиков я ловил регулярно, на сеть, но пару раз видел, как в воде мелькали экземпляры куда как крупнее.

Ещё затемно выполз из палатки, поставил чайник, наскоро напился крепкого чаю, закинул в себя кусок хлеба с салом и пошёл к лодке. Воздух был сырой, прохладный. Над водой висел лёгкий туман, камыш стоял чёрный, неподвижный, только где-то внутри него уже просыпалась вся эта местная жизнь – кто чавкал в тине, кто крякал, кто плескал хвостом в протоке.

На сома я вышел налегке. Взял кусок жерди с намотанной леской, топор, нож, и наживку – куски карася, уже с душком, как положено. Багра у меня не было, так что топор я с собой прихватил не дрова рубить, а чисто с кровожадной целью дать им обухом по голове крупной рыбе, если такая попадётся. А на крупный экземпляр я надеялся всерьёз, так как судя по всему, сомов тут было много.

Учитывая, что удочкой такого не возьмёшь, и снасть я изготовил попроще, но покрепче. Кусок толстой жерди от ивы для этого самое то. Леску на неё намотал толстую, крючок здоровый, груз хороший. Если сядет что-то приличное, возни будет много, зато можно будет не переживать, что что-то оторвется или сломается.

Место я выбрал ниже по одной из проток, где вода уходила в яму под подмытым берегом. Там коряги на дне, глубина приличная, течение не слишком сильное. Самое сомовье жильё. Подгреб туда тихо, без лишнего шума, дал лодке встать носом к течению, уткнувшись кормой в заросли рогоза и опустил снасть.

Сначала ничего не происходило. Я сидел, держал палку на коленях и смотрел, как туман понемногу расползается по воде. Становилось светлее. На дальнем плёсе кто-то плеснул так, будто бревно в воду уронили. Потом ещё раз. Где-то над головой прошли утки, быстро, с посвистом. День начинался, а у меня в голове наконец стало пусто. Только вода, снасть и ожидание.

Примерно через час палка вдруг дрогнула. Я сразу подобрался, но не дёргал. Мало ли. Может, мелочь теребит. Потом ещё раз. Уже сильнее. А потом леска пошла в сторону так уверенно, будто её кто-то снизу взял в кулак и просто потащил. Я упёрся ногами в борта.

– Ну-ну, – сказал тихо. – Только без фокусов.

Фокусы начались сразу. Сом не рванул резко, как щука, и не забился. Он просто пошёл. Тяжело, уверенно, без суеты. И вместе с леской пошла лодка. Сначала медленно, потом быстрее. Я попытался придержать, намотал пару витков на палку, дал натяг – бесполезно. Там внизу сидело что-то такое, чему мои желания были до лампочки.

Лодку потянуло носом в протоку. Я ещё успел подумать, что надо бы резать снасть к чёртовой матери, пока не поздно. Нож лежал под рукой. Всё правильно. Всё разумно. Но тут, как всегда, проснулся азарт. Тот самый идиотский азарт, из-за которого у мужиков отключается чувство самосохранения, и просыпается инстинкт охотника.

– Не, брат, – пробормотал я. – Раз уж сел, теперь посмотрим.

Сом тянул меня дальше. Протока, где я его взял, быстро осталась позади. Потом он вывел лодку в развилку, потом ещё в одну. Я уже только успевал подгребать веслом, чтобы не развернуло боком и не вписало в камыш или в торчащую из воды корягу. Леска дрожала в руках, палка скрипела, по воде за лодкой шёл ровный след.

Минут через десять стало ясно, что это не просто крупный сом, а сволочь с характером. Он как будто специально шёл туда, где я не бывал. То в одну протоку свернёт, то в другую, то под берег, где нависает ива, то мимо каких-то затопленных кустов. Я пару мест ещё узнавал смутно, а потом и узнавать перестал. Вокруг был тот же камыш, та же вода, но уже чужая, незнакомая.

Спина взмокла быстро. Ладони натёрло. Я сначала ещё ругался вполголоса, потом перестал – дыхание берег.

Постепенно начал его утомлять. Где придержу, где отпущу, где подберу пару метров лески. Сом пару раз уходил вниз так, что лодка носом клевала воду. Один раз вообще встал колом на глубине. Я уж думал – завёл в коряги. Но нет, через минуту снова пошёл. Медленнее, правда. Уставать начал.

– Вот так, – сказал я, тяжело дыша. – Давай, родной. Не спеши. Мне тоже торопиться некуда.

На самом деле было куда. Солнце уже поднялось выше камышей. Туман сошёл. Стало жарко. А я, похоже, забрался чёрт знает куда. Но пока сом сидел на крючке, думать об этом было некогда.

Первый раз я увидел его минут через сорок, не раньше. Он всплыл у поверхности, перевернулся боком и снова ушёл вниз. И мне этого хватило. Голова широкая, как чугунок. Усы длинные. Спина тёмная, толстая. Тяжёлый. Очень тяжёлый. С таким лучше не шутить.

Дальше пошла уже грязная работа. Подтянуть. Не дать уйти. Подвести к борту. Перехватить. Не перевернуться самому. Сом крутился, бил хвостом, один раз так плеснул, что меня всего окатило. Я вцепился в кусок жерди, потом в топор, едва не выронил всё к чёртовой матери. Удар! Я попал точно, сом хоть и не помер на месте, но оглушить на время его удалось. Не теряя времени, я швырнул топор на дно лодки, напрочь позабыв что оно вообще-то не железное, а из прорезиненной ткани, зажал палку между ног, и всё-таки достал его. Под жабры взял не с первого раза. Со второго тоже неудачно. Только на третий зацепил как надо и, матерясь вполголоса, перевалил эту тушу в лодку.

Когда он грохнулся на дно, лодка аж просела. Сом уже очухался от удара и начал биться, колотил хвостом по банке, вода летела через борта, я сам чуть не сел сверху на него, чтобы он не устроил мне последний сюрприз. Потом он затих.

И только тогда я сел, вытер лицо рукавом и огляделся. Лучше бы не оглядывался.

Места вокруг были незнакомые совершенно. Ни моего берега, ни знакомой развилки, ни приметного сухого дерева, на которое я обычно ориентировался. Одна вода, камыш, какие-то глухие заросшие протоки и плёсы между ними. Меня этот усатый чёрт утянул так далеко, что я, пока с ним боролся, сам не заметил, как потерял направление.

– Ну спасибо, – сказал я сому. – Удружил.

Сначала я ещё не особенно напрягся. Подумал: ничего страшного, сейчас развернусь и по следу вернусь. Но следа, конечно, никакого уже не было. Вода везде одинаковая. Камыш тоже. Протоки расходятся веером, и в каждой всё похоже на соседнюю. Попробовал пойти назад по памяти – через одну развилку вроде вспомнил, через вторую уже засомневался, а на третьей понял, что плутаю.

Солнце поднималось всё выше. Жара навалилась быстро, по-настоящему. Вода вокруг блестела, комары в затишках лезли в лицо, слепни начали кружить над головой. Сом лежал в лодке тяжёлой тёмной тушей и только добавлял мне неудобств.

В отличие от рыб, которые успокаиваются на воздухе, сом очень живуч. Он мощно извивался, перекатываясь с боку на бок, опираясь на борта лодки. Лодка сильно кренилась то на один борт, то на второй и мне приходилось балансировать, чтобы не выпасть. А ведь у сома мощные спинные и грудные плавники с колючими шипами. Я всё время опасался, что эти шипы могут проколоть баллоны. Ну и как вишенка на тортике, тело этого гада было покрыто толстым слоем слизи. Лодка, все снасти, одежда и мои руки покрылись ей мгновенно. Однако выбросить его рука не поднималась. После такой драки – это уже почти личное.

Убивать я сома я поначалу не хотел, надеялся, что смогу доставить его живым до острова, чтобы он не пропал, а там на кукан и в воду. Однако вскоре вынужден был пересмотреть свое решение. Грести и одновременно бороться с чудовищем, которое в любой момент могло оставить меня без плавстредства, было невозможно. Три удара обухом топора, прервали наши с сомом мучения.

Я выбрал одну из проток пошире и пошёл по ней, стараясь держаться общего направления по солнцу. Рассуждал просто: если меня утянуло вниз и в сторону, то возвращаться надо примерно против течения и ближе к востоку. Рассуждение, конечно, умное, только в разливах оно работает через раз. Тут течение сегодня одно, завтра другое, а солнце ты видишь только пока не залезешь в узкий камышовый коридор, где над тобой один зелёный потолок.

Часа через два стало ясно, что заблудился я всерьёз.

Один раз вышел на мелководье, где лодка пузом начала тереться о грязь. Пришлось вылезать по колено в тёплую вонючую жижу и проталкивать её руками. Потом попал в затон, весь заросший кувшинками, и минут двадцать выбирался, ругаясь на чём свет стоит. Потом увидел какой-то высокий сухой тополь на горизонте, обрадовался, решил – вот оно, сейчас узнаю место, – а подплыл ближе и понял, что это вообще не тополь, а две сломанные ивы, сросшиеся верхушками.

К полудню я уже почти отчаялся. Грёб. Останавливался. Снова грёб. Пил тёплую воду из фляги. Смотрел по сторонам. Искал хоть что-то знакомое. В какой-то момент даже подумал, не заночевать ли прямо где-нибудь здесь, а утром уже искать путь спокойнее. Но тогда ещё надеялся, что вот за этим поворотом будет знакомое место. Или за следующим.

Повороты заканчивались, знакомых мест не было.

Солнце тем временем начало клониться к вечеру, и вместе с этим пришло неприятное понимание: я не просто заблудился, я забрался куда-то совсем в глухие разливы.

Я остановил лодку у небольшого пятачка суши – что-то вроде островка, заросшего ивой и травой. Вылез, размял спину, огляделся. Место было незнакомое абсолютно. Ни одной приметы, по которой можно было бы понять, где я вообще нахожусь. Вернулся в лодку, сел и какое-то время просто сидел, глядя на воду.

Вот тут меня впервые по-настоящему накрыло. Вода в фляге почти закончилась. Я, пока грёб и ругался, не заметил, как почти всё выпил. Посуда вся осталась в лагере – и кружка, и котелок. Я ведь утром на пару часов выходил, а не в экспедицию. Можно конечно и во фляге воду вскипятить, но от этой мысли мне не стало легче.

Я перевёл взгляд на сома, лежавшего в лодке. Он уже начал портиться. На жаре целый день пролежал. Мясо ещё не совсем пропало, но запах уже пошёл. Такой, сладковатый, тяжёлый. И тут меня взяла такая злость, что я чуть веслом по борту не шарахнул.

– Вот идиот, – сказал я вслух. – Ну какой сом, ну на кой чёрт он тебе был нужен?

Сидел бы спокойно у лагеря, ловил карасей, пил чай, ждал Ильича. Нет же. Захотелось приключений. Получи. Сом есть, воды нет, дороги домой нет.

Я снова огляделся. Солнце уже заметно опускалось. До темноты оставалось часа два, не больше. Плутать в темноте по этим протокам – это уже совсем глупость. Можно в корягу влететь, можно в тупик заплыть, можно вообще где-нибудь застрять.

Я тяжело вздохнул.

– Всё, – сказал сам себе. – На сегодня хватит. Будем ночевать тут.

Я подвёл лодку к этому островку, нашёл место, где можно было вытащить нос на траву, привязал верёвкой к кусту, чтобы ночью не унесло. Сома просто вытащил, оттащил подальше от лодки и бросил на берегу. Сел рядом, закурил и долго сидел молча.

Паника подступала медленно. Не такая, когда человек бегает и орёт в истерике, а тихая, мерзкая. Когда начинаешь прокручивать в голове варианты, и ни один тебе не нравится.

Воды нет. Снаряги нет. Сом пропадает. Где остров – непонятно. Ночевать под открытым небом – ладно, не впервой. Благо дождя вроде не ожидается. Да и воду я вскипячу речную, но завтра-то что?

Я лёг на спину прямо на траву, посмотрел в небо. Оно уже начинало темнеть, становилось фиолетовым, над камышами тянулись стаи птиц. Красиво, конечно. Только мне сейчас было не до красоты.

– Спокойно Серёга, – сказал я сам себе. – Ничего страшного. Не в пустыне. Вода кругом. С голоду не помрёшь. Утром встанешь и найдёшь дорогу.

Но внутри всё равно было неспокойно. Слишком уж глупо всё получилось. Сам себя загнал в такую ситуацию, что расскажи кому – засмеют. Я ещё раз посмотрел на сома.

– И стоил ты этого, а? – спросил я у него. – Не стоил. И отомстить за себя ты смог. Знал же зараза, что я тебя достану, вот и увел на погибель, как Сусанин поляков. Хотя, чего я тебе предъявляю? Всё ты правильно сделал, так и надо. До конца биться,

Темнело быстро. Я натаскал немного сухих веток, развёл маленький костёр. Не для готовки, есть не хотелось, от нервов наверное – просто чтобы дым был, и комары сильно не лезли. Налил во флягу воду, не закрывая крышку воткнул дном в угли. Попить я смогу только завтра, перелить воду мне не во что, так что придется ждать не только того, когда она закипит, но и пока остынет прямо во фляге.

Я сидел у огня, курил, слушал, как вокруг начинает жить ночная вода. Где-то плюхнула рыба. Где-то в камышах кто-то ломился. Птицы орали, потом постепенно стихли. Когда совсем стемнело, я лёг прямо у костра, подложив под голову пучок рогоза. Сом лежал на другой стороне островка, уже тяжёлым запахом напоминая мне, что я остался не только без дома, но и без добычи.

Перед тем как уснуть, я ещё раз подумал одну простую вещь. Иногда человеку кажется, что у него большие проблемы. А потом он оказывается ночью на незнакомом острове, без еды, с тухнущим сомом под боком и без понятия, где его дом. И вот тогда прежние проблемы начинают казаться не такими уж страшными.

– Ладно, – пробормотал я, закрывая глаза. – Утро вечера мудренее. Завтра будем выбираться.

Уснул я, как ни странно, быстро. Видать, день меня всё-таки вымотал до предела. Только лёг, только закрыл глаза – и будто провалился. А потом резко вынырнул обратно.

Сначала даже не понял, что меня разбудило. Лежу. Темно. Костёр почти погас, только в углях кое-где краснеет. Над водой чёрное небо, звёзды сквозь редкий дым. И тишина вроде бы та же самая, только что-то не так. Будто в ней что-то появилось лишнее. Какой-то звук. Не громкий. Мокрый, чавкающий. И ещё – сопение.

Я сразу сел. Сон слетел моментом. Посидел, не двигаясь, прислушался.

Опять. Чавк. Фырк. У меня по спине прямо холодок пошёл.

Фонаря, как назло, не было. Да и откуда бы ему взяться? Всё нужное осталось на острове. Здесь у меня только спички, топор, нож и ночь кругом такая, что хоть глаз выколи. Я машинально нащупал рядом топор, сжал рукоять и медленно поднялся на ноги.

Звук шёл с той стороны, куда я вечером бросил сома. Сделал шаг. Потом ещё один. Под ногами тихо хрустнула сухая ветка, и в темноте сразу что-то тяжело шарахнулось. Потом ещё. Послышалось злое хрюканье. И тут до меня дошло. Кабаны. Не один. Несколько.

Я так и застыл с топором в руке. На реке я всякое видел. Следы кабаньи видел тоже. Знал, что они тут есть, по островам ходят, кормятся, в камышах роются. Но одно дело – знать, а другое – ночью проснуться от того, что они в нескольких шагах от тебя жрут твою добычу.

Я вгляделся в темноту, но увидел только смутные чёрные силуэты. Один крупный, низкий, как бочка на ножках. И ещё два-три поменьше, мельтешат рядом. Один поднял голову, фыркнул, и я даже блеск глаз заметил на фоне тлеющих углей. У меня всё внутри неприятно оборвалось.

Кабан – это не собака. На него с топором не пойдёшь, если ты не совсем уже дурак. А я, хоть день сегодня и провёл как последний идиот, до такой степени ещё не дошёл.

Тот, что крупный, вдруг коротко рыкнул и мотнул башкой. Похоже, я ему сильно не понравился. И тут у меня весь этот ночной героизм сразу закончился.

– Да ну вас к чёрту, – выдохнул я.

Развернулся и бегом рванул к лодке. Ноги в темноте заплетались, скользили по траве, сердце долбит так, будто сейчас само наружу выпрыгнет. Добежал до берега, схватился за борт, чуть не перевернул лодку, пока в неё забирался. Залез кое-как, отпихнулся веслом от островка и только тогда перевёл дух.

Лодка отошла от берега метра на три, на четыре. Я замер, стоя на коленях, и слушал. На островке продолжалось чавканье.

Эти сволочи даже не особенно испугались. Один раз похрюкали, пошумели – и снова за своё. Я сидел в лодке, сжимая весло и топор, и чувствовал себя полным дерьмом. Ни костра тебе толком, ни ночлега, ни добычи. Ещё и с острова собственного выгнали какие-то речные свиньи.

– Ну всё, Серёга, – сказал я тихо. – Дожил. От поросят на лодке спасаешься.

Смешно, конечно. Только мне было не до смеха.

Сидеть в лодке посреди протоки ночью – тоже удовольствие так себе. Темнота кругом такая, что берег уже не различишь. Воду едва видно. Если ветер поднимется или течение сильнее потянет, меня ещё и отсюда унесёт. Пришлось осторожно подгрести к кромке камыша, но не вплотную к острову, а чуть в стороне, где кабаны до меня не доберутся. Нашёл торчащий из воды куст, прихватил к нему верёвкой нос лодки и сел на банку, стараясь не шевелиться.

С островка доносилось довольное урчание и хруст. Сома моего они разбирали основательно.

Я сидел, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается уже не страх даже, а какая-то тупая, бессильная злость. На кабанов, на сома, на себя самого. Всё ведь сам. Никто меня сюда не гнал. Сам полез. Сам вцепился в эту рыбину, как последний азартный идиот. Сам заблудился. Сам ночую теперь в лодке, как бомж плавучий, пока дикие свиньи жрут мой трофей.

Один раз в камышах рядом что-то плеснуло, и я дёрнулся так, что чуть весло не уронил. Потом понял – рыба. Или утка. Но нервы уже были не те. Каждая мелочь казалась угрозой.

Минут через двадцать на островке стало тише. Потом послышалось тяжёлое сопение, возня, треск кустов. Кабаны, видимо, нажрались и ушли дальше по своим делам. Только выходить на берег я всё равно не рискнул. Ещё не хватало в темноте лоб в лоб с таким поросёнком сойтись. Особенно если там матка с подсвинками. Тогда вообще без вариантов. Так и остался в лодке.

Ночь тянулась долго. Я то сидел, то полулежал, подпирая спиной борт, то снова вскакивал от каждого подозрительного звука. Комары жрали нещадно. Вода под лодкой тихо шлёпала. Где-то далеко в камышах опять хрюкнули. Один раз рядом прошла какая-то крупная рыба, и от этого всплеска у меня сердце чуть в пятки не ушло.

Пить хотелось ужасно, а фляга с остывшей водой осталась на берегу, у костра. Возвращаться за ней ночью я не собирался ни за какие сокровища мира. Жажда жаждой, а жить всё-таки хотелось больше.

Под утро стало совсем мерзко. Сырость пробрала до костей, рубаха на спине отсырела, руки затекли. Я уже не злился и не паниковал. Просто сидел, тупо глядя в сереющую темноту.

Когда небо на востоке наконец чуть посветлело, я даже не обрадовался, а просто выдохнул. Дожил. Пережил. Уже хорошо.

Сначала свет стал пепельный, мутный. Потом начали проступать контуры камыша, вода отделилась от берега, и островок снова стал островком, а не чёрным пятном. Я подождал ещё немного, прислушался. Тихо. Только тогда осторожно подгрёб обратно.

На берег вылез не сразу. Сначала потыкал веслом в траву, потом постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни хрюканья, ни треска. Кабаны ушли.

Костёр давно погас. Фляга стояла там же, воткнутая в золу. Я схватил её первой, и жадно приложился. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, но в тот момент мне казалось, что вкуснее я ничего в жизни не пил. Потом уже посмотрел на то место, где лежал сом.

От него осталась натуральная помойка. Голова. Хребет. Клочья кожи. Всё разодрано, растащено, в грязи и траве. Кабаны поработали на совесть. Даже если бы я очень захотел что-то спасти, там уже спасать было нечего. Я постоял над этими останками, почесал затылок и тихо сказал:

– Отстань от меня зараза. Я уже понял, что был не прав.

После этого почему-то стало даже легче. Сом пропал – и ладно. Уже не надо было тащить эту тушу, жалеть, злиться, думать, как её спасать. Осталась одна задача: найти свой чёртов остров, пока я тут окончательно не превратился в местного водяного.

Я умылся речной водой, вытер лицо рукавом, огляделся уже по-светлому и начал собираться. Страха после ночи осталось много. Паники – тоже. Но вместе с ними пришла и простая, трезвая злость на себя. А она иногда полезнее храбрости. Потому что, когда тебе по-настоящему хреново, не до красивых мыслей. Надо просто делать, что надо.

Я отвязал лодку, забрал топор, нож и флягу, ещё раз глянул на разгромленный берег и пробормотал:

– Всё, Серёга. Хватит приключений. Теперь давай просто домой.

Глава 16

Сказал – и сам же усмехнулся. После такой ночи слова про «просто домой» звучали почти как издёвка. Но деваться было некуда. Я оттолкнулся веслом, вывел лодку с мелководья и снова пошёл по протокам, уже без всякого азарта. Я устал, кожа саднила от целого дня, проведенного на солнце и от ночных атак комаров. Я чувствовал себя как человек, которого жизнь за сутки пару раз приложила мордой о действительность и объяснила, что он не на прогулке.

Грёб медленно. Не потому что силы берег – их уже и так почти не осталось, – а потому, что теперь заставлял себя смотреть. Не просто вперёд, а по сторонам, на мелочи. На изгибы берега. На сухие стволы. На отдельно торчащие кусты. На течение у развилок. Раньше я больше на чутьё полагался. Мол, куда-нибудь да выплыву. А теперь понял: с таким подходом я ещё ни один день буду тут болтаться, пока меня самого не доедят комары и кабаны.

Сначала шёл почти наугад. Долго, несколько часов, возвращаясь по несколько раз на одно и тоже место. Потом впереди увидел подмытый берег с чёрным корневищем, которое висело над водой, как старая метла. Подгрёб ближе, остановился. И вот тут меня как током дёрнуло.

Это было то самое место, где я вытаскивал в лодку сома. Я несколько секунд просто сидел, глядя на берег, и будто заново увидел, как держу топор, как он летит в сторону, как я борюсь с этим усатым гадом.

– Так, – сказал я вслух. – Значит, сюда ты меня приволок…

Я ткнулся носом в берег, вытащил лодку чуть на меляк, сел на банку и закурил. Надо было не суетиться. Не грести снова наобум, а вспомнить по-человечески. И я начал вспоминать.

Сначала он шёл ровно. Потом первая развилка – он взял левее, потому что мне тогда пришлось срочно подгребать, чтобы не воткнуться в куст. Потом был низкий свод из ивы над водой. Потом узкое место, где лодку едва не развернуло боком. Потом ещё одна развилка, уже шире, и там он, кажется, снова пошёл налево. Я сидел, курил и собирал вчерашний путь по кускам, как разбитую вазу. В голове всё это было мутно, но лучше всё равно ничего не было.

– Ладно, – сказал я. – Пробуем.

Я вывел лодку на середину и пошёл так, как помнил. Налево. Потом ещё налево. Потом под нависающей ивой. Потом узким коридором между камышами. Один раз чуть не проскочил поворот, но вовремя заметил знакомую корягу, торчащую из воды под странным углом. Ещё минут тридцать грёб уже почти не дыша, словно боялся спугнуть эту хрупкую нитку памяти. И вдруг впереди, за очередным поворотом, открылся знакомый плёс. Мой.

Я его узнал сразу. По сухому дереву на том берегу, по кромке камыша, по тому, как слева вода уходит в мою протоку. У меня аж внутри всё отлегло.

– Нашёл, – пробормотал я. – Слава тебе господи, нашёл.

Ещё несколько гребков – и показался мой остров. Навес. Кривая ива. Место, где я обычно лодку вытаскивал. Всё на месте. Родное уже, почти как дом.

И только потом я увидел у берега моторную лодку. Издалека, в вечерних сумерках, после бессонной ночи, после этой много часовой круговерти по разливам, мозг у меня сработал тупо и лениво. Ильич.

Конечно, Ильич. Кто ещё? Вернулся как обещал. Может, новости привёз. Может, искал меня. Может, уже ругается на весь остров, куда я провалился.

Я даже почувствовал облегчение. Настоящее. Всё. Кончилась эта дурацкая эпопея. Сейчас выберусь на берег, напьюсь чаю и наконец перестану чувствовать себя последним идиотом. А ещё узнаю наконец-то, что же в городе происходит.

От этой мысли я даже грести стал увереннее. И только когда осталось метров двадцать, меня что-то кольнуло.

Лодка была не та. Не Ильича. Другой цвет, другой мотор. И на берегу слишком тихо. Если бы это были свои, кто-нибудь уже окликнул бы. А тут – тишина. Мёртвая, нехорошая. Потом я увидел фигуру возле ивы. И это был не Ильич и не Лёха. Чужой. Только что-то предпринимать было уже поздно.

Из-за кустов вышли ещё двое. Один уже держал ружьё наготове. Второй заорал:

– Стоять! К берегу! Медленно, сука!

У меня внутри всё ухнуло вниз. Я дёрнулся было разворачивать лодку, но потом остановился. Тот, что с ружьём, уже целился стволом мне в грудь.

– Назад пойдёшь – кончу прямо тут! – рявкнул он. – К берегу, тебе сказали!

Пришлось грести. Медленно, как велели. Весла вдруг стали тяжёлыми, как ломы. В голове мелькнула одна короткая мысль: всё. Это не случайность. Это по мою душу. Лодка мягко ткнулась в песок.

– Вылезай! – приказал тот, что с ружьём. – И не дергайся падла.

Я выбрался на берег, стараясь не делать резких движений. Теперь я их видел, как следует.

Трое. Не рыбаки и не местные. На деревенских не похожи, впрочем, как и на туристов из города, а похожи они на коренных обитателей зоны, я таких за свою жизнь видел тысячи. Один сухой, жилистый, с маленькими злыми глазами и двустволкой. На пальцах партаки, аж синие они у него все. Второй – широкий, в тренировочных штанах, с тяжёлой бычьей шеей. Третий – молодой, с той самой мерзкой ухмылкой, которая бывает у мелкой шпаны, весь как будто на шарнирах.

А под ивой сидел четвёртый. Старик. В форме егеря. Лицо разбито так, что один глаз почти не открывается. Губа лопнула. Руки связаны за спиной.

И смотрели они на меня не как на незваного гостя, а как на человека, которого ждали. И вот тогда я понял всё окончательно. Они пришли за мной. А старика взяли с лодкой как проводника, чтобы он вывел их по разливам туда, где я прячусь.

Широкий сплюнул в сторону и усмехнулся:

– Ну вот. А ты, дед, всё пел, что не знаешь, где этот хрен живёт.

Старик ничего не ответил. Только тяжело дышал.

Третий, молодой, подошёл ближе, оглядел меня с ног до головы и сказал почти весело:

– Ты, значит, и есть Серый.

Это был не вопрос. У меня в животе неприятно похолодело, но снаружи я только плечом повёл.

– Ну допустим.

Широкий тут же шагнул ко мне и без замаха ткнул кулаком под рёбра. Удар был тяжёлый, короткий. Воздух из меня вышибло сразу.

– Не хами падаль, – сказал он спокойно. – Отвечай нормально, когда тебя люди спрашивают.

Я согнулся, выдохнул, распрямился обратно. Ружьё всё ещё смотрело мне в грудь.

– Я Серый, – Процедил я сквозь зубы – А вы кто такие будите, с какой целью интересуетесь?

– Мы-то? – Хохотнул молодой – Объясни ему Паха, кто мы такие.

Удар в лицо сбил меня с ног. Кровь брызнула из носа, и тут же мне снова прилетело, на этот раз уже ногой в живот. А потом опять, и опять. К широкому присоединился молодой, и они били меня сильно, не жалея. Я только и успел прикрыть лицо руками и вертелся на земле, стараясь не подставлять уязвимые части тела.

Через минуту меня снова за шиворот подняли на ноги. Я едва стоял, перед глазами всё плыло. Тело болело и саднило во множестве мест, как будто по мне трактор проехался.

– Где общак, крыса? – Молодой уже не улыбался, он смотрел на меня зло, прищурив глаза – Если сейчас скажешь, то просто умрешь, не мучаясь, а если в партизана решишь поиграть, то будет очень больно. Резать тебя будем, медленно.

– Какой общак? – Сказать, что я удивился, значить ничего не сказать – Да не бей, объясни толком!

За мой вопрос мне тут же досталось от широкого, который опять ударом кулака снес меня с ног. Я уже мысленно приготовился к новому раунду в качестве боксерской груши, но быка остановил голос жилистого.

– Стой Паха! Ты ему так башню снесешь, и он нам ничего рассказать не сможет.

Я опять с трудом встал на ноги, сплевывая кровь, а мужик с ружьем подошел ко мне поближе, и сейчас оглядывал меня с ног до головы.

– Какой общак спрашиваешь Серый? Ну давай я тебе обрисую. Вы уроды, Гусю вальнули. Это ювелир, который, если ты тоже запамятовал. И хрен бы на этого барыгу, но он был шнифером. Кассу хранил. У этого старого хрыча рыжьё общее лежало, полсотни грамм, и деревянные – сто семьдесят восемь косарей. Менты их точно не нашли, мы пробили, значить вы взяли. А ты, Серый, прекрасно знаешь, что крысить ни хорошо. Сява, коришь твой, когда прижали, на тебя показал, так что не вертись на кукане, говори куда заныкал.

Сява сука… Ну конечно! Подставил всё-таки урод, нашел как мне нагадить. Причем подстава вселенского масштаба получилась. Мне теперь даже в зону хода нет, с такими обвинениями в мой адрес. Вот я дебил… Хотел как лучше, сбегая от проблем, а получилось куда как хуже. А Сява… тварь тупая, он как раз мог на большие деньги позариться, и даже не подумал бы, откуда такая сумма у ювелира. Когда его прессовали, он естественно всё отрицал, и перевел стрелки на единственного, кого не поймали – на меня. Признаться в таком поступке, в котором обвиняют меня и его, сто процентный смертный приговор.

– И где Сява теперь? Я чего интересуюсь то, хочу просто в глаза этому мудаку посмотреть. Пусть он лично мне эту предьяву кинет! – Выдавил я из себя.

– А нету твоего Сявы, кончился. – Заржал молодой – С нар не удачно упал, головой в парашу. Захлебнулся в общем. Случайно.

Я сплюнул кровь, посмотрел на молодого и вдруг понял, что смеётся он не потому, что ему весело. А потому, что ему приятно это рассказывать. Такие всегда есть. Не самые умные, не самые опасные, но именно им больше всех нравится стоять рядом, когда другого ломают.

– Понятно, – сказал я хрипло. – Очень удобно, хули. С мертвого не спросишь.

Широкий шагнул вперед и взял меня за горло.

– Ты пасть-то прикрой, – сказал он негромко. – Тебя тут не на разбор привели. Ты тут чтобы за своё ответить.

– Да я вам ответ и даю, – прошипел я. – Только вы слушать не хотите. Я на то дело не ходил. Вообще. Меня в южных гаражах все видели. Я там был. С утра и почти до вечера. Хотите – сходите спросите. Сторож меня видел. Кооператив весь видел. Полно свидетелей.

Молодой презрительно скривился.

– Слышь, Паха, он нам сейчас за гаражи втирать будет.

Широкий даже не усмехнулся.

– Ты что, Серый, совсем поплыл? Какие ещё гаражи? Какие свидетели? Ты кому это грузишь? Нам? Мы не мусора, нам твои «все видели» до лампы. Понял?

Жилистый с ружьём кивнул.

– Не ходил сам – ну и что? Это вообще ничего не меняет. Ты мог в стороне стоять. Ждать. Тебе могли потом всё привезти. Даже удобнее так. Одни сделали, другой схоронил. А потом этот другой – хлоп, и исчез. Всё ровно. Иначе как объяснишь, что ты сразу после дела на лыжи встал, если не при делах?

Я почувствовал, как внутри холодеет. Вот оно. Они уже всё для себя решили. Не важно, был я там или нет. В их картине мира всё и так сходилось. Даже слишком хорошо.

– Да послушайте же вы, – сказал я. – Если бы мне что-то передали, я бы тут не сидел. Вы это сами понимаете. Я бы свалил. Далеко. А я в гараже прятался, потом на реку ушёл. С пустыми руками. Ушел потому, что меня менты в розыск объявили. Ориентировка в рюкзаке лежит, в кармане внутреннем, мне нет смысла звиздеть.