Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 41 страниц)

Глава 15

Прошло несколько недель, наступила теплая, но всё же настоящяя, даже иногда со снегом, зима. История с увольнением больше не всплывала. Ни из комендатуры больше никто не приходил, ни ротный к той теме не возвращался. Ерёмин вообще вёл себя так, словно ничего особенного не было. Орал, гонял, цеплялся к мелочам, как и прежде, но уже по службе, без всяких намёков. А в армии, если начальство тему не поднимает, значит, и тебе лучше делать вид, что ничего не случилось.

Учёба тем временем подходила к концу. Последние недели выдались такими плотными, что вечерами иногда не то что говорить – сапоги снять сил не оставалось. За это время мы сделали ещё три прыжка. Уже не как в первый раз, налегке, а с полной выкладкой, с оружием, с РД, с подсумками, флягой, лопаткой и всем остальным, что положено тащить на себе будущему разведчику. Земля после таких прыжков встречала жёстко. Особенно если ветер крутил, а ты перегружен так, что в полёте чувствуешь себя не человеком, а шкафом, который кто‑то зачем‑то выкинул из самолёта. Но и к этому привыкали.

А ещё мы проводили тренировку десантирования с вертолета, которое мы тоже отрабатывали раз пять. Пилоты как будто специально издевались над нами. Зависая над площадкой на высоте не меньше трех метров, а иногда вертолет «гулял». То вверх его подкинет, то вниз опустит. А ты должен прыгать в свою очередь, не ждать пока шайтан машина подстроится под тебя. Выпало тебе прыгать, когда она опустилась – повезло, когда поднялась – ну значит судьба у тебя такая, и молись, чтобы ноги и спина выдержали.

На удивление травм никто не получал, хотя по общему мнению курсантов, нас очень старались искалечить.

Кроме десантной подготовки, последние недели нас учили стрелять из одноразовых гранатометов, из РПО, РПГ‑7, из подствольного ГП‑25, и метать боевые гранаты. Учили ездить на технике. Сначала БМП. Потом БТР. Потом грузовики. Под конец УАЗ. Учить нас начали не по книжке, а по‑армейски – быстро и сразу на практике.

Начали мы с БМП, хотя это была самая тяжёлая к освоению машина, из тех на которых нам нужно было научится ездить.

– Кто на БМП ездить научится, тот потом и на тракторе, и на танке, и на чёрте лысом сможет ездить. – Объяснял нам инструктор – Хотя ничего сложного в этом нет, тут всё просто.

Нифига это не просто оказалось, даже просто двигатель БМП завести. Не то что на моей тойоте, из прошлой жизни, где просто ключ повернул, и готово. Запуск двигателя УТД‑20 на БМП‑1 осуществляется в основном сжатым воздухом после проверки систем. На той машине, на которой мы учились, электростартер не работал, и чтобы завести БМП, нужно было: открыть баллоны со сжатым воздухом, включить маслозакачивающий насос, контролировать давление, переводить рычаг подачи топлива в рабочее положение и только после этого нажать кнопку пуска. А при низких температурах, ещё и подогреватель запускать.

– Докладывай, чего делать будешь. – Спрашивает меня инструктор.

Прапорщик, смотрит на меня как на личного врага. Мы уже выяснили, что после каждого такого курса подготовки сержантов, машина почти всегда уезжает на ремонт. Правда сам ремонт тоже превращается в учебный процесс, потому что и рота подготовки механиков‑водителей в нашем полку тоже имелась. Но всё равно, в глазах прапорщика мы выглядим безрукими идиотами, которые даже лом способны сломать без возможности восстановления.

– Порядок запуска двигателя. – Начинаю я докладывать, параллельно выполняя все действия – Убедиться, что рычаг переключения передач находится в нейтральном положении. Открыть вентиль воздушного баллона. Включить маслозакачивающий насос и создать давление в системе смазки не менее трех кгс/см². Установить рычаг подачи топлива в положение, соответствующее максимальной подачи. Подать звуковой сигнал. Нажать кнопку «Пуск» двигателя. После запуска проверить давление масла по манометру.

Двигатель завелся, но прапорщик всё равно не доволен.

– Особенности пуска при низких температурах.

– Перед запуском необходимо использовать подогреватель для прогрева двигателя и масла. В условиях сильного холода используется комбинация предпускового подогрева и запуска от воздушных баллонов. Показать?

– Тепло на улице, какой нахрен подогреватель⁈ – Возмущается прапорщик. – Поехали, умник. По прямой пока.

Подогреватель не работает, поэтому нас и не учат им пользоваться, но теорию и порядок действий мы знать обязаны. Кроме этого нас учат ещё чинить гусеницу, благо там ничего сложного нет, и её натягивать, чтобы не слетела. Больше нам знать не положено.

На месте механика‑водителя – сразу будто в жестяную коробку залез. Тесно, душно, пахнет соляркой, маслом и металлом. Сидишь низко, смотришь через приборы, обзор никакой, педали тяжёлые. И вокруг броня. К тому же машина нам досталась старая, повидавшая виды.

– Серёгин! Твою мать!! Плавнее! Фрикционы мне порвешь! – Я тронулся, слишком резко бросив педаль главного фрикциона, и машина «скозлила», благо двигатель не заглох. – За оборотами следи!

Иду по прямой, потом поворот. Потом движение задним ходом. Потом заезд в ограниченный коридор между вешками и разворот. Самое сложное на мой взгляд. Машина широкая, габариты я не чувствую, видимость почти нулевая. Нужно помнить про вынос носа и кормы. При повороте корму БМП сильно заносит в противоположную сторону, что часто приводит к сшибанию контрольных столбиков.

На этот раз я справляюсь вроде не плохо, и прапорщик с кислой рожей ставит мне «зачет».

– Пойдет. Следующий!

БМП, БТР, КАМАЗ, Урал, Газ‑66, УАЗ, мы шли вниз, от самого сложного к самому простому, хотя, казалось бы, нужно наоборот, но никто из нас логики в действиях начальства уже не искал. Это армия детка, тут даже квадратное катают, а круглое носят.

Водительские удостоверения нам конечно не выдали, но запись в военном билете, в разделе «Особые отметки» о том, что мы прошли курс обучения вождению конкретного типа техники, появилась. Такая запись, как нам объяснили, помогала в будущем, после армии, быстрее получить гражданские права, заменяя свидетельство об обучении в автошколе ДОСААФ. Хоть какой‑то осязаемый итог всей этой гонки. Некоторые из курсантов ходили теперь с таким довольным видом, будто уже завтра домой уедут и сразу устроятся начальниками автобазы.

А потом началась обкатка.

До этого про неё только говорили. Кто врал, кто пугал, кто делал вид, что ему всё равно. Но когда нас привели на участок, где были отрыты неглубокие окопы, и на фланге уже стояла БМП с работающим двигателем, шутки закончились у всех сразу.

Смысл был простой. Ты сидишь в окопе, вжимаешься в землю, а над тобой проходит боевая машина. Инструктор ходил вдоль цепочки, смотрел на нас и говорил спокойно, почти буднично:

– Кто голову поднимет или в сторону кинется – тому хана. Лежать плотно. Оружие прижать. Не дёргаться. Машина вас не видит, водителю на вас плевать. Ваша задача – лежать спокойно и не суетиться.

Когда подошла моя очередь, я спрыгнул в окоп, втиснулся грудью в сухую, жёсткую землю и сразу почувствовал, как сердце забилось сильнее. Сверху было только небо полосой и край бруствера. Потом мотор БМП взревел громче, земля под щекой задрожала, и через несколько секунд эта дрожь превратилась в сплошной гул, будто на тебя сверху едет дом.

В такие секунды очень ясно понимаешь, что человек – существо хрупкое. Броня лязгнула где‑то совсем рядом, посыпалась земля, запахло выхлопом, горячим железом и пылью. Казалось, ещё немного – и гусеница сорвётся в окоп, срежет тебя вместе с автоматом, вдавит в грунт так, что не соберут. Но машина прошла ровно. Над самым верхом окопа. Тяжело, оглушительно, с таким давлением на уши, что хотелось сжаться ещё глубже и исчезнуть.

Когда гул начал уходить, я не сразу понял, что уже можно дышать нормально. Только тогда заметил, что всё это время стискивал зубы так, что скулы свело.

Обкатывали нас сразу по десять человек, и окопы были расположены один за другим. Ни каких гранат, бутылок или даже просто камней вслед БМП кидать не полагалось, видимо, чтобы краску не поцарапать, в окоп к другому бойцу или в открытый люк мехвода не попасть. Позади меня из окопа вылез кто‑то из наших, весь в пыли, с дикими глазами и нервной ухмылкой. Я наверняка выглядел так же, ибо было на самом деле страшно.

На этом обкатка не закончилось. Почти сразу пошла обкатка «огнём».

Нас гоняли по участку с перебежками, переползанием, сменой позиций, а вокруг летали пули. Боевые, настоящие. Инструктора, занявшие позиции неподалеку, вели огонь из автоматов. Стреляли выше, по направлениям, с соблюдением сектора, но от этого легче не было. Когда пуля проходит где‑то над тобой, звук у неё совсем не как в кино. Короткий, злой, сухой. Резкий треск и визг воздуха. И тело на него реагирует быстрее головы.

Первый раз я машинально вжал голову в плечи. Рядом сразу заорал сержант:

– Не жмись! Ползи, Серёгин! Вперед твою мать!

И ты ползёшь. Перемешиваешь локтями пыль, цепляешь коленями сухую землю, чувствуешь, как по спине катится пот, а где‑то сбоку и сверху хлопают очереди. Потом команда – рывок. Поднялся, пробежал, рухнул, перекатился, снова ползёшь. Всё это в дыму, под разрывы имитации и под настоящую стрельбу, которая идёт где‑то так близко, что внутренности сами стараются забиться поглубже.

После пары таких занятий даже самые болтливые в роте стали тише. Потому что одно дело – в курилке рассказывать, как ты никого и ничего не боишься. И совсем другое – когда над твоей спиной режут воздух очереди из автомата, а впереди ещё вся полоса препятствий.

Самое неприятное было под проволокой. Нужно было ползти низко, очень низко, почти вжимаясь в землю, так как тут сам ротный отстреливался из АПС, и стрелял он вокруг нас, так, что фонтанчики земли вверх взлетали, песок сверху сыпался, и слышно было, как иногда рикошетят пули от спрессованной земли. Понимаешь, что стреляют с запасом, что сектор рассчитан, что просто так тебя никто тут класть не собирается – но спина всё равно леденеет. Хочется вжаться глубже, стать плоским, как лист железа.

Учеба заканчивалась, но расслабляться никто не собирался. Потому что впереди висел последний экзамен – сорокакилометровый марш‑бросок, который был рассчитан на сутки.

Про него говорили уже давно. Сначала шёпотом, как про страшилку. Потом вслух. Кто‑то уверял, что пойдем ночью и по горам. Кто‑то рассказывал, что на финише ещё будет стрельба и рукопашка. Кто‑то клялся, что в прошлом выпуске половина сошла с дистанции, а двоих увезли в санчасть. Что из этого было правдой, никто толком не знал. Но одно было ясно: просто прогулкой эта история не станет.

Вечерами в роте разговоры были в основном об одном и том же.

– Сколько в РД напихают?

– Полный комплект.

– А цинки понесём?

– Кому как повезёт.

– Сорок километров – это по прямой или как обычно, по‑армейски?

– По‑армейски, значит, все шестьдесят выйдет.

Смеялись, матерились, строили догадки. Но при этом каждый где‑то внутри понимал: вот он и есть финал. Всё, к чему нас готовили эти месяцы, всё к этому и сводится. Все уже знали, куда мы попадем после учебки, и что там главным будет не прыжки с парашюта, не умение ездить на БТР, а то, что ты сможешь взять на спину всё своё хозяйство, затянуть ремни, стиснуть зубы и пройти до конца не свалившись.

Афганистан. Да, именно туда нас всех готовили. Бойцами групп спецназа ГРУ ГШ. На дворе заканчивался 1985 год и иллюзий мы уже не испытывали, война длилась уже почти шесть лет. Все пацаны нашей сержантской роты знали про потери, про такое понятие, как груз 200, про покалеченных пацанов, что появлялись в городах Советского Союза после выполнения интернационального долга. И только я один знал, что это всё продлится ещё четыре года, что армия потеряет четырнадцать тысяч человек только убитыми, в несколько раз больше ранеными, и сотнями пропавших без вести.

Идти мне туда, или нет? Сейчас вопрос стоял остро, как никогда. Теоретически в Афганистан отправляли только добровольцев, но нам объяснили, что это не наш случай. Тот же Ерёмин объяснил и в этот момент я снова «добрым» словом вспомнил Лёху и Ильича, которые запихнули меня в эту учебку. Знать бы заранее, нахрен бы я так старался учиться…

Сержант спецназа – это подневольный человек. После завершения учебки в Чирчике выходил приказ о распределении. Невыполнение приказа подпадало под статьи Уголовного кодекса (дезертирство или неисполнение приказа в боевой обстановке), что грозило трибуналом и тюремным сроком. Формально считалось, что в спецназ и в Афганистан идут добровольцы. В учебке могли спрашивать о желании служить «за речкой», но это было скорее психологическим тестом. Если план по отправке личного состава не выполнялся, распределяли тех, кто подходил по показателям. А мы все по показателям проходим, потому что дошли до конца учебы, а в роте был недобор…

Избежать отправки можно было только по состоянию здоровья: серьезная болезнь или травма, полученная во время учебы; если тебе предлагали остаются инструктором, или по семейным обстоятельствам, подтвержденным документами. Ни один из этих случаев мне не подходил. Калечить себя специально, гробить здоровье, чтобы не пойти воевать, я не хотел. В сержантской роте я не был отличником боевой подготовки, так, крепким середнячком, ибо нагонял курс в освоении программы обучения, и значить предложение быть инструктором мне не грозило. Ну а семейные обстоятельства… Нет у меня семьи, несмотря на наличии матери и отца.

Завалить последний экзамен? Вариант конечно, но тогда я просто звание сержанта не получу, а спецназовцем останусь, так как курс обучения рядового разведчика прошел. Меня просто отправят в Афганистан рядовым…

Оставался вариант только отказаться в наглую. Просто упереться и засыпать начальство рапортами о переводе, о нежелании воевать и так далее. А там возможны варианты. Дизбат, что в разы хуже тюрьмы, или принудительная отправка, но уже со статусом «отказника и труса». А значить служба всё равно в Афгане, но уже в виде всеми гонимого чмыря.

Тех, кто проявлял твердое нежелание или страх, старались не брать в боевые группы сами офицеры, так как ненадежный человек в горах – угроза для всей группы. Таких бойцов старались оставить «дослуживать» в хозвзводе и служба эта сопровождалась жестким давлением со стороны сослуживцев и командования. Капитан говорил, что в группах спецназа за речкой, понятия «дух» и «дед», часто не имеют особого значения. Такой вот чмырь отказник, может драить сортиры до самого дембеля, а салага, показавший себя на боевых, становится своим в доску парнем, иногда даже после первого выполненного задания.

Я передумал все возможные варианты, но в глубине души уже понимал, что лететь в Афганистан мне всё же придется. Я себя успокаивал только тем, что эту войну прошли более полумиллиона солдат и офицеров, и в этом соотношении потери не так уж и велики, не всех же там убивают и калечат, а в спецназе потери в разы меньше, чем в том же ВДВ, или у водителей, гоняющих колонны по горам и «зеленке».

Незаметно и как то буднично прошел новый год, и в конце января, за три дня до марш‑броска, ротный собрал нас после ужина. Построили роту прямо в расположении. Ерёмин вышел перед строем, заложил руки за спину, обвёл всех взглядом.

– Заканчиваете учебку, орлы. Почти. Осталось последнее мероприятие. Те, кто думает, что уже всё умеет и может расслабиться, могут прямо сейчас выйти из строя, сдать ремни и идти в пехоту. Там тоже люди нужны.

Никто, конечно, не вышел. Да и в пехоту уже просто так не отправят, мы это знали, об этом сам Ерёмин недавно говорил…

– Марш‑бросок будет контрольный. С полной выкладкой. На время. С вводными. Кто начнёт умирать, того добьём на месте, чтоб не мучился.

По строю прошёл короткий смешок.

– Не ржать. Я серьёзно. На дистанции будете работать как положено. Отделениями, взводом, по команде. Кто свалится – подведёт не только себя. Финишную черту вы пересечете все вместе, даже если кого‑то нести придется. Запомните это. Группа идёт со скоростью самого слабого. А слабых у нас быть не должно. Всем всё понятно?

– Так точно! – Ответили мы, и из заднего ряда кто‑то добавил – Спецназ своих не бросает!

Еремин горько усмехнулся.

– В этом марш‑броске нет. А в жизни… Бросаем, если надо. Бросаем тех, кто идти не может, чтобы вся группа не погибла. Так обычно и становятся героями. Был у нас случай, выдохся боец, не смог идти, а сил у нас нести ещё и его – не было, и так раненых несли. Ему оставили весь БК и оставили прикрывать. Стал героем посмертно, а мог бы быть живым.

Он помолчал, но развивать тему не стал.

– Финиш покажет, чему вас вообще научили. Всё. Готовьтесь.

Глава 16

Последний марш‑бросок проводили не всей ротой, а повзводно. Без лишней суеты: вывели один взвод, отработали, потом следующий. Никакого общего «праздника» из этого не делали. Обычное контрольное мероприятие, только растянутое по времени.

Наш взвод подняли ночью. Проверка – как всегда: снаряжение, оружие, БК, сухпай, вода. Построение, короткая команда – и вышли за территорию части. С нами шёл сам Ерёмин, и два офицера‑инструктора, исполняющим командира взвода на время проведения марш‑броска назначили почему‑то Лобанова.

Марш шёл по пересечённой местности. Сначала – ровные участки, потом пошли подъёмы и спуски. Грунт сухой, местами камень, местами сыпучка. Темп задали сразу рабочий, без разгона. Дистанцию держали, разговоров почти не было.

На удивление, шёл я спокойно. РД сидел нормально, ремни подтянуты, автомат не мешал. Дышалось ровно. После всех этих недель с обкаткой, полосами препятствий, ночными тревогами и беготнёй, организм уже привык к нагрузке.

Лобанов тоже удивлял. Сержант вел себя не как обычно, зря не орал, старался помочь, и не нагружал нас особо. Он как будто берег взвод, выбирая самый оптимальный маршрут, и требовал от нас только одного – не отставать, и держать темп. В отличии от офицеров шел он тоже с полной выкладкой, как и мы сами.

Вводные инструктора нам давали по ходу движения. Несколько раз – «засада». Колонна рассыпалась, занимали позиции, работали короткими очередями в заданные сектора. Потом – отход, сбор и дальше по маршруту. Всё без суеты, по команде.

Ближе к утру вышли на горный участок. Переходы стали длиннее, шаг короче. Ноги начинают уставать, но это уже было моё рабочее состояние. На одном из привалов дали короткую остановку – проверка людей, воды, состояния.

Ночёвка, если это так можно назвать, была там же, в горах. Без палаток. Распределились по склону, поели сухпай, воду не тратили лишний раз. Кто смог – задремал. Кто нет – просто лежал. Дежурство выставили по очереди. Было холодно, ночью температура упала до минус пяти градусов, и грелись мы плотно прижавшись друг к другу.

Подъём – ещё до рассвета. Сбор быстрый, без разговоров. Дальше – снова движение.

К середине дня вышли к реке. Не широкая, но с течением. Переправу организовали сразу. Передовой отряд – вброд, остальные – тоже вброд, но уже по натянутой верёвке. Снаряжение и оружие должно было остаться сухим, а вот форму и сапоги снимать не полагалось. Вода холодная, сбивает дыхание, но проходили без задержек. Наши почти пустые фляги в этой речке мы даже и не думали пополнять. Сами знали, что пить из неё нельзя, да и офицеры за этим всегда следили строго.

После переправы продолжили движение без остановки, темп не сбавляли. Бушлаты и сапоги мокрые, портянки начинают сбиваться, но останавливаться на долго не давали. На коротких остановках перематывались, кто успевал.

Ещё несколько вводных – «раненый», «обход», «смена направления». Работали отделениями, как учили. Без обсуждений.

К концу маршрута усталость была, спать хотелось зверски, но наш взвод держался бодро, никого нести не пришлось. Видимо сказывалось то, что летней, изнуряющей жары больше небыло. Я, честно говоря, готовился к худшему. Думал, что будет жёстче, с выбиванием из сил на каждом участке.

Финиш обозначили просто. Команда «Стой», проверка наличия. Все на месте. Сняли РД, кто сел, кто остался стоять. Воду дали. Ерёмин прошёл вдоль взвода, посмотрел, удовлетворенно кивнул головой.

– Пойдёт.

На этом всё. Вернулись в часть. Без разборов, без лишних слов. Просто закончили.

Вечером дали время привести себя в порядок. Высушить и почистить форму. Помылись, почистили оружие, снаряжение. Никто нас не дергал попусту, и именно это было непривычным. За эти месяцы мы отвыкли от покоя, а тут, вдруг про нас как будто забыли. Мы занимались своими делами, тихо обсуждали марш‑бросок, оказавшийся не таким уж и трудным, и гадали, что же будет дальше.

На следующий день после зарядки и завтрака на занятия нас не повели. Объявили строевую подготовку. Мы шагали по плацу, вспоминая почти забытые команд. После присяги шагать в строю нам приходилось не часто, всё больше бегом, груженные как ломовые лошади. Так что сейчас, шагая под уже зимним, не таким изматывающим как летом солнцем, мы почти наслаждались этим самым не любимым для солдата занятием.

После обеда роту построили, и объявили о том, что нам необходимо сдать оружие и снаряжение на склад, и готовится к внеочередному банному дню, что вызвало почти не здоровый ажиотаж среди курсантов. Обычно мы ходили в баню раз в неделю, и последний раз нормально мылись три дня назад. Да, мы не ходили грязными, но баня, это совсем другое. Там была горячая вода, в отличии от казармы. Из‑за интенсивных физических нагрузок и пыли на полигонах, мы каждый день возвращались в расположение грязными как бомжи, и, хотя официально баня оставалась еженедельной, но в казармах были оборудованы умывальники с холодной водой и «ножные ванны», где курсанты обязаны были мыть ноги и обтираться ежедневно перед отбоем. Где брали воду для умывальников я не знаю, но она была просто ледяная, а на дворе стояла уже зима, и несмотря на жаркий климат Чирчика, она уже ощущалась довольно сильно. Мыться в холодной воде было не комфортно.

День прошел в приятных хлопотах. Оружие и уже изрядно потрепанную снарягу мы сдали быстро, никто особо к нам не придирался, а потом нашу роту пустили в баню на рекордное по меркам учебки время – на целый час!

Мы успели помыться, постирать форму, получили новое бельё, и до самого ужина занимались уборкой казармы. Ходили мы кто в чем, так как форма сохла. Потом был ужин, и ранний отбой.

На следующий день почти всё повторилось, только на этот раз вместо бани и ПХД, мы получали прививки, потом новую форму, и приводили её в порядок, пришивая нашивки, прилаживая фурнитуру и новенькие погоны младших сержантов. Приказ о присвоении званий ещё не объявили, но погоны выдали сразу.

Я смотрел на себя в зеркало, и не мог поверить, что в отражении я. На меня смотрел сухой и жилистый военный, с загорелым, обветренным лицом. Ни грамма лишнего жира, под тельняшкой бугрятся мышцы, руки в мозолях и шрамах. Новенькая «афганка» сидела на мне как влитая. В этот раз на складе с размерами заморочились, и мне всё было в пору. Дополняли картину прыжковые ботинки, кожаный ремень, и по две лычки защитного цвета на каждом плече. Вместо панам нам выдали кепки с козырьком и «ушами», которые застегивались сверху. В комплекте шла и зимняя форма, бушлаты и шапки ушанки, но мы их сразу сдали в каптерку, за ненадобностью. Погода стояла аномально тёплая даже для Чирчика, днем температура поднималась до плюс двадцати градусов.

Лицо – чужое. Слишком сухое, жёсткое, спокойное и уверенное в себе. Взгляд… он не тот, что был раньше. В прошлой жизни я видел в зеркале другого себя – с тяжёлым выражением, с тем самым прищуром, который появляется, когда постоянно ждёшь удара или подставы. Там было больше злости, больше грязи внутри. Здесь – чище. Но не мягче.

Повернулся боком, посмотрел на плечи, на спину. Всё лишнее с меня за эти месяцы срезали. Не образно – реально. Никакой тяжести в теле, никакой рыхлости. Всё собрано, как пружина. Двигаешься – и сам чувствуешь, что тело работает как надо, без лишних усилий.

Погоны снова зацепили мой взгляд. Две лычки. Младший сержант. Я хмыкнул про себя. Внутри не было ни гордости, ни радости. Скорее – фиксация факта. Я провёл рукой по новой форме. Ткань жёсткая, ещё не ношенная. Пахнет складом. Через пару недель станет как у всех – выгорит, вытрется, сядет по фигуре.

Смотрю на себя, и при этом где‑то внутри сидит простая мысль: всё это – временно. Всё в этой жизни временно. Сейчас ты стоишь чистый, в новой форме, с лычками. А дальше – как пойдёт. Я уже видел, как «дальше» бывает.

В голове сами собой всплывали картинки из прошлой жизни. Не ярко, без подробностей. Просто как фон. Камера, бетон, чужие лица, запахи. Там тоже сначала кажется, что ты контролируешь ситуацию. Потом быстро понимаешь, что контролируешь только себя. И то не всегда. Здесь логика похожая. Только правила другие.

Я ещё раз посмотрел на своё отражение.

– Ну что, сержант… – пробормотал себе под нос. – Поздравляю.

Звучало странно. Но не смешно. Я сделал шаг назад, поправил ремень, одёрнул куртку «афганки». Привыкну. Человек ко всему привыкает, такая уж у нас порода.

На следующий день нас построили после обеда. Всю роту, в полном составе. Обычное построение, только людей из штаба было больше, чем обычно. Вышел командир полка, зачитал приказ. Формулировки стандартные: «за успешное окончание курса обучения», «присвоить воинское звание».

Фамилии называли по списку.

– Ефрейтору Серёгину присвоить воинское звание младший сержант.

Шаг из строя, ответ по уставу. Вернулся на место. Следующий.

Сразу стало понятно, почему вместо взводного нами командовал Лобанов, и его необычное поведение. Нашему командиру отделения тоже присвоили новое звание – старшего сержанта, и назначили на должность заместителя командира взвода. Для сержанта наш марш‑бросок оказался, как и для нас экзаменом, на право заменить три маленькие лычки на одну большую, и подняться по карьерной лестнице

Сразу после обьявления приказа о присвоении званий, нам вручили значки. Кому «третий класс», кому «второй». «Первый» дали двоим. Шестерым из выпуска вручили «отличника», и всем перепал знак парашютиста.

«Отличник Советской Армии» мне не достался, да и специалистом первого класса я не стал. Как и большинство нашего выпуска я получил знак второго класса. О чем ни капли не сожалел, в отличии от некоторых курсантов, которые жилы себе рвали в погоне за престижными значками, и у которых так и не получилось их получить. По военной подготовке они были не хуже счастливчиков, но я точно знал, что заветный значок им не светит в принципе. Все «отличники» и «первоклассные специалисты», были из комсомольского актива роты, в отличии от тех, кому лень было рисовать стенгазеты и готовить доклады на политзанятия, в свободное от учёбы время.

Рота осталась в строю ещё несколько минут. Командир сказал коротко:

– Учёбу закончили. Дальше служба. Кто куда пойдёт – доведут дополнительно.

В тот же день нам на руки выдали военные билеты.

– Распишись. – буркнул писарь.

Подпись поставил, билет забрал.

Красная книжечка со звездой на обложке была вся испещрена пометками и надписями. Звание, группа крови и резус‑фактор, штамп о прививках, количество прыжков с указанием типа самолета, запись о присяге, отметка о выдаче оружия, и конечно военно‑учетная специальность.

Шесть цифр – 107097. Разведчик подразделения специального назначения, командир отделения. Это для тех, кто в курсе, для тех, кто знает, что они означают. Я провёл пальцем по записи, как будто проверяя, не сотрётся ли. Не стёрлась. Чернила впитались намертво. Это был ярлык на всю жизнь. Бумажка, которой государство коротко и без затей объясняло, кто ты теперь такой и для чего годен.

Разведчик подразделения специального назначения. Командир отделения. Звучало весомо. Даже красиво, если со стороны. Для мальчишки из школы или для гражданского – почти как из кино. Для меня же это звучало проще. Это значило, что меня готовили не ящики таскать и не писарем в штабе сидеть. И не просто бегать в строю. Меня готовили лезть туда, где другим делать нечего. И отвечать не только за себя. Короткая формулировка, а за ней всё уже расписано.

Разведчик – значит впереди. Спецназ – значит отдельно. Командир отделения – значит отвечаешь не только за себя.

Командир отделения. Вот это мне не очень нравилось. Я слишком хорошо знал цену чужой тупости и чужой слабости. В прошлой жизни такое тоже бывало: если ты старший, а рядом человек ломается, отвечать за это приходится тебе. Так я и погиб, попав сюда. Смысл один и тот же. Если у тебя под рукой люди, то их косяки становятся твоими проблемами. А иногда и не только проблемами, иногда и жизнью за их ошибки приходится платить.

Я закрыл военный билет, постучал им по ладони. Никакого желания что‑то менять, куда‑то бежать, писать рапорта не возникло. Переболел уже этим. Пока учёба шла – мысли были. Теперь – нет. Всё стало на свои места. Если тебя сюда довели, значит уже посчитали, куда ты пойдёшь дальше. Можно было, конечно, начать упираться. Я и раньше такие вещи видел – когда человек идёт против системы, думая, что вывернется. Иногда получалось. Чаще – нет. Здесь не та история.

107097. Шесть цифр, а за ними уже всё разложено. Пешком ходить умеешь. Стрелять умеешь. Прыгать умеешь. Ползать умеешь. Тащить на себе железо и не сдохнуть по дороге – тоже умеешь. Значит, пойдёшь туда, где это требуется. Всё просто.

Никакой гордости как и при получении звания сержанта я не почувствовал. Но и отвращения тоже не было. Скорее – признание факта. Машина прокрутила меня через себя, ободрала всё лишнее и выдала на выходе то, что ей было нужно. И, если уж говорить честно, сделала это не зря. Эту ВУС мне не нарисовали за красивые глаза. Я её зубами выгрыз, ногами вытоптал, потом и пылью впитал, локтями выползал и спиной выносил.

С другой стороны, я прекрасно понимал и другое. Любая запись в военном билете хороша только до первого настоящего дела. На бумаге ты можешь быть хоть Лев Толстой, а на деле хер простой… В реальности всё решается быстро. Первый выход, первый обстрел, первый убитый рядом, первая ночь в горах, когда никто не орёт и не подгоняет, а надо самому соображать. Вот тогда и выясняется цена всем этим цифрам, значкам и лычкам.

Я сунул билет во внутренний карман и невольно усмехнулся. В прошлой жизни у меня тоже были, если подумать, свои «учётные специальности». Только писались они не в красной книжке и не чернилами. Там человека определяли иначе. Кто он, на что годен, где его место, сколько он стоит и в какой момент его можно пустить в расход. Здесь хотя бы всё было официально и без двусмысленностей. Государство прямо говорило: ты у нас разведчик. Командир. Значит, и спрашивать с тебя будут как с разведчика и как с командира. Это, наверное, и нравилось мне больше всего. Прямота. Без базара, без лишней мишуры.