Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

Когда более‑менее оделись, сержант посмотрел на нас ещё раз.

– Пойдёт. Пока.

Старшина закрыл журнал. Офицер сделал шаг вперёд.

– Я – замполит пятой учебной роты, Ушаков Руслан Дмитриевич. – Говорил он спокойно, без давления. – С этого момента вы – военнослужащие, хотя присягу ещё не принимали. Впрочем, за этим дело не станет. Весь ваш призыв уже прошел карантин, и будет принимать присягу через три дня. Учитывая‑то, что вы опоздали, нагонять ваших сослуживцев вам придётся усиленными темпами.

Пауза.

– Здесь вы будете учиться. Строевая подготовка, уставы, и специализированные предметы, про которые вы узнаете позже. Строевой и дисциплинарный устав, чтобы хотя бы в общих чертах до присяги знали! Сержанты вам помогут в ускоренной строевой подготовке. Этим придётся заниматься в свободное время, так как освобождать вас от других занятий никто не будет.

Он посмотрел на наши воротники, на сапоги, на необмятую форму.

– Будете стараться, – будете служить дальше спокойно, если нет, у нас есть методы воспитания, которые убедят вас, что вы были не правы. Своего мы в любом случае добьемся.

Ни угрозы, ни эмоций. Просто констатация.

– Вопросы есть?

Мы молчали.

– Хорошо.

Он кивнул старшине.

– Дальше по распорядку. Оба зачислены в группу Морозова.

– А карантин?

– Да какой карантин? Этих двоих отдельно что ли? – Отмахнулся старлей – Гурович сказал, что здоровы, так что сразу в роту.

Старшина кивнул, а потом обращаясь уже к нам коротко приказал:

– Построение у входа. Через пять минут.

Мы вышли наружу. Солнце ударило в глаза. В новой форме было непривычно. Всё тянуло, жало, мешало. Я посмотрел на Максима. Он на меня. В глазах абитуриента неудачника читалось торжество и восторг. Он не отрывал взгляда от треугольника трикотажей майки с чередующимися горизонтальными полосами белого и небесно‑голубого цвета, выглядывающего из‑под моей куртки.

Глава 3

Куда я попал? Всё было до боли знакомо, и напоминало зону. На заборе воинской части было не меньше колючей проволоки, чем на тюрьме для особо опасных преступников. По периметру стояли вышки, на которых несли службу вооруженные люди. Разве что тебя тут конвой с собаками не встречал, и не бил никто, без повода. Пока… Тот же карантин (правда нам сделали исключение), санитарная обработка, переодевание в «робу». И срок – два года. Причем все, кто тут, за этой колючкой оказался, виновны лишь в том, что родился с яйцами и дожил до восемнадцати лет. На зону хоть за что‑то попадаешь, за преступление, а тут как раз за то, что соблюдаешь закон. Зона и зона, причем зона красная, такое впечатление у меня сложилось, после нескольких часов пребывания в этой странной учебке.

Честно говоря, морально я был готов к тому, что мне придётся перестраивать себя, чтобы отслужить без проблем. Многое из того, что мне предстояло делать как солдату, на зоне для порядочного арестанта, или даже мужика, было неприемлемым. Да хотя бы те же погоны носить, в наряды и на хозработы ходить, или подчинятся кому‑то добровольно. Если применять «понятия», то улетал я сейчас чуть ли не в шерсть и козлы… С другой же стороны, в этой жизни я в зоне пока не побывал, и даст бог, туда не попаду, я хочу жить как все нормальные люди – это моя цель. А ради неё, я был готов менять себя или хотя бы попытаться.

Нас с Максимом завели в казарму только на пять минут – вещи оставить, а потом выгнали на плац. Вся рота отсутствовала в расположении, только на тумбочках стояли дневальные, да пару офицеров и сержантов чем‑то занимались в ротной канцелярии. Ну и чтобы два новобранца не болтались по расположению без дела, старшина передал нас в руки очередного младшего сержанта, который без особого энтузиазма, но тем не менее энергично, стал обучать нас премудростям строевой ходьбы, поворотам, и другой шагистике.

– Шоб они у меня на ужин хотя бы как люди дошли, в строю! Устрой им ускоренный курс молодого бойца. И дрочи их пока получаться не будет! – Давал наставления старшина сержанту – Понял меня Воронцов?

Младший сержант понял, он оказался из тех, кто сам ещё толком не остыл после учебки, но уже получил власть над такими, как мы. За отличия в учёбе его оставили инструктором после окончания обучения, и этим он видимо очень гордился. Худой, жилистый, с прищуром, будто всё время кого‑то подозревает. Форма на нем сидела как влитая, знак «Отличник Советской Армии», знак «Классный специалист», с цифрой два, и парашютный значок сверкали на солнце как ордена. Говорил он коротко, без лишних слов, но голосом таким, что спорить не тянуло.

– Ногу тяни. Не шаркай. Ты не в колхозе навоз месишь, – Командовал он – раз‑два, раз‑два.

Я попытался подстроиться. Левая – раз, правая – два. Вроде ничего сложного. Но через минуту уже сбился. Потом ещё раз. Потом снова.

– Стой!

Мы оба встали, как вкопанные.

– Это что сейчас было? – он посмотрел на нас так, будто мы лично его оскорбили. – Вы вдвоём идёте, как стадо баранов. Один вперёд, другой назад. Вы вообще слышите себя?

Максим что‑то пробормотал, но сержант даже не стал слушать.

– Сначала – по одному. Ты, – ткнул он в меня пальцем, – Вперёд. Марш.

Я пошёл. Сначала медленно, потом, как он показал, чуть быстрее. Подбородок выше, спина ровно, руками не болтать, а работать. Нога – не просто ставится, а выбрасывается вперёд.

– Вот. Уже похоже на человека, – сказал он. – Только не расслабляйся.

Через пять минут у меня уже начинало тянуть икры. Через десять – пот пошёл по спине. Солнце било в макушку, асфальт отдавал жаром, как электроплита. Воздух стоял, ни ветерка. В голове только счёт: раз‑два, раз‑два.

– Напрааааво!

Я повернулся. И меня занесло, поворот получился чуть‑ли не кругом.

– Отставить. На исходную. Снова.

И так по кругу. Шаг – ошибка – остановка – снова шаг.

Макс тоже не блистал. Его пару раз развернуло вообще не в ту сторону, и сержант только хмыкнул:

– Красавец. Будешь так тупить в строю – тебя свой же призыв после отбоя отпи…т. Запомните салаги, это пока вы за свои косяки сами отвечаете, а если вы в строю, то за вашу тупость ответит весь взвод. Тут у нас один за всех, и все за одного. Один накосили, все ответили!

Мы оба молчали. Не до разговоров. Дышишь, считаешь, стараешься не сбиться. Команды, которым нас учили, постепенно добавлялись.

– На месте! Шагом – марш!

И вроде стоишь, а всё равно идёшь. Колени выше, носок тянуть. Отмашку делаешь, так что руки из суставов выворачиваются.

– Руки! Где руки? Это что за сопли?

Он подошёл, сам показал. Чётко, от плеча, печатая шаг так, что по бетонным плитам плаца пошел гул.

– Запомните: строевая – это не для красоты. Это чтобы вы думали одинаково. Команду дали – вы сделали. Без «я подумал», без «я решил». Поняли? Тут вам не кремлевская рота почетного караула, строем ходить вы будете не часто, но уметь должны.

– Так точно, – выдохнули мы вразнобой.

– Не понял. Ещё раз.

– Так точно!

– Уже лучше.

Я поймал себя на мысли, что это и правда не про ходьбу. Это про то, чтобы выбить из тебя всё своё. Оставить только «есть» и «так точно». На зоне тебя ломают, чтобы ты знал своё место. Здесь – чтобы ты делал, что скажут, и не задавал вопросов.

Через какое‑то время ноги стали ватными, но что‑то у нас уже начало получаться. И виной тому была усталость и начавший зарождаться страх, что это продлится вечно, никогда не закончиться. Шаг держишь уже не потому, что понимаешь, а потому что иначе нельзя – иначе снова остановят, снова начнут сначала.

– Стой!

Мы замерли.

– Отдых.

Слово прозвучало как музыка, но отдых был условный. Стоять ровно, не шевелиться. Только дышать можно. Я смотрел перед собой, на пустой плац, на выжженный солнцем асфальт, и думал только об одном: если это только начало, то дальше будет совсем весело.

В это время за плацом появилось облако пыли, которое постепенно приближалось. Через некоторое время я уже разглядел, что это за пыльная буря. Едва волоча ноги, в заскорузлых от соли и пота афганках бежали несколько десятков солдат. Различным имуществом и вооружением они были увешаны как вьючные лошади. Если во время короткой поездке на УАЗике с лейтенантом я уже мельком видел таких «марафонцев», то сейчас разглядел их как следует. На каждом бойце висело груза килограмм пятьдесят, не меньше. Особенно меня поразил паренёк, который помимо броника, каски, своего автомата, рюкзака и различных навешанных на него подсумков, пер на плече крупнокалиберный пулемет. Полутораметровая железяка даже отсюда казалась очень тяжёлой.

Максим, провожая бойцов глазами, тихо, почти не шевеля губами, сказал:

– Слушай… это точно не спецназ какой‑нибудь?

Я и сам задумчиво смотрел на исчезающие вдали клубы пыли.

– Я не знаю, но судя по всему, каждый из этих карликовых верблюдов после учебки спокойно сможет заменить целую бригаду грузчиков.

– Ну да… – так же тихо ответил он. – Только чё‑то мне не смешно.

– Мне тоже.

– Разговоры! – тут же прилетело от сержанта. – Сейчас ещё один заход. Потом, может быть, пожалею вас и отпущу.

Слово «может быть» он выделил особо.

– Шагом – марш!

И всё пошло по новой. Раз‑два, раз‑два. Жара, пот, сбившееся дыхание и постоянное ощущение, что ты делаешь что‑то не так. И где‑то внутри уже начинало доходить: это не временно. Это теперь надолго. Два года – это не цифра. Это точно срок. И отбывать его придётся не как на зоне, где можно выкрутиться, договориться, схитрить. Здесь тебя будут гонять до тех пор, пока ты не станешь таким, каким им надо. А какими мы им нужны – я пока даже не представлял.

Строевой нас гоняли до самого вечера. Сначала солнце просто жарило, потом стало чуть полегче, но к этому времени нам уже было всё равно. Ноги налились свинцом, голени ныли, спина горела от пота, а в голове вместо мыслей осталось одно тупое: раз‑два, раз‑два. Когда Воронцов наконец скомандовал:

– Всё. Хорош. В расположение.

Я даже не сразу понял смысл этих слов. Показалось, ослышался. Но он уже сам развернулся и пошёл к казарме, не оглядываясь. Мы с Максимом потащились следом.

Внутри казармы в этот раз было многолюдно. Наша рота очевидно вернулась в расположение с занятий. Народ приводил себя в порядок: кто умывался по пояс, фыркая у длинного ряда умывальников, кто натягивал чистую тельняшку, кто чистил сапоги. В воздухе стоял тяжёлый запах пота, мокрой хэбэшки, сапожной ваксы, табака и дешёвого мыла. После плаца у меня от этого запаха даже странное чувство возникло – будто не первый раз сюда попал. Всё это я уже где‑то проходил. Только вместо барака – казарма, вместо бугра – старшина, а так очень многое до боли знакомо.

Мы с Максимом вошли неуверенно, как чужие в новую хату. На нас, конечно, сразу начали коситься. Не в упор, без откровенной наглости, но заметили нас все. Сержанты, те вообще только мельком смотрели, как на новый скарб, который привезли и пока поставили в угол. Без интереса, но с прикидкой. Кто‑то взглядом смерил, кто‑то хмыкнул, кто‑то вообще отвернулся. Видно было: пока просто присматриваются. Не лезут. Ещё не время.

Зато подошёл к нам пацан примерно наших лет. Тоже молодой, это было сразу видно, только морда уже обветренная и загорелая.

– Вы новые? – спросил он негромко.

– А то не видно, – буркнул Макс.

Парень на это только усмехнулся.

– Видно. Потому и спрашиваю. Я Славка. Тоже из молодого призыва, просто раньше вас приехал.

Он сказал это без понтов, спокойно. Не как старший, а как человек, который уже успел хапнуть местной жизни и теперь смотрит на нас с лёгким сочувствием.

– Серёга, – сказал я.

– Максим.

Славка кивнул.

– Сейчас главное не тормозите. На ужин строиться будут – не тупите. Тут за это быстро всей роте прилетит. Меня держитесь.

– Уже объяснили, – сказал я, покосившись на дверь, за которой остался Воронцов.

Славка опять усмехнулся.

– Это ещё ласково. Воронцов у нас, считай, интеллигент.

Я посмотрел на него. По лицу непонятно – шутит или нет. Похоже, и правда не шутил. По казарме народ вдруг задвигался активнее. Кто‑то из сержантов рявкнул из коридора:

– Рота! На ужин становись!

И сразу всё пришло в движение. Парни, который секунду назад ещё возился у тумбочек и умывальников, быстро потянулся к выходу. Без толкотни, без суеты, но так слаженно, будто их за верёвочки дёрнули. Со всеми и мы вышли из казармы, и я с легкой растерянностью наблюдал, как разношерстная толпа быстро стала выстраиваться.

Мы с Максимом, конечно, сразу зависли. Понимали, что надо куда‑то встать, но куда именно – хрен его знает. Строй уже собирался, люди вставали по своим местам, а мы топтались сбоку, как два идиота.

– Да не там, бля, – прошипел кто‑то сзади.

Меня резко, но без злобы, взяли за локоть и дёрнули в сторону. Одновременно Макса кто‑то подтолкнул в спину.

– Сюда вставай. Быстро.

Это был Славка. Он почти насильно втиснул меня в конец одного из отделений, а Максима поставил рядом.

– Здесь стойте. Дистанцию держи. Не жмись. Ты не в автобус залезаешь, – бросил он мне и тут же уже Максиму: – И ты плечо не выворачивай, ровнее стань.

Мы только успели кое‑как выровняться, как вдоль строя прошёл сержант. Скользнул по нам взглядом, задержался на секунду, но ничего не сказал. Видимо, потому что уже стояли где надо.

– Равняйсь! Смирно!

Строй подтянулся. Я тоже вытянулся. Автоматом. За день тело уже начало что‑то запоминать, хотя мозги ещё за ним не успевали.

Сержанты, стоявшие впереди, вели себя спокойно. Ни подначек, ни шуточек, стояли в общем строю. Никто не остался в казарме, никто не пошел в столовую отдельно.

– Шагом марш!

Колонна двинулась. Первые несколько шагов мы с Максимом опять чуть не сбились. После целого дня строевой ноги уже жили своей жизнью. Я почувствовал, что иду не в ногу с соседом, начал подстраиваться, ещё больше сбился, и тут справа тихо, сквозь зубы, прилетело:

– Левой. Подхватывай левой.

Это сказал кто‑то из наших, не поворачивая головы. Просто помог, чтобы не запороли весь хвост строя. Я поймал ритм. Максим, похоже, тоже. Пошли уже более‑менее ровно. Не как местные, конечно, но хоть без явного позора.

Пока шли к столовой, я смотрел по сторонам и думал одно и то же: куда, мать его, я попал? На обычную учебку это место было не похоже, хотя мне конечно не с чем было сравнивать. Слишком всё здесь было жёстко, собрано и как‑то по‑взрослому. Молодые, вроде Славки, уже держались не как вчерашние школьники, а как люди, которых быстро и без лишних слов поставили в колею. А те марафонцы с пулемётами, которых мы видели на плацу, вообще не укладывались у меня в голове. Для простой части это всё выглядело слишком серьёзно.

Максим, как будто читая мои мысли, не поворачивая головы, тихо сказал:

– Серый, я тебе точно говорю, это не просто учебка.

– Сам вижу, – так же тихо ответил я. – Только понять бы ещё, что это за цирк с конями, и какого хрена нам ничего не объяснили.

– Объяснят ещё, – процедил он. – Уж будь уверен.

Спереди кто‑то коротко хмыкнул, будто услышал, но промолчал.

До столовой дошли без приключений. На входе нас остановили, и командовавший нами сержант приказал:

– Справа, по одному, шагом марш!

Так же строем, перестроившись в одну колонну, все пошли внутрь. Тут нас снова чуть не затёрли, но тот же Славка обернулся:

– Не отставайте. Поднос взяли, дальше в очередь на раздачу. Не тормозите, иначе наш стол не найдете.

Говорил он быстро, по делу. Видно было, сам ещё недавно точно так же мыкался, и потому помнил, каково это. Я мельком глянул на него и кивнул. В этот момент он был для нас ценнее любого сержанта. Сержант тебя только вздрючит, а этот хоть по‑человечески показал, куда встать и как не обосраться на ровном месте. Но легче мне от этого не стало. Наоборот. Чем дальше, тем сильнее внутри шевелилось нехорошее чувство. Слишком быстро нас начали вбивать в общий ритм. Слишком мало тут было случайного. И слишком уж местные солдаты походили не на срочников из обычной части, а на людей, которых готовят к чему‑то такому, о чём на гражданке лучше вообще не знать.

Я, не отставая от Славика получил свою порцию, сел за стол, взял ложку, посмотрел на алюминиевую миску с чем‑то горячим и густым, и опять поймал себя на одной мысли: Куда я, мать его, попал?

– Не вздумай жрать дебил, положи весло! – Неожиданно прилетело от соседа справа.

– Чего? – Не понял я, но на автомате ложку на стол вернул.

Оглядевшись по сторонам, я вдруг понял, что никто не ест. Все сидят, и чего‑то ждут, а на меня пристально смотрит тот самый сержант, который командовал нашим походом в столовую. Он устроился за соседним столом, в окружении таких же парней с лычками на погонах.

– Молодой! Ты самый голодный у нас? – Не добро усмехнулся он – Только с гражданки пришел, марш‑бросок сегодня не бегал, а за ложку первый схватился. Это залет! После ужина зайдешь в каптерку! Взвод, приступить к приему пищи!

За нашим столом тишина мгновенно взорвалась звоном алюминия. До этого спокойно сидящие пацаны схватили столовые приборы и начали с поразительной скоростью запихивать в себя перовую кашу с мясом, заедая её толстыми ломтями хлеба, на которых мгновенно размазали по шайбе масла, что нам выдали на раздачи. При этом все бросали на меня сочувствующие взгляды. Всё это произошло настолько неожиданно, что я аж покраснел от прилившей к голове крови. Ну вот какого хрена, спрашивается? Чего я не так сделал? А сам тоже хорош, обещал же сам себе не торопится, присматриваться, и элементарного не заметил. Тот же Макс не совершил такой ошибки, как я…

Когда первая горячая злость на себя чуть отпустила, я заметил, что за столом на меня уже не просто косятся, а смотрят как на человека, который умудрился вляпаться в неприятности на ровном месте, в первый же вечер, ещё даже толком не поняв правил. Но никто ничего не сказал. Все жрали быстро, молча, работая ложками так, будто это не ужин, а норматив на время.

Я тоже взялся за кашу, уже не торопясь. Есть хотелось так, что желудок чуть ли не сводило, но теперь почему‑то комок в горло не лез. Максим сидел напротив и жрал молча, только один раз коротко глянул на меня. По его роже было видно: у него есть что сказать, но сейчас обсуждать не будет. Не то место.

Ужин закончился так же быстро, как начался. Ещё секунду назад столовая звенела стуком ложек по мискам, сопением, скрипом лавок, а потом – команда, и все уже встают, даже те, кто не доел, подхватывают миски, кружки, ложки, несут сдавать. Никакой раскачки. Никто не доедает на ходу, никто не берет ничего с собой со столов.

На выходе из столовой Славка специально притормозил, дождался, пока мы с Максимом поравняемся с ним, и тихо сказал:

– Ну всё. Поздравляю с первым залётом. Это косяк, причем серьёзный.

– Спасибо, я уже понял, – буркнул я.

– Не, не понял ещё, – ответил он спокойно. – После ужина поймешь.

Мы шли в строю, поэтому он говорил тихо, не шевеля губами почти, и смотрел строго перед собой.

– Здесь за косяки две схемы. Первая – коллективная. Если сержант решит, может наказать всех. Отделение, взвод, роту – как захочет. За одного отвечает толпа. Чтоб сами друг друга контролировали. Нам ещё повезло сегодня. Могли весь стол без ужина оставить. Просто посадили бы нас, дали посмотреть, как жрут другие, и всё. Или после отбоя вся рота бы побежала на физо. Или вечером вместо отдыха всех на плац, на упор лёжа. Тут фантазия у них богатая.

Максим впереди чуть повернул голову.

– Из‑за ложки?

– Из‑за любой мелочи, – сказал Славка. – Не в ложке дело. В порядке. Здесь если один затупил, значит остальные не досмотрели. Такая логика.

Я помолчал пару шагов.

– А меня, значит, отдельно?

– А тебя отдельно, – подтвердил он. – Это вторая схема. Индивидуальная.

Он сказал это буднично, как про погоду. Оттого неприятнее стало ещё сильнее.

– И что значит «в каптёрку»? – спросил я.

Славка чуть хмыкнул.

– Разговор с сержантами значит. В других частях, говорят, там сразу мордобой, сапогами в душу и прочий колхоз. У нас не так. У нас всё вроде бы культурно. Без криков, без беспредела. Но тебе от этого не легче.

– В смысле? – спросил Максим.

– В прямом. Могут устроить курс физкультуры. Отжимания, приседания, выпрыгивания, упор лёжа, «гусиный шаг», пресс. Пока не посинеешь. Причём не для спорта, а чтоб запомнил. А могут предложить выбрать себе воспитательную беседу по‑другому.

Я уже примерно понял, к чему он ведёт, но всё равно спросил:

– Как именно?

Славка на секунду помолчал, будто прикидывал, говорить прямо или нет.

– Один на один. С кем‑нибудь из них.

– Подраться? – тихо спросил я.

– Ну. Я же говорю, один на один. Просто выходите, и тебе объясняют, что ты неправ. Руками и ногами. Учебный спаринг называется. Дополнительные занятия по рукопашному бою. Офицеры это даже поощряют.

Максим коротко выдохнул сквозь зубы.

– Охрененно.

– Ага, – так же спокойно сказал Славка. – Причём выбора там, считай, нет. Откажешься – будет хуже. Согласишься – тоже ничего хорошего, но хоть за труса не запишут.

Я внутренне только усмехнулся. Картина становилась всё яснее. Не зона, нет. Но принципы в чём‑то похожие. Давление, только выверенное. Без лишней грязи, без истерики, зато так, чтобы доходило быстро и надолго.

– И много шансов у молодого? – спросил я.

Славка даже не повернул головы.

– Ноль. Сержанты тут все спортсмены. Самбо, бокс, борьба, кто во что. Ещё и эту же учебку прошли. Некоторые инструктора по рукопашному бою. Они для этого и оставлены. У тебя против них шансов нет вообще. Даже если ты где‑то на гражданке дрался. Тут другие скорости, другие правила. Точнее правило только одно – не калечить.

– Тогда смысл? – тихо спросил я.

– В том и смысл, – ответил Славка. – У тебя цель – уважение их заслужить, а у них, объяснить молодому, что тут на понтах далеко не уедешь.

Это он сказал без издёвки. Просто как факт.

Мы дошли до казармы, снова встали, дождались команды, вошли внутрь. Народ быстро рассосался по своим местам. Кто‑то чистил ремень, кто‑то подшивал воротничок, кто‑то просто сидел на табурете и молчал. После ужина казарма уже была не такой суетной. Слышались отдельные разговоры, звон пряжек, скрип кроватных сеток, плеск воды у умывальников.

Славка, проходя мимо моей койки, остановился на секунду.

– Ты, главное, там не быкуй, – сказал он тихо. – И не пытайся шутить. Отвечай коротко, по делу. Они это любят.

– А если драться скажут? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Тогда дерись. Всё равно не отвертеться. Только не маши руками как мельница. Закройся и стой, сколько сможешь. Им не победа нужна. Им надо на тебя посмотреть.

Сказал и пошёл дальше.

Я сел на койку и уставился в пол. Максим присел рядом, тоже молча. Некоторое время мы просто сидели, слушая, как вокруг живёт казарма.

Потом он негромко сказал:

– Ну что, Серый. Первый день, а ты уже отличился.

– Ага, – ответил я. – Талант.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Он почесал висок и хмуро добавил:

– Слушай, а тебе не кажется, что тут всё как‑то слишком… не по уставу? Драться с сержантом, да ещё и с одобрения офицера? Где это видано вообще⁈

Я поднял на него глаза.

– А ты этот устав видел?

– Нет.

– Ну вот и я нет. Может, у них тут как раз всё по нему.

Максим фыркнул.

– Очень смешно.

Я не ответил. Мне было не смешно. Совсем. Потому что внутри уже складывалась картина, и она мне не нравилась. Здесь никто не орал зря. Никто не бил просто для удовольствия. Никто не устраивал дешёвую дедовщину, по крайней мере с виду. Всё выглядело почти разумно. Даже наказания – не как у отморозков, а как будто по системе. А это было хуже. Когда над тобой творит дичь какой‑нибудь тупой старослужащий, его хотя бы можно ненавидеть как скотину. А тут попробуй. Тут тебе скажут, что всё для дела, для порядка, для воспитания. И даже не соврут.

– Молодой! – раздалось от двери.

Я поднял голову. На проходе стоял один из сержантов, не тот, что в столовой командовал, а другой, постарше, коренастый, с лицом боксёра.

– Серёгин кто?

Я встал.

– Я.

– В каптёрку. Бегом не надо. Но быстро.

Он сказал это спокойно и ушёл, будто позвал не человека на мордобой, а за веником. По казарме сразу стало как‑то тише. Не совсем, но достаточно, чтобы я это почувствовал. Никто не пялился в открытую, но все прекрасно поняли, куда и зачем меня зовут.

Максим только коротко посмотрел на меня.

– Давай, – сказал он. – Потом расскажешь, если сможешь.

Я встал, снял куртку, оставшись в тельняшке, и пошёл к двери. И чем ближе подходил к каптёрке, тем яснее понимал: вот сейчас мне и начнут объяснять, куда я, мать его, попал на самом деле.