Текст книги "Работа над ошибками. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 41 страниц)

Глава 7

Первое, что я понял уже в конце первой недели после присяги – без снаряжения и оружия у нас теперь не обходится вообще ничего. Даже если занятие, казалось бы, простое и не требует ничего, кроме головы и ног, всё равно на тебе висит почти вся выданная стнаряга. АКС через плечо, РД, забитый песком для веса, подсумки, фляга, лопатка, каска, иногда бронежилет, иногда противогаз через плечо. Бежишь – всё это долбит по спине и бокам. Ползёшь – всё цепляется. Встаёшь – ремни режут плечи. Через пару дней тело уже не болело отдельными местами, а просто существовало сплошной тупой болью.

Ввели и новое правило. Теперь пить можно было только из фляги, которую приходилось таскать постоянно. Её наполняли утром, и только на следующий день можно было пополнит запас. Конечно, на завтрак, обед и ужин нам выдавали чай, компот и кисель, но не воду. Семьсот пятьдесят миллилитров на день. Тяни как хочешь, делай что хочешь, но больше ты не получишь ни грамма. Когда вечером мы вваливались в казарму, умывальники мгновенно занимали не желающие умыться, а жаждущие попить. Мы быстро научились растягивать воду на весь световой день, не пить сразу, а полоскать рот и горло каждым глотком воды, и экономить. Теперь не стало хуже залета в роте, чем выпить чужую воду. Это приравнивалось почти к предательству Родины.

Стрельбы начались почти сразу и шли так часто, что запах оружейной смазки и нагара въелся в руки намертво. Иногда нас выводили на стрельбище каждый день, иногда через день, но ощущение было такое, будто стреляем постоянно. Сначала одиночные, потом короткие очереди, стрельба лёжа, с колена, с упора, без упора, смена магазина, устранение задержек, перенос огня. Каждый должен был уметь стрелять из автомата, снайперской винтовки, ПКМа, Утёса, АГС и башенного КПВТ установленного в БТР 70. После стрельб – чистка. Всегда чистка. До посинения. До белой тряпки. До тех пор, пока оружейник не перестанет смотреть на тебя, как на личного врага.

В роте к этому времени многое поменялось.

Горгадзе после санчасти обратно уже не вернулся. На поверках его фамилия больше не звучала. Куда делся – никто толком не знал. То ли перевели, то ли списали, то ли увезли куда‑то в другую часть. Версий было много, но теперь уже без прежнего оживления. Рота быстро училась простому правилу: лишние вопросы тут не задают. Исчез человек – значит, исчез. Завтра могут так же вывести и тебя.

Морозов тоже пропал. Вот это заметили все. Не потому, что кто‑то его любил и скучал по долбанутому старлею – скорее наоборот, – потому, что такие люди, как он, обычно никуда не исчезают тихо. Вчера ещё орал, рвал глотку, строил из себя царя и бога, а сегодня нет его, и всё. Вместо него через несколько дней пришёл новый офицер.

Капитан Бирюков. Тоже не старый. Но этот был совсем другой породы. Худой, желтоватый какой‑то, с впалыми щеками и походкой человека, который недавно вышел из госпиталя и ещё до конца не оправился. Наград и нашивок он не носил, его афганка была девственно чистая, новая, но о том, что они жизнь повидал, и точно был ранен, говорило многое. Левая рука у него двигалась чуть скованно, будто плечо ещё не разработано, а на виске виднелся свежий рубец. Говорил он негромко и без лишних слов. Не улыбался. Не шутил. Не строил из себя отца солдатам. Но почему‑то от него было даже больше не по себе, чем от Морозова.

Тот мог орать, материться, угрожать, и всё было понятно. А этот смотрел спокойно, будто уже заранее знает, кто чего стоит. В первый же день после прибытия он встал перед строем, обвёл нас глазами и сказал:

– Я вас в гробах домой отправлять не хочу бойцы. Хватит с меня этого. Именно поэтому буду дрючить вас до кровавых соплей. С этого дня лафа закончилась.

В роте после этих слов стало совсем тихо.

Через неделю нас повели на медкомиссию. Просто построили с утра, разбили по спискам и колонной погнали в медчасть. Зачем – никто не объяснял. Мы и не спрашивали. После нескольких недель той жизни, что нам устроили, любой поход в сторону врачей совсем не выглядел подозрительно.

Там нас крутили долго. Давление, зрение, суставы, стопы, спины, какие‑то странные вопросы про обмороки, сердце, старые травмы. Заставили раздеться до трусов и гоняли по коридору чуть ли не бегом. Потом мы сидели и ждали. Курить нам, само собой, было нельзя, разговаривать тоже особо не хотелось, все просто клевали носом и тупо смотрели в пол, наслаждаясь не долгими минутами покоя.

Вечером стало известно, что из роты отчисляют восьмерых.

Одного списали из‑за сердца. У другого обнаружились проблемы со спиной. Ещё у кого‑то зрение оказалось не то, хотя до этого никого оно не волновало. Двоих, как шептались, убрали после бесед с психологом. Одним словом, рота сразу похудела. Койки пустые появились уже на следующий день. Их быстро переставили, чтобы не маячили дырки в ряду, и жизнь пошла дальше, как будто этих людей тут и не было.

На рукопашку нас гоняли по утрам и иногда после обеда, если инструктор был в настроении. Площадка для занятий была вытоптана до камня. Пыль, пот, мат, свисток, команды, падения. Сначала разминка, потом страховка, кувырки, уходы, стойки, захваты, освобождения, удары по воздуху, работа в парах. Всё быстро, жёстко и без красивостей. Никакого кино. Если ты падаешь неправильно – сам себе дурак, потом будешь ходить с выбитым плечом или синяками.

И вот там со мной вышла отдельная история.

После драки с Горгадзе рота почему‑то решила, что я как минимум мастер спорта по мордобою, а то и вообще супермен. Слух уже жил своей жизнью и ни в каких доказательствах не нуждался. То, что я того грузина свалил не за счёт какой‑то великой техники, а просто случайно, никого не интересовало. Народу хотелось легенду, и они её себе придумали.

Поэтому на первом же серьёзном занятии по рукопашному многие ждали, что я сейчас начну творить чудеса.

Инструктор у нас был старший лейтенант, сухой, как кнут. Нос перебит, уши мятые, голос негромкий, но такой, что слышно было всем. Между собой мы называли его «дрищ», так, чтобы он не слышал конечно. Он показал несколько простых связок: уход с линии атаки, захват руки, удар коленом, подсечка, добивание. Потом вывел меня из строя и велел повторять.

Я и повторял. Просто как обезьяна за ним. Куда ставить ногу – туда ставлю. Как выворачивать кисть – так и выворачиваю. Где присесть – там приседаю. Не умничал, не ускорялся, не пытался показать себя. Потому что прекрасно понимал: я нихрена не умею, начну умничать и что‑то пытаться изобразить, чтобы поддержать легенду – сразу где‑нибудь ошибусь, а потом на мне показательно покажут, что я дурак и я не оберусь позора.

Инструктор посмотрел на меня, потом кивнул и вдруг сказал на всю группу:

– Вот. Смотрите и учитесь бойцы, как надо. Человек умеет – но не лезет вперёд и не умничает. Вам не надо знать, столько сколько знает Серёгин, вам нужно запомнить и научится повторять до автоматизма всего лишь несколько приемов. Что бы ночью вас разбуди, вы их повторили мгновенно.

У меня внутри даже не дрогнуло, только захотелось грязно выругаться. Лёха падла…

Рота почему‑то сразу оживилась. Кто‑то воспрял духом. Кто‑то косо на меня посмотрел. Кто‑то, наоборот, уважительно. А инструктор, зараза, ещё добавил:

– В отличи от вас мудаков, у Серегина базу даже когда он просто ходит видно, но он не вые…тся. И это правильно. Настоящие мастера как раз всегда готовы учится новому. И он новому научится. Работать с холодным оружием и убивать голыми руками в боксе не учат.

Я чуть не подавился воздухом. Базу видно? Какую нахер базу⁈

После занятия, когда нам дали минуту передышки, Максим, тяжело дыша, прошипел:

– Ну всё, Серый. Теперь ты у нас не просто ротный псих, а ещё и любимчик дрища.

– Иди нахер, – так же тихо ответил я.

– Я серьёзно.

– Да и хер с ним. Так даже лучше. Меньше лезть будут.

Но с этим я немного ошибся.

После ухода Горгадзе сержанты как‑то заметно сменили ко мне тон. Не сразу, не в лоб, а постепенно. Никто, конечно, не стал со мной сюсюкаться. Орать и гонять продолжали как всех. Но появилась какая‑то странная вежливость. Лишний раз не трогали, назначали в наряд только в ВДК или на узел связи. Я ещё ни разу не заступал дежурить дневальным, или в столовую.

Однажды вечером, после чистки оружия, когда рота уже возилась у стеллажей и готовилась ко сну, меня окликнул Воронцов:

– Серёгин. Ко мне.

Я подошёл. Меня жестом пригласили в уже знакомую каптерку. Там, кто за столом, кто на скатках матрасов, сидели почти все сержанты роты. Увидев это, я внутренне напрягся, готовясь к самому худшему. Ничего хорошего я не ждал. Воронцов посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся, а тот самый сержант, из‑за которого я попал в каптерку в первый раз, неожиданно сказал:

– Расслабься Серёгин, никого калечить сегодня не надо. Ты парень, как я погляжу, с головой. И не ссыкло.

Я молчал.

– Это хорошо, – продолжил он. – Только в роте одному жить тяжело. Понял?

– Так точно.

– Поэтому давай без глупостей. Ты по‑человечески – и к тебе по‑человечески. Мы тебя не трогаем по пустякам, ты не чудишь и следишь за молодыми. Если договоримся – будешь жить нормально.

Вот так это и прозвучало. Это явно было предложение пусть и не мира, но перемирия точно. Сержанты дали мне понять, что я на особом положении в роте, и они готовы с этим согласится, если я приму их условия.

– Понял? – повторил он.

– Понял.

– Ну и хорошо. Значит, сработаемся. И запомни, офицеры тут часто меняются, а мы тут всегда, и многое можем. С нами дружить надо.

Я тогда только кивнул, не придав этим словам особого значения, и как оказалось – зря. Ровно через месяц моего пребывания в учебной роте, мне присвоили звание ефрейтора и назначили командиром отделения.

Это произошло без фанфар, как бы само собой. Просто после вечернего построения новый капитан зачитал несколько распоряжений, наказал пару человек нарядами вне очереди, а потом коротко сказал:

– Приказом командира полка рядовому Серёгину присвоено звание ефрейтора, и с этого дня он назначен исполняющим обязанности командира второго отделения, второго взвода.

Я даже сначала не сразу понял, что это про меня, пока Макс не ткнул меня в бок локтем.

– Это ты, не спи.

Я шагнул из строя, ответил, как положено. Капитан равнодушно посмотрел на меня секунду дольше, чем на остальных, и сказал:

– За людей отвечаешь головой. Если твоё отделение косячит – спрашивать буду с тебя. Вопросы?

– Никак нет.

– В строй.

Вот и всё. Как я потом узнал, я занял место пропавшего Горгадзе. Сержанты все уже были при должностях, и на отделение попросту некого было поставить. Но радовался я не долго. На этом моя карьера большого начальника началась и закончилась, потому что командир отделения в учебке – это не власть, а лишняя головная боль. Теперь мне приходилось следить, чтобы бойцы моего отделения, в котором было всего шесть человек, не теряли имущество, вовремя были в строю, не путали команды, не забывали чистить сапоги, подшиваться и сдавать всё, что положено. Если кто‑то из них тупил, первым орали уже на меня.

Жить легче от этого назначения, конечно, не стало. Наоборот. Если я и раньше почти ни с кем кроме Макса и Славы в своем призыве не общался, то теперь между мной и молодыми бойцами как будто стену возвели. В глазах многих читалась зависть и страх. Всего месяц после моего появления в роте прошел, причем я и Макс появились в ней последними, и вот я уже получил первое повышение. Это был нонсенс, чтобы молодого, буквально зеленого духа поставили на отделение так быстро. Не только для нашей роты, но и для всего полка, это был редчайший случай. Я стал чужим для всех. Для сержантов я так и остался просто дух, а для своего призыва я уже был не совсем своим. Не дед, не сержант, не старослужащий, но и не просто один из них. Что‑то среднее. А такие положения в армии всегда самые поганые.

Макс это понял сразу.

– Поздравляю, товарищ ефрейтор, – сказал он как‑то вечером, когда мы чистили автоматы. – Теперь ты официально хер пойми кто.

– Спасибо, утешил.

– Я стараюсь.

Слава хмыкнул, но ничего не добавил. Он вообще в последние дни стал тише. Да и не он один. Народ при мне начал чуть осторожнее выбирать слова. Я и до этого для пацанов был как белая ворона, а теперь вдруг стал ещё и какой никакой начальник. Теперь никто толком не понимал, чего от меня ждать. А в армии неизвестность нервирует сильнее прямой угрозы.

Первый же вечер показал, что расслабляться мне не дадут. После ужина Воронцов подозвал меня к тумбочке дневального.

– Ефрейтор, – сказал он с таким выражением, будто пробовал слово на вкус. – Завтра с утра проверю у твоего отделения всё. Подворотнички, сапоги, ремни, имущество, внешний вид. Один косяк – выдеру всех. Но начну с тебя. Понял?

– Так точно.

– Тогда не стой. Работай.

И я пошёл работать.

Сначала поднял своих шестерых, собрал после вечерней чистки оружия у стеллажей и коротко объяснил расклад. Без начальственного тона, потому что сам ещё толком не привык.

– Слушайте сюда. Завтра с утра нас будут смотреть с лупой. Если кто‑то думает, что можно опять влезть в мятое хэбэ, с грязной прягой и сапогами как после свинарника, то передумайте. Мне за вас прилетит первым, а потом уже вам от меня. Поэтому сейчас проверяем всё.

Они молчали. Смотрели кто куда. Один только кивнул сразу – Колька из Воронежа, спокойный парень, невысокий, но жилистый, ну и Макс готов был меня поддержать во всем, остальные стояли с кислыми мордами.

Я быстро понял, в чём главная проблема. Командовать людьми, с которыми ты только вчера был наравне – занятие так себе.

– Сапоги все почистили? – спросил я. – Подворотнички подшиты? У кого ниток нет?

Нашёлся один без ниток, второй потерял иголку, у третьего бляха была тусклая, у четвёртого вообще потерялась пуговица на кармане. Пришлось бегать, искать, менять, одалживать, объяснять. Где‑то помогал сам, где‑то просто стоял над душой и заставлял переделывать.

Один из моих, рыжий хохол по фамилии Дяченко, в какой‑то момент не выдержал:

– Ты, Серый, не перегибай. Мы и без тебя знаем, что делать.

Я посмотрел на него и спокойно ответил:

– Если бы знали, я бы сейчас тут не стоял.

Он скривился, но спорить не стал. Видимо, сам понимал, что возразить нечем. Потом мы ещё минут двадцать разбирались с имуществом. Лопатки, чехлы, ремни, фляги, подсумки, противогазы. Я впервые по‑настоящему понял, какая это дурная должность. Ты не отвечаешь только за себя и не отдыхаешь, когда у тебя самого всё готово. Ты просто следишь, чтобы шестеро взрослых лбов не потеряли своё барахло и не выставили тебя идиотом.

На следующее утро нас проверили действительно с лупой. Воронцов прошёлся вдоль строя, ткнул одному в подворотничок, второму в сапог, третьему дал подзатыльник, потому что панамы сидела чуть выше на затылке, чем надо, потом остановился напротив меня и молча осмотрел с ног до головы.

Я стоял по стойке смирно, смотрел поверх его головы и ждал. Он перевёл взгляд на моё отделение, снова на меня, кивнул сам себе и пошёл дальше. Для стороннего человека – ничего. А по армейским меркам – почти благодарность.

Но едва закончился осмотр, как началась обычная мясорубка. Сначала бег, потом полоса препятствий, потом занятия по тактике, потом ПДП, потом стрельбы. И всё это уже с поправкой на то, что я теперь должен был не только сам не тупить, но и успевать краем глаза смотреть за своими.

На тактике нас вывели за территорию части, на учебное поле. Сухая земля, камни, редкий кустарник, пыль столбом. Солнце с самого утра било так, будто мстило нам за что‑то личное. В полном снаряжении, с автоматами, нас гоняли по отделениям. Перебежки, залегания, развёртывание в цепь, выход на рубеж, отход, обход условного фланга.

Капитан Бирюков ходил между группами и смотрел. Он вообще редко вмешивался по мелочи, но если уже останавливал, то по делу.

В какой‑то момент мой правый край поплыл. Дяченко, тот самый, что вечером пытался ерепениться, при перебежке начал отставать, потом вообще залёг не там, где надо, и перекрыл сектор стрельбы Кольке. Капитан это увидел сразу.

– Стоп! – гаркнул он так, что даже соседнее отделение замерло.

Подошёл, посмотрел на Дяченко, потом на меня.

– Это кто у тебя такой умный?

– Рядовой Дяченко, товарищ капитан.

– Я вижу, что не маршал Жуков. Почему лежит не там, где приказано?

Я уже открыл рот, но он не дал ответить.

– Ты командир отделения, или поссать вышел? Объясни своему бойцу, что в реальном бою из‑за такой самодеятельности он тут же погибнет. А если из‑за него откроется фланг, то с ним рядом ляжете вы все. Доступно объясни. У тебя одна минута.

– Есть.

Я бегом отправился на позицию, наклонился к Дяченко и тихо сказал:

– Ещё раз так сделаешь – я тебя сам ночью подниму и буду мудохать до утра, урод! Не потому, что ты мне не нравишься лично, а потому что из‑за тебя и меня и всё отделение сейчас будут иметь как шлюх вокзальных. Ты понял меня Дяченко?

Он посмотрел зло, но уже без вчерашнего гонору.

– Понял.

– Тогда работай как сказано. Не умничай.

После этого он действительно собрался. Видимо, дошло.

На стрельбище в тот же день было ещё веселее. Нас разбили по рубежам. Сначала стреляли из своих АКС, потом показывали работу с ПКМ. Не давали, конечно, каждому стрелять вдоволь, но подержать, прицелиться, дать короткую очередь, отработать смену положения и зарядку заставляли.

Пулемёт мы тогда держали в руках в третий раз в жизни, а стреляли впервые. Тяжёлый, злой, совсем другой по ощущению. Не автомат, с которым можно вертеться, как угодно, а настоящая рабочая железка. Я отстрелялся нормально, а вот тот же Дяченко, уронил короб в песок, и не почистив свободный конец ленты, зарядил её в пулемет.

Я сам увидел косяк, и помня выволочку, устроенную мне в поле, ждать не стал. Меня внезапно охватила злость. Я ведь сейчас опять из‑за этого урода попаду, и тогда прощай даже крохи свободного времени, которого у нас и так считай нет. Один короткий бросок вперед, и Дяченко получает мощный пинок сапогом по заднице, ещё до того, как инструктор успел отрыть рот.

– Смотри что делаешь урод! – Прошипел я воющему от боли бойцу – Он же заклинит или задержку даст.

– Молодец ефрейтор. – Хмыкнул инструктор, забыв объявить Дяченко наказание. – А теперь скажи мне, как в такой ситуации должен поступить пулеметчик во время боя?

– Если времени нет – протащить грязную часть ленты через приемник не стреляя. Если время позволяет, очистить ленту с помощью подручных средств: протащить через ветошь, полу шинели или куртки, чтобы сбить основной песок.

– Почему песок остался на ленте и в приемнике? – Задал новый, каверзный вопрос инструктор.

– Густо смазана маслом. – Отбарабанил я – В запыленной и песчаной местности пулемет и лента должны быть сухими. Если механизм густо смазан маслом, песок с грязной ленты превращается в «цемент», который намертво клинит ПКМ через десять выстрелов.

– Молодец, правильно. Бойца своего сам накажи – Довольно отреагировал инструктор.

После стрельб, пока рота чистила оружие, ко мне подошли Колька и Дяченко.

– Слышь, Серый.

– Чё надо? – спросил я, не поворачиваясь к ним. Предъявлять падлы приперлись…

– Спасибо – Неожиданно сказал Дяченко. Он выглядел смущенным – Заслужил я поджопник, зато только этим и отделался. Я вначале не понял, а потом дошло.

– Ты не думай. Мы не против тебя. – Добавил Коля.

Я поднял голову от затворной рамы.

– А я и не думаю.

– Думаешь, – упрямо сказал он. – Видно.

Я пожал плечами. Он помолчал и добавил:

– Просто народ не понимает пока. Ты вчера с нами пролет драил, а сегодня уже ефрейтор. Тут любой бы напрягся.

– Я сам напрягся, – честно сказал я.

Колька усмехнулся.

– Это заметно.

Разговор этот ничего особо не изменил, но после него стало чуть проще. По крайней мере, внутри отделения лёд начал трескаться. Не сразу, не у всех, но начал.

Хуже было с остальной ротой. Там уже поползли разговоры. Кто‑то шептался, что меня сержанты специально тянут. Кто‑то считал, что после Горгадзе на меня просто ставку сделали. Кто‑то, наоборот, решил, что я теперь стучу. Последнее бесило больше всего, хотя виду я не показывал.

Один раз в умывальнике двое из соседнего взвода затихли, как только я вошёл. Потом один, делая вид, что шутит, бросил:

– Осторожнее, а то ефрейтор услышит.

Я медленно повернул голову, посмотрел на него и спросил:

– Ты что‑то сказать хотел?

Он сразу отвёл глаза.

– Да ты чего Серый, я же пошутил.

– Пока не смешно было. А я вот, как назло, настроился посмеяться. – Прищурив глаза я осмотрел борзого бойца с ног до головы – Так что придется развлекать меня, клоун. Упор лежа принять!

Никаких драк, никаких разборок, я просто перестал пытаться быть хорошим для всех.

Тяжелее всего было то, что у меня почти не осталось времени даже на свои мысли. Раньше, если выдавалась редкая минута, можно было просто сесть, вытянуть ноги, помолчать, тупо посмотреть в стену. Теперь нет. То одному надо помочь, то у другого ремень порвался, то третий потерял карандаш, без которого нельзя на самоподготовке. Любая ерунда в итоге стекала ко мне.

Макс по этому поводу ржал беспощадно.

– Ну что, товарищ большой начальник, как там управление личным составом?

– Иди в жопу.

– Не могу. Я рядовой. Мне без приказа никак нельзя из расположения отлучатся.

– Щас будет у тебя приказ, а из расположения как раз отлучаться никуда не надо, ту этих жоп несколько десятков в наличии.

– Эх, вот что власть с человеком делает…

Иногда только он и спасал тем, что продолжал разговаривать со мной как раньше. Без этого я, наверное, сам бы начал верить, что действительно стал кем‑то другим.