Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)

Однако подозрение, что собственных заслуг у него недостаточно для того, чтобы вознести его на Святой престол, вынудило кардинала Конти заключить с аббатом де Тансеном сделку, о которой мы говорили и которая стала теперь для него веригой.

Борьба была долгой: она длилась с 18 мая по 16 июля. Став папой, Конти хорошенько все взвешивал, прежде чем ознаменовать начало своей папской власти подобной симонией; но, держа в руке договор, Тансен заставил Иннокентия XIII сдержать слово. Подарок в виде книжного шкафа стоимостью в двенадцать тысяч экю, который желал иметь папа и который был предложен ему от имени Дюбуа, развеял последние сомнения его святейшества.

Двадцать шестого июля, к великому позору для всего христианского мира, Дюбуа был назначен кардиналом. Привез ему кардинальскую биретту аббат Пассерини, духовник папы.^[13]

Всех крайне занимало это назначение; на нового кардинала градом посыпались каламбуры и злые насмешки, как вдруг неожиданное событие, которое внезапно воскресило всю старую клевету, распространявшуюся некогда по поводу регента, заставило вздрогнуть Францию.

Утром 31 июля король, уснувший накануне вечером в полнейшем здравии, пробудился с сильными болями в голове и горле; затем у него начался озноб, а около трех часов пополудни, поскольку боли в голове и горле усилились, ребенок, который перед этим два часа провел на ногах, был вынужден снова лечь в постель.

Ночь была тревожной: в два часа ночи лихорадка усилилась, и растерянность, тотчас же начавшаяся во дворце, перекинулась из дворца в город.

Около полудня герцог де Сен-Симон, имевший право являться по утрам в королевские покои одним из первых, вошел в спальню короля; там не было почти никого, кроме герцога Орлеанского, который с удрученным видом сидел возле камина.

В эту минуту в комнату вошел Бульдюк, один из королевских аптекарей, держа в руках лекарственное питье; за ним следовала г-жа де Ла Ферте, сестра герцогини де Вантадур, гувернантки короля.

Заметив герцога де Сен-Симона, за спиной которого ей не было видно регента, она воскликнула:

– Ах, господин герцог! Король отравлен!

– Замолчите, сударыня! – ответил ей герцог де Сен-Симон.

– А я говорю вам, что он отравлен! – повторила она.

Сен-Симон подошел к ней и промолвил:

– То, что вы говорите, сударыня, ужасно. Замолчите!

Когда он шагнул к ней, она увидела регента, скрытого прежде от ее взора, и замолчала.

Что же касается герцога Орлеанского, то он ограничился тем, что пожал плечами и обменялся взглядами с Сен-Симоном и Бульдюком.

На третий день в голове юного короля все стало путаться, и испуганные врачи сами начали терять голову. Гельвеций, самый молодой из них, ставший впоследствии лейб-медиком королевы, отец знаменитого Гельвеция, предложил сделать кровопускание из сосудов ноги; однако все остальные врачи стали резко возражать против этого, и Марешаль, главный хирург короля, заявил, что если во всей Франции останется лишь один ланцет, то он сломает его, чтобы королю не пускали кровь.

Регент, герцог де Вильруа, г-жа де Вантадур и герцогиня де Ла Ферте, о которой у нас только что шла речь, присутствовали на этой консультации и пребывали в отчаянии, не видя более единодушия среди тех, кто держал в своих руках жизнь короля.

И тогда пригласили городских врачей: это были господа Дюмулен, Сильва и Камиль Фальконе.

После обсуждения, длившегося несколько минут, они присоединились к мнению Гельвеция.

Однако королевские врачи стояли на своем.

– Господа, – промолвил тогда Гельвеций, видя, что у него осталось только одно средство отстоять свое мнение, – ручаетесь ли вы своей головой за жизнь короля, если ему не будет сделано кровопускание?

– Нет, – ответили врачи, – мы не можем взять на себя подобную ответственность.

– Ну а я, – заявил Гельвеций, – ручаюсь своей головой за его жизнь, если ему будет сделано кровопускание.

В голосе прославленного врача звучала такая убежденность, что регент взял слово и сказал:

– Действуйте, господин Гельвеций.

Все остальные врачи удалились, и Гельвеций, оставшись один, пустил королю кровь.

Через час лихорадка спала; к вечеру опасность миновала, и на другой день после кровопускания король поднялся с постели.

Париж, впавший перед этим в глубочайшее уныние, принялся петь и веселиться. Во всех церквах Парижа совершались торжественные молебны, и король, чудесным образом спасенный, отправился возблагодарить Господа за свое выздоровление в собор Парижской Богоматери и церковь святой Женевьевы.

Между тем настал праздник Святого Людовика.

Каждый год в этот день – и мы видим, что эта традиция сохранилась и до нашего времени, – так вот, каждый год в этот день в саду Тюильри устраивался концерт. На этот раз концерт перерос в праздничное гулянье.

Маршал де Вильруа, громче всех кричавший прежде, что король отравлен, был совершенно ошеломлен этим столпотворением, докучавшим королю, который каждую минуту прятался в какой-нибудь уголок, откуда маршал вытягивал его за руку, чтобы показать народу. В конце концов, видя что сад Тюильри и дворы Карусели забиты толпой, а все соседние крыши усеяны зеваками, маршал привел короля на балкон. Тотчас же вся эта бесчисленная толпа испустила крик «Да здравствует король!», который перекинулся на улицы и площади, обратившись в один ликующий вопль.

И тогда герцог де Вильруа, обращаясь к Людовику XV, произнес:

– Государь, вы видите перед собой всех этих людей, весь этот народ, всю эту толпу: все это принадлежит вам, все это ваше, вы властелин всего этого и можете сделать с ним все, что вам заблагорассудится.

Увы, эти опрометчивые слова воспитателя чересчур глубоко запечатлелись в сознании юного государя. Из того народа, что в 1721 году кричал «Да здравствует король!», создался народ, спустя семьдесят два года кричавший: «Долой королевскую власть!»

Тем временем в Лондоне на людях, приговоренных к смерти, был проведен опыт оспопрививания. Пятерым из них была сделана прививка, и все пятеро избежали смерти.

Но и г-н де Молеврие, посланный в Мадрид для того, что привезти орден Святого Духа новорожденному испанскому инфанту и начать переговоры о бракосочетании короля с инфантой, а принца Астурийского – с мадемуазель де Монпансье, не терял времени даром.

Четырнадцатого сентября все было решено, и на имя короля Людовика XV пришло письмо от короля Филиппа V, извещавшее не только о согласии его католического величества на этот брачный союз, но и о радости, испытываемой им по этому поводу.

Оставалось сообщить о предстоявшей женитьбе королю, которому о ней не было еще сказано ни слова и который, несмотря на свои одиннадцать лет, вряд ли был расположен жениться на трехлетней девочке.

Для этого выбрали день заседания регентского совета, чтобы новость, объявленная королю, была бы почти в то же самое время сообщена совету и больше к этому не надо было бы возвращаться.

Во время прений следовало остерегаться прежде всего герцога де Вильруа, который, будучи открытым врагом регента, несомненно должен был сделать все возможное, чтобы внушить королю неприязнь к маленькой инфанте.

Поэтому регент начал с того, что заручился поддержкой двух помощников: первого он нашел в лице герцога Бурбонского, надзиравшего за воспитанием короля, а второго – в лице епископа Фрежюсского, наставника его величества.

Герцог Бурбонский прекрасно воспринял новость, которую ему сообщили по секрету, и горячо одобрил этот брак.

Епископ Фрежюсский, в отличие от него, проявил сдержанность. В качестве возражения он привел возраст инфанты, делавший из этого брака нечто смехотворное. Тем не менее он заявил, что, по его мнению, король не станет сопротивляться, пообещал присутствовать на заседании, когда его величеству будет сделано это предложение, и взял на себя обязательство использовать все свое влияние на юного государя, дабы склонить его к содействию планам регента.

Дело было отложено до следующего дня.

В условленный час регент явился в королевские покои, но, войдя в переднюю, он прежде всего позаботился спросить, находится ли епископ Фрежюсский подле своего ученика.

Однако вопреки данному им обещанию епископ Фрежюсский отсутствовал. Регент послал за ним, решительно настроенный не входить к королю, пока не придет наставник. Минуту спустя он увидел, как тот бежит с видом человека, который, перепутав время, торопится исправить свою ошибку. Герцог тотчас же вошел вместе с ним к королю и застал возле его величества герцога Бурбонского, маршала де Вильруа и кардинала Дюбуа.

И тогда, приняв по возможности самый любезный вид, регент сообщил королю великую новость, расхваливая выгоды, которые нес с собой этот брачный союз, и умоляя его величество дать на него согласие.

Однако король, захваченный врасплох, хранил молчание; сердце его наполнилось страхом, а на глазах выступили слезы. Регент устремил взгляд на епископа, ибо почувствовал, что все теперь будет зависеть от него. Епископ сдержал свое обещание и вслед за регентом стал настаивать на том, что королю необходимо исполнить обязательства, взятые от его имени; при виде этого маршал в свой черед принялся убеждать короля, говоря:

– Ну же, государь, вам следует проявить любезность и сделать это.

Тем не менее никакие настояния не могли прервать упорного молчания короля. И тогда епископ Фрежюсский вполголоса снова заговорил с ним, со всей нежностью призывая его безотлагательно отправиться в совет и заявить о своем согласии. Однако король оставался не только безмолвным, но и недвижным. И все же, несомненно в самом конце, он сделал какой-то жест, подал какой-то знак, ибо епископ промолвил:

– Монсеньор, его величество пойдет в совет, но ему нужно немного времени, чтобы подготовиться к этому.

Регент поклонился, ответил, что его роль состоит в том, чтобы дожидаться изъявлений воли короля, и подал знак Дюбуа и герцогу Бурбонскому следовать за ним.

И действительно, спустя полчаса король вошел в зал совета и, после того как ему было зачитано письмо Филиппа V, заявил, что он охотно дает согласие на этот брак.

Одновременно он дал согласие на брачный союз мадемуазель де Монпансье и принца Астурийского.

Самые ярые враги регента были ошеломлены этим неожиданным ходом. Благодаря этому чуду политики герцог Орлеанский не только стал ближайшим союзником короля Испании, за год до этого требовавшего его головы, но и дал своей дочери возможность подняться по ступеням испанского трона.

Как только король дал согласие на два этих брачных союза, герцог де Сен-Симон был назначен послом в Испании, чтобы официально просить руки инфанты. Герцогиня де Вантадур была назначена ее гувернанткой и получила поручение отправиться за ней в Мадрид и привезти ее в Париж. Наконец, в Байонне встретились герцог де Осуна и маркиз де Ла Фар: один приехал туда, чтобы передать приветствия Филиппа V королю Людовику XV, другой – чтобы передать приветствия Людовика XV королю Филиппу V.

Пока аристократия была полностью поглощена этими событиями, простой народ и буржуазия тоже получили зрелище.

Чтобы развлечь их, на Гревской площади колесовали Картуша.

Заключенный вначале в Шатле, а затем препровожденный в Консьержери, Картуш предстал перед судом и 26 ноября 1721 года был приговорен к смертной казни; 27-го его подвергли пытке, которую он претерпел, не сделав никаких признаний; 28-го он был приведен на эшафот.

Оказавшись на Гревской площади, Картуш, который не сделал никаких разоблачений, пребывая в убеждении, что в последнюю минуту его сообщники предпримут попытку освободить своего главаря, обшарил взглядом толпу, улицы, переулки и проходы между домами и, не разглядев ничего из того, что он надеялся разглядеть, и видя только страшный эшафот, возвышавшийся над всей этой чернью, которая жаждала его казни, остановил палача, уже положившего ему руку на плечо, словами:

– Я хочу сделать признание.

Его поспешили препроводить в ратушу, и там, помимо признания в преступлениях, которого он прежде не делал и которое сделал лишь теперь, Картуш донес на триста семьдесят человек, из которых сто тридцать четыре были женщинами!

В ту же минуту были отданы приказы, и, поскольку Картуш, выдавая своих сообщников, указал логовища, где те скрывались, почти все они были задержаны и немедленно препровождены в ратушу. Там их поджидал Картуш, похожий скорее на судью, чем на приговоренного к смерти преступника.

Бледные и жалкие, они с умоляющим видом приблизились к нему.

– Послушайте, ты, ты и ты, – произнес Картуш, называя каждого из них по имени. – Вот каково было мое поведение по отношению к вам: я обогатил вас и поддерживал, пока был на свободе. Оказавшись в тюрьме, я вытерпел мучительные пытки, но, в согласии с клятвой, которую мы дали друг другу, не пожелал ни в чем признаваться. Наконец, я поднялся на эшафот, веря в ваши обещания. Вы же вели себя совершенно иначе, и вот каково было ваше поведение по отношению ко мне: один из вас предал меня, вы попрятались после моего ареста, а в день моей казни бросили меня. В свой черед я выдал вас; теперь мы в расчете. Что же касается тех, кто физически не мог прийти мне на помощь, то их я прощаю и не выдаю. Они, я уверен, сполна отомстят за меня.

Поскольку время уже было позднее, Картуша препроводили в тюрьму, и казнь отложили на следующий день.

На следующий день Картушу одиннадцатью ударами железной палки переломали кости; и тогда один из стражников, вместо того чтобы оставить его мучиться на колесе, как это было предписано приговором, проскользнул под эшафот, просунул руку сквозь щель между досками, ухватил веревку, которой была обвязана шея осужденного, натянул эту веревку и задушил его.

Этим важным событием закончился 1721 год.^[14]

XIII

Обмен принцессами. – Исповедники. – Вступление кардинала де Рогана и Дюбуа в регентский совет. – Отставка д’Агессо. – Король переезжает из Парижа в Версаль. – Дюбуа становится первым министром. – Дюбуа и маршал де Вильруа. – Арест маршала. – Бегство и возвращение епископа Фрежюсского. – Дюбуа становится академиком. – Смерть Мальборо. – Коронация короля. – Смерть принцессы Пфальцской. – Ее эпитафия. – Землетрясение в Португалии.

Начало 1722 года ознаменовалось обменом принцесс, будущей супруги французского короля и будущей супруги принца Астурийского, состоявшимся на Фазаньем острове, посередине реки Бидасоа, которая разделяет два королевства.

На этом самом острове в 1659 году шли переговоры между кардиналом Мазарини и доном Луисом де Аро, первыми министрами Франции и Испании, заключившими Пиренейский мир и договорившимися о бракосочетании Людовика XIV с инфантой Марией Терезой.

Обмен произошел 9 января, и в тот же день принцессы отправились: мадемуазель де Монпансье – в сторону Мадрида, а инфанта – в сторону Парижа.

По прибытии в Париж герцог де Осуна был произведен в кавалеры ордена Святого Духа, а герцог де Сен-Симон, в свою очередь, получил из рук Филиппа V две нашейные цепи ордена Золотого Руна: одну для него самого, а другую – для старшего из его сыновей, а также две грамоты о возведении в достоинство гранда: одну для него, а вторую – для одного из его сыновей, по его собственному выбору.

Как раз в этот момент двор взволновало дело чрезвычайной важности.

Отец д’Обантон, исповедник короля Филиппа V, не только добился от своего духовного сына согласия на то, что исповедником инфанты будет иезуит – инфанте, напомним, было всего три года, – но ему еще было позволено попросить у герцога де Сен-Симона, чтобы и у юного короля Людовика XV исповедником был монах того же самого ордена.

Герцог де Сен-Симон не пожелал брать на себя никаких обязательств и написал об этой просьбе регенту, сообщившему о ней Дюбуа.

Просьба д’Обантона вполне отвечала целям нового кардинала.

В итоге было решено, что аббат Флёри уйдет на покой, и, когда это произошло, на его место предложили поставить отца де Линьера, который прежде был исповедником герцогини Орлеанской, матери регента.

Это предложение встретило трех противников: кардинала де Ноайля, маршала де Вильруа и епископа Фрежюсского.

Кардинал де Ноайль, не выдвигая никого другого на роль королевского исповедника, ограничился заявлением, что иезуиты должны быть устранены из числа претендентов на эту должность.

Господин де Вильруа предложил на выбор три кандидатуры: канцлера капитула собора Парижской Богоматери; Бенуа, кюре церкви Сен-Жермен-ан-Ле, и аббата де Воруй, незадолго до этого отказавшегося от должности епископа Перпиньяна.

Епископ Фрежюсский предложил две кандидатуры: Поле, ректора семинарии Добрых Детей, и Шампиньи, хранителя сокровищницы Святой капеллы.

Однако влияние Дюбуа возобладало в пользу отца Линьера, и духовное наставничество короля Франции снова было доверено иезуитам.

Само собой разумеется, что епископа Фрежюсского, маршала де Вильруа и г-на де Ноайля глубоко уязвило, сколь невнимательно отнеслись к их возражениям.

Регент пребывал в ссоре с Парламентом.

Теперь следовало ухитриться поссорить его с регентским советом. Прочие советы, как известно, были упразднены.

С этого времени стало заметно, на что нацелился Дюбуа, и было признано, что то ли сознательно, то ли вследствие безразличия герцог Орлеанский поощряет честолюбие кардинала.

Однако этого было недостаточно. Маршал де Вильруа и герцог де Ноайль злились, это правда, однако от дел они не отошли. И Дюбуа придумал новое средство достичь своей цели.

Став кардиналом, Дюбуа не присутствовал более на заседаниях совета, ибо, имея теперь право на первенство в нем, он, тем не менее, не мог воспользоваться своим правом, так как этому препятствовали его прошлое и его низкое происхождение; и потому он задумал ввести в совет кардинала де Рогана, а затем проскользнуть туда вслед за ним.

Напомним, что кардинал де Роган был тем самым прелатом, который после смерти Климента XI отправился в Рим и, располагая неограниченным кредитом, поддерживал на конклаве кандидатуру кардинала Конти.

Кардинал де Роган, которому Дюбуа пообещал должность министра и который во вступлении в совет видел путь к осуществлению своих честолюбивых замыслов, охотно согласился содействовать исполнению желаний Дюбуа, не усматривая в них, впрочем, вследствие своей недальновидности, ничего, кроме уважения, оказываемого его личным заслугам.

Произошло именно то, что и предвидел Дюбуа.

Стоило ему войти в зал заседания совета, как канцлер и герцоги тотчас удалились; что же касается маршала де Вильруа, то он встал из-за стола и сел на табурете позади короля.

Вследствие этой выходки д’Агессо, столь щепетильный в вопросах первенства, утратил должность хранителя печати.

Освободившуюся должность занял д’Арменонвиль, передав пост государственного секретаря своему сыну Флёрио.

Другим средством, обладавшим определенной действенностью и пущенным Дюбуа в ход, стал переезд короля в Версаль.

В Париже, в центре столицы, короля окружал двор, состоявший из всех знатных вельмож, чьим местопребыванием был Париж; в Версале, если только они не приносили в жертву значительную часть своего состояния, придворные не могли посещать его столь же усердно, и, следовательно, мало-помалу король оказался оторван от знати.

Итак, король обосновался в Версале, откуда он наезжал в Париж лишь изредка – либо на обратном пути из той или иной дальней поездки, либо для участия в очередном торжественном заседании Парламента.

Вот тогда-то Дюбуа и стал настойчиво упрашивать регента, чтобы тот назначил его первым министром.

Как только начались эти уговоры, регент отделался от Дюбуа, забрав у г-на де Торси должность главноуправляющего почтой и отдав ее кардиналу.

В ожидании лучшего Дюбуа схватил и эту добычу. Впрочем, при столкновении интересов власти и самолюбия чиновников государственные дела затягивались: каждый чего-то требовал от регента, регент требовал этого от Дюбуа, а Дюбуа в ответ на его требования говорил:

– Монсеньор, государственная машина не может работать, если все ее пружины не управляются одной рукой. Даже республики не просуществуют и трех месяцев, если все отдельные воли в ней не объединятся, дабы создать одну волю, единую и действенную. Стало быть, необходимо, чтобы средоточием подобного объединения стали вы или я, а точнее, вы и я, ибо, будучи вашим ставленником, я всегда буду исполнителем исключительно вашей воли. Так что назначьте меня первым министром, или ваше регентство навлечет на себя всеобщее презрение.

– Но разве я не предоставил тебе всю власть? – спросил его регент.

– Нет.

– И чего же тебе недостает, чтобы действовать?

– Звания, монсеньор; оно придает авторитет министру; если у человека нет звания, над ним все насмехаются, но если звание у него есть, все безропотно подчиняются ему. Звание являет собой освящение власти. Власть без звания есть узурпация.

Однако на все эти требования, заходившие дальше, чем он готов был допустить, герцог Орлеанский в конечном счете отвечал какой-нибудь колкой эпиграммой, сочиненной против кардинала, или какой-нибудь язвительной песенкой, направленной против него самого. И тогда Дюбуа, надеясь, что похвала в его адрес, произнесенная чужими устами, окажет на принца большее влияние, решил заставить кого-нибудь другого сказать регенту то, что сам он говорил ему без всякой пользы.

Дюбуа бросил взгляд на своего приспешника Лафито, которого он в награду за проделанную им работу сделал епископом Систеронским и который незадолго до этого прибыл из Рима.

Лафито, отъявленный негодяй и такой же скверный священник, как и Дюбуа, был, говоря без всяких преувеличений, наглым, распутным и в высшей степени бесстыдным, но отсюда и проистекало доверие, которое питал к нему Дюбуа, ибо, поскольку один лишь Дюбуа мог поддерживать Лафито, было очевидно, что Лафито сделает все возможное, чтобы содействовать карьерному возвышению Дюбуа.

Лафито намеревался добиться личной аудиенции у регента.

В ходе этой аудиенции Лафито должен был весьма пространно поведать об уважении, которым пользовался Дюбуа в Риме, и вкратце сказать о тех улучшениях, какие произойдут в государственных делах Франции, если Дюбуа станет первым министром.

Однако при первых же словах, которые епископ Систеронский отважился произнести по этому вопросу, регент прервал его.

– Да какого черта хочет кардинал? – воскликнул герцог. – Он обладает всей властью первого министра и при этом недоволен; он хочет иметь звание, но на кой оно ему сдалось?

– Монсеньор, он будет им наслаждаться.

– Да, но сколько это продлится? Ширак нанес ему визит и сказал мне, что Дюбуа не проживет и полугола.

– Это правда? – поинтересовался Лафито.

– Черт побери! Если ты сомневаешься, я велю Шираку сказать тебе об этом лично.

– Ах, монсеньор, – ответил Лафито, – раз все обстоит так, то я советую вам дать ему звание первого министра немедленно.

– И почему же?

– Ну да, монсеньор; поймите: приближается совершеннолетие короля, не так ли?

– Да.

– Вы, вероятно, сохраните доверие короля?

– Надеюсь на это.

– Я знаю, что этим доверием вы обязаны вашей службе и вашим выдающимся талантам, но в конечном счете вы не будете обладать более личной властью. Такой великий принц, как вы, всегда имеет врагов и завистников, и они попытаются отдалить вас от короля; те, кто находится ближе всего к нему, не входят в число тех, кто более всего привязан к вам; в конце вашего регентства вы не сможете назначить себя первым министром, ибо такому нет примера в прошлом. Так вот, создайте подобный прецедент в лице другого человека. Кардинал Дюбуа будет первым министром, как первыми министрами были кардиналы Ришелье и Мазарини; после его смерти вы унаследуете звание, которое будет учреждено не для вас и к которому люди успеют привыкнуть, сделаете вид, что приняли это звание вследствие личной скромности и привязанности к королю, и при этом будете обладать всей полнотой подлинной власти.

Герцог Орлеанский поразмыслил, счел совет иезуита хорошим и сделал Дюбуа первым министром.

Вечером в Пале-Рояле состоялся ужин; на нем, естественно, говорили о назначении Дюбуа, и герцог Орлеанский, тоже вполне естественно, защищал своего бывшего учителя, говоря, что из человека, наделенного подобными способностями, можно сделать кого угодно.

– Монсеньор, – заметил Носе, – вы сделали его государственным секретарем, сделали его послом, сделали его архиепископом, сделали его кардиналом, сделали его первым министром, но я ручаюсь, что вам не сделать его порядочным человеком!

На другой день Носе был отправлен в ссылку.

Как видно – и мы, кстати сказать, позаботились обратить на это внимание наших читателей, – на протяжении более года вся внутренняя политика регента была направлена на сосредоточение власти и уничтожение как общественной оппозиции, так и оппозиции отдельных лиц. Советы противились ему и были распущены. Парламент противился ему и был удален в Понтуаз. Господин д’Аржансон противился ему и был вынужден покинуть Париж.

Оставался, однако, маршал де Вильруа, который не только противился ему, но и проявлял заносчивость.

Прежде чем принять против него силовые меры, Дюбуа попытался подкупить его.

Как он это уже делал в отношении короля, герцогини Орлеанский и принцев, Дюбуа попытался воздействовать на маршала смиренностью; однако маршал был невероятно спесив, и то, что было достаточным для первых лиц государства, для него оказалось недостаточным.

Чем большую покорность выказывал кардинал, тем надменнее вел себя маршал.

Дюбуа, желая оставаться в добрых отношениях с ним, обратился к кардиналу де Бисси, другу маршала, с просьбой выступить его ходатаем перед г-ном де Вильруа.

Кардинал де Бисси, на глазах которого его коллега, кардинал де Роган, вступил в регентский совет благодаря доброй услуге, оказанной им Дюбуа, охотно согласился оказать любезность кардиналу, надеясь войти туда через ту же дверь, что и г-н де Роган. Так что он взялся за переговоры.

Господину де Бисси не составило труда уверить маршала в том, что восхищение, которое изъявлял ему Дюбуа, было подлинным.

Надо сказать, что г-на де Вильруа удивляло в тех, кто его окружал, не наличие, а отсутствие такого восхищения. Что же касается смиренности Дюбуа, то, по мнению маршала де Вильруа, подобная мелкая сошка просто обязана была проявлять ее в присутствии знатных вельмож. Так что два этих пункта были без всяких возражений приняты маршалом, а заодно побудили его согласиться и на третий пункт – пойти на сближение с Дюбуа. Маршал заявил, что во имя блага государства он готов пожертвовать своей личной неприязнью, и позволил кардиналу де Бисси передать первому министру эти слова примирения.

Бисси поспешил дать Дюбуа отчет о своей миссии и тотчас же вернулся к маршалу, имея поручение Дюбуа спросить у г-на де Вильруа, в какой день и в какой час можно будет изъявить ему свою почтительную покорность.

То ли маршалу не хотелось принимать Дюбуа у себя дома, то ли ему хотелось в любых обстоятельствах оставаться благородным человеком, но, так или иначе, он велел передать Дюбуа, чтобы тот ожидал его визита.

Бисси дал понять Дюбуа, что сделал все возможное для того, чтобы привести к нему маршала назавтра, в день приема послов.

Дюбуа, вне себя от радости, рассыпался в обещаниях, суля Бисси золотые горы, если он окажет ему подобную услугу.

Бисси старался изо всех сил, чтобы добиться успеха в этом деле, и ему это в самом деле удалось.

На другой день, в тот час, когда Дюбуа давал аудиенцию послу России и гостиная перед кабинетом министра была заполнена иностранными посланниками и важнейшими лицами дипломатической службы, придверник доложил о приходе маршала де Вильруа.

Обычно аудиенции не прерывались в связи с приходом кого бы то ни было. Тем не менее лакеи, которым был дан соответствующий приказ, хотели тотчас же известить первого министра о визите г-на де Вильруа; однако маршал воспротивился этому и вместе со всеми стал ждать в гостиной окончания аудиенции.

Провожая посла России, Дюбуа заметил маршала; и тогда, забыв обо всем на свете, он кинулся к нему, согнулся в поклоне перед ним, как если бы приветствовал короля, и со всей почтительностью увлек его в свой кабинет.

Там Дюбуа рассыпался в благодарностях по поводу чести, оказанной ему маршалом.

Маршал предоставил кардиналу возможность изъявлять признательность и с надменным видом выслушивал все его уверения, отвечая на них едва заметным движением губ, глаз и головы. После чего, когда Дюбуа немного успокоился, маршал, употребляя тот менторский тон, какой был ему присущ, дал первому министру несколько советов, затем, увлеченный собственным красноречием, перешел от советов к назиданиям, а от назиданий к упрекам.

Дюбуа, напоминая этим змею, был готов пресмыкаться, но на условии, что на него не наступают. При первом же соприкосновении с этой ногой, воспользовавшейся его приниженностью для того, чтобы попытаться его раздавить, он поднял голову. Кардинал де Бисси понял, к чему клонится дело, и решил воспрепятствовать такому развитию событий; однако было уже слишком поздно: гнев уже наполнил сердце маршала и поднимался к его голове. Он топал ногами, задирал вверх голову и, как говорит Сен-Симон, ярился; Дюбуа, напротив, побледнел и напрягся, словно собираясь броситься в атаку. Через минуту, оглушенный звуком своих собственных слов и уже не помня себя от гнева, маршал стал угрожать Дюбуа; наконец, он вспылил настолько, что заявил ему:

– Да, сударь, такое в порядке вещей: один из нас двоих должен пасть, и, если вам угодно принять мой последний совет, прикажите арестовать меня.

Кардинал де Бисси увидел, что глаза Дюбуа сверкнули, и ему стало ясно, что все его личное влияние будет утрачено, если он позволит этой ссоре зайти еще дальше: он схватил маршала за руку, силой увлек его за собой и вывел из кабинета.

Однако маршал был не из тех людей, кто способен мирно отступить: выходя из кабинета, он продолжал насмехаться над Дюбуа, оскорблять его и угрожать ему.

Аудиенция прервалась, и разъяренный Дюбуа, задыхаясь и заикаясь от гнева, кинулся к регенту.

Следуя совету маршала, он предложил регенту арестовать г-на де Вильруа.

У регента не было никаких причин поддерживать маршала, поскольку тот был одним из тех, кто яростнее всего клеветал на него. При каждом недомогании короля слышался шипящий голос маршала и голос этот произносил: «Яд!»

Но, будучи человеком хладнокровным, регент попросил кардинала успокоиться и сказал ему, что не хочет подвергать Дюбуа опасности, которая ему угрожает, и что арест такого человека, как маршал, лишь заставит его еще больше чваниться, и потому он желает взять арест г-на де Вильруа на себя; он добавил, что этот арест произойдет при первом же оскорблении, которое нанесет ему маршал, а произойти такое может очень скоро.