Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)

И в самом деле, мало того, что король Людовик XV действительно был очень слаб здоровьем, так к тому же еще те самые лица, что распускали слухи об отравлениях, распространившиеся после череды скоропостижных смертей принцев, стали предсказывать близкую смерть юного короля, который, перейдя, как мы уже говорили, в руки регента, оказался теперь в его полном распоряжении. Словно для того, чтобы подтвердить правоту клеветников, ребенок и правда заболел, и, поскольку врачи сочли полезным дать ему рвотного, немедленно пошли разговоры, что король был спасен исключительно благодаря рвотному лекарству, данному вовремя; более того, Париж охватила настолько сильная тревога, что она побудила обычного жителя столицы отправиться в Вену, где при императорском дворе у него был влиятельный друг. Цель этой поездки заключалась в том, чтобы молить императора Карла VI сделать угрожающий жест в сторону Франции, дабы дать понять, что великое семейство монархов едино и что смерть малолетнего короля, которую нельзя будет счесть естественной, станет casus belli^[10]. Но удивительнее всего было то, что после нескольких месяцев переговоров это предложение было полностью принято во внимание императором, который сосредоточил запасы провизии в Люксембурге и перебросил несколько войсковых частей к границе.

Однако восстановление здоровья короля и подписание договора о Четверном альянсе положили конец всем этим проявлениям враждебности.

Руководил всеми франко-испанскими интригами кардинал Альберони.

Судьба этого прелата, чей неугомонный гений едва не изменил облик мира, была весьма странной.

Те, кто читал нашу историю Людовика XIV, должны помнить о герцоге Вандомском и чудачествах, которым он предавался.

В то время, когда он командовал армией в Италии, герцог Пармский отправил к французскому генералу, дабы вести с ним переговоры от имени герцога, епископа, состоявшего в его совете. Герцог Вандомский принял посла, сидя на стульчаке, на котором он проводил полжизни; с самого начала такой прием показался епископу странным, однако он смирился с этим и передал герцогу приветствия от своего господина, которые тот выслушал, величаво восседая на своем троне; передав приветствия от герцога Пармского, епископ перешел к своим собственным приветствиям и поинтересовался у герцога Вандомского, как тот себя чувствует.

– Весьма средне, – ответил герцог.

– И в самом деле, – подхватил епископ, видя покрытую прыщами физиономию герцога Вандомского, – лицо у вашего высочества, на мой взгляд, очень разгоряченное.

– Ба! – промолвил герцог. – С лицом-то это пустяки, но вот если вы взглянете на мою ж… Там дело куда хуже!

И, дабы посол не мог усомниться в его словах, герцог Вандомский повернулся к нему спиной, предоставив епископу возможность судить о справедливости сказанного.

– Монсеньор, – поднимаясь, произнес епископ, – мне вполне понятно, что я не тот человек, какой нужен вам для того, чтобы вести с вами переговоры; однако я пришлю вам одного из моих священников, который вполне вас устроит.

И с этими словами он удалился.

Тот священник, которого епископ хотел прислать принцу, и был Альберони.

Альберони родился в хижине садовника; еще ребенком он стал звонарем, а в юности сменил свою холщовую блузу на сутану. Нравом он был шутлив и смеялся по любому поводу. Однажды герцог Пармский услышал, как он смеется, да так чистосердечно, что бедный принц, которому не всякий день доводилось смеяться, позвал к себе юношу, и тот рассказал ему какую-то забавную историю. Она рассмешила герцога, и его высочество, рассудив, что иногда неплохо посмеяться, причислил его к своей личной часовне, причем скорее в качестве шута, нежели в качестве священника; мало-помалу принц стал замечать, что его шут наделен умом, да еще каким, и что тот, кого он взял к себе на службу всего лишь в надежде позабавиться, может быть чрезвычайно полезен ему в государственных делах.

Принц придерживался такого намерения в отношении Альберони и ждал лишь случая использовать его в каком-нибудь важном деле, как вдруг из своей поездки вернулся епископ, который рассказал принцу о том, что произошло, и попросил отправить к герцогу Вандомскому вместо него Альберони; принца это вполне устраивало, и обычный священник был послан к внуку Генриха IV, чтобы исполнять подле него миссию, которую полагалось осуществлять епископу.

Альберони отбыл, наделенный принцем всеми полномочиями.

Когда он приехал, герцог Вандомский собирался сесть за стол: Альберони правильно оценил обстановку. Герцог Вандомский любил вкусно поесть, как если бы он был настоящим Бурбоном, и, вместо того чтобы заговорить с ним о делах, Альберони попросил у него разрешения угостить его двумя блюдами собственного приготовления, затем тотчас спустился в кухню и вернулся оттуда спустя четверть часа, неся сырный суп в одной руке и макароны – в другой.

Герцог Вандомский отведал супа и нашел его настолько вкусным, что пригласил Альберони поесть его вместе с ним. Когда же дело дошло до макарон, восхищение, которым герцог Вандомский проникся к Альберони, достигло высшей степени; и вот тогда Альберони завел разговор о делах и прямо за столом, с вилкой в руке, добился своего. Его высочество был изумлен: самые талантливые дипломаты никогда не имели на него подобного влияния.

Альберони вернулся к герцогу Пармскому со счастливой вестью: все, чего тот хотел получить от французского генерала, было ему предоставлено.

Однако, покидая герцога Вандомского, Альберони поостерегся дать свой рецепт повару принца, и потому через неделю уже герцог Вандомский поинтересовался у герцога Пармского, не нужно ли ему обсудить с ним какое-нибудь дело. Герцог Пармский поразмыслил и, отыскав повод для второго посольства, снова послал Альберони к французскому генералу.

Альберони понял, что именно теперь решается вопрос о его будущем; ему удалось убедить своего повелителя, что он будет ему всего полезнее, находясь подле герцога Вандомского, а герцога Вандомского – в том, что тот не сможет более жить без сырного супа и макарон. И потому герцог Вандомский взял его к себе на службу, доверил ему самые секретные дела и, отправившись в Испанию, взял его с собой.

В Испании Альберони завязал отношения с г-жой дез Юрсен, любовницей Филиппа V, так что, когда в 1712 году герцог Вандомский скончался в Винаросе, она предоставила аббату ту же должность у себя, какую он занимал у покойного. Для Альберони это означало подняться еще выше: г-жа дез Юрсен была подлинной королевой Испании.

Однако княгиня дез Юрсен начала стареть, а это было страшное преступление в глазах Филиппа V, и потому, когда Мария Савойская, его первая жена, умерла в 1714 году, г-жа дез Юрсен возымела мысль подобрать ему вторую жену: она полагала, что принцесса, которая получит корону из ее рук, позволит ей носить эту корону.

И тогда, выступив посредником, Альберони предложил княгине предоставить эту роль дочери своего бывшего повелителя, герцога Пармского, изобразив ее как бесхарактерное и безвольное дитя, с которым она сможет делать все, что ей будет угодно, и которое никогда не будет притязать ни на что, кроме титула королевы. Княгиня дез Юрсен поверила этому обещанию, бракосочетание было решено, и юная принцесса отбыла из Италии в Испанию.

Узнав о ее скором приезде, княгиня дез Юрсен выехала навстречу ей; однако молодая королева, руководить которой фаворитка намеревалась по своей прихоти, едва ее заметила и отдала приказ взять ее под стражу. В итоге княгиня была помещена в карету, стекло которой один из конвоиров разбил локтем, и, с открытой грудью, без плаща, в придворном платье, в десятиградусный мороз, была препровождена сначала в Бургос, а затем во Францию, куда она добралась после того, как ей пришлось одолжить пятьдесят пистолей у своих слуг.

На другой день после своей свадьбы король Испании объявил Альберони, что отныне он первый министр.

Альберони, ставший первым министром, мечтал увидеть Филиппа V королем Франции.

Король Георг несколько раз предупреждал регента, что против него что-то затевается; регент показывал эти сообщения г-ну д’Аржансону, но, при всей своей сноровке, бывший начальник полиции не сумел ничего разглядеть в этом заговоре, который, казалось, скорее был выдумкой, чем существовал в действительности.

Момент был выбран удачно: популярность регента начала ослабевать у буржуазии, которую возмущали оргии в Пале-Рояле; в Парламенте, который он незадолго до этого лишил права ремонстраций и удалил в Понтуаз, и у аристократии, которая, видя его стремление к сосредоточению власти, почувствовала, что влияние на государственную политику вот-вот ускользнет от нее и перейдет в руки регента и Дюбуа; кроме того, герцог Орлеанский порвал с партией янсенистов, и все доктора прежнего Пор-Рояля начали поднимать против него голос.

Герцогиня Менская, со своей стороны, составила себе двор из поэтов, литераторов и ученых, обладавших в то время, время сатир, язвительных песенок и памфлетов, огромным влиянием на направление общественного мнения.

Во главе этой оппозиции стоял поэт Шансель де Лагранж, которого теперь чаще всего называют Лагранж-Шанселем.

Лагранж-Шансель был известен несколькими драматическими постановками: его театральным дебютом в 1697 году стала трагедия «Орест и Пилад», затем, в 1701 году, был поставлен «Амасис», в 1703 году – «Альцест», в 1713 году состоялось представление «Мнимой дочери», а в 1716 году – «Софонисбы». Все эти пьесы либо потерпели провал, либо имели посредственный успех, но в ту эпоху посредственности они, тем не менее, принесли Лагранж-Шанселю некоторую известность.

Вольтер, со своей стороны, как раз в это время поставил «Эдипа».

«Эдип» был местью регенту; досуг, который доставило Вольтеру заключение в Бастилии, он заполнял сочинением «Эдипа». Хроники фиванского царя-кровосмесителя стали непреходящей сатирой на кровосмесительство, в котором упрекали регента. Более того, трагедию взяла под свое покровительство герцогиня Орлеанская, которая благосклонно приняла сделанное ей посвящение, где Вольтер говорит, что он написал «Эдипа», дабы угодить ей, и что он отдает это сочинение под ее покровительство как слабую пробу своего пера.

Проба, и в самом деле, оказалась слабой, однако содержавшаяся в ней критика была убийственной и отвечала настроению тогдашней оппозиции. Пьеса выдержала, без всяких перерывов, сорок пять представлений.

Регент сделал вид, что он не увидел в «Эдипе» ничего оскорбительного для себя, и после первого представления отослал автору трагедии довольно значительную сумму.

– Сударь, – сказал Вольтер, обращаясь к человеку, вручившему ему эти деньги, – передайте его высочеству, что я благодарю его за то, что он взял на себя заботу о моем пропитании, но я прошу его не брать более на себя заботу о моем проживании.

Именно в разгар всех этих тревог Альберони, князь ди Челламаре и герцогиня Менская и составили свой план.

Итак, вот о чем мечтал Альберони: он хотел похитить Филиппа Орлеанского и заточить его в Толедскую цитадель или Таррагонскую крепость; затем, когда принц окажется в заключении, Альберони добьется признания герцога Менского в качестве регента, вынудит Францию выйти из Четверного альянса, бросит флот под командованием Якова III к берегам Англии и приведет Пруссию, Швецию и Россию, с которыми, в свой черед, он подпишет договор о союзе, к столкновению с Голландией. Империя воспользуется этой борьбой, чтобы захватить Неаполь и Сицилию, и тогда Альберони обеспечит великое герцогство Тосканское, которое вот-вот останется без властителя вследствие пресечения рода Медичи, второму сыну короля Испании, присоединит Южные Нидерланды к Франции, отдаст Сардинию герцогу Савойскому, Мантую – венецианцам, возвратит Комаккьо папе, станет душой великой лиги Юга и Запада, противостоящей Востоку и Северу, и, если Людовик XV умрет, коронует Филиппа V королем половины мира.

План не был лишен определенного величия, хотя и вышел из головы макаронника!

Но одно из тех ничтожных событий, которые при всей своей незначительности мешают осуществлению человеческих ожиданий, опрокинуло эту грандиозную комбинацию.

Теми, кого Провидение выбрало исполнителями своей воли на этот раз, были мелкий служащий Королевской библиотеки и содержательница публичного дома. Служащего звали Жаном Бюва.

Сводню звали Ла Фийон.

Оба они почти в одно и то же время явились к Дюбуа.

Бедный служащий, которому администрация Библиотеки из-за финансовых затруднений задолжала заработную плату за пять или шесть месяцев, был вынужден бороться с нуждой и повсюду обращался за работой по переписке; некий мнимый принц де Листне, который был не кто иной, как камердинер князя ди Челламаре, давал ему снимать копии с бумаг второстепенной важности, и Бюва никогда не занимало то, что он переписывает, как вдруг одна записка, по чьей-то неосмотрительности оказавшаяся среди бумаг, доверенных бедному каллиграфу, пробудила его подозрения.

Вот эта записка, дословно скопированная с документа, хранящегося в архиве Министерства иностранных дел:

«Конфиденциально.

Его превосходительству монсеньору Альберони, лично…

Нет дела более важного, чем утвердиться в крепостях, пограничных с Пиренеями, и заручиться поддержкой сеньоров, проживающих в этих кантонах».

До этого места Бюва мало что понимал и, поскольку он всегда снимал копию по мере того, как читал подлинник, он продолжал одновременно копировать и читать:

«Привлечь на свою сторону гарнизон Байонны или завладеть ею».

С этого места дело начало казаться Бюва более серьезным, и, прекратив писать, он принялся читать с вниманием, которое лишь возрастало с каждой прочитанной им строкой столь ценного документа.

«Маркиз де Т*** – комендант в Д***; намерения этого сеньора известны; когда он решит действовать, ему придется утроить свои расходы, чтобы привлечь на свою сторону дворянство; он должен будет щедрой рукой раздавать денежные награды.

Так как Карантан – весьма важный укрепленный пункт в Нормандии, с его комендантом следует вести себя так же, как маркизом де Т***; более того, его офицеров надо обеспечить денежными наградами, которые им приличествуют.

Действовать таким же образом во всех провинциях…»

У Бюва больше не было никаких сомнений: ему удалось напасть на след обширного заговора.

Он продолжал читать:

«На все эти расходы уйдет, надо полагать, не менее трехсот тысяч ливров в первый месяц, а затем ежемесячно сто тысяч ливров, выплачиваемых в срок».

От этих ста тысяч ливров, выплачиваемых в срок, у бедного Бюва потекли слюнки: его оклад составлял всего лишь девятьсот ливров в год, и к тому же ему их не платили!

И потому он с новым пылом продолжил чтение:

«Эти расходы, которые прекратятся после заключения мира, дадут испанскому королю возможность уверенно действовать в случае войны. Испания будет лишь вспомогательной силой; настоящая армия Филиппа V находится во Франции. Десяти тысяч испанцев во главе с королем окажется более чем достаточно.

Однако при этом необходимо привлечь на свою сторону не менее половины войск герцога Орлеанского. Это имеет решающее значение, а без денег осуществить такое невозможно. На каждый батальон или эскадрон понадобится сто тысяч ливров. На двадцать батальонов это составит два миллиона. С такой суммой удастся создать собственную надежную армию и разрушить армию неприятеля.

Можно быть почти уверенным, что наиболее преданные приверженцы испанского короля не будут служить в армии, которая пойдет войной против него; они рассеются по провинциям и там развернут полезную для нас деятельность; однако следует наделить их особыми полномочиями, если они таковых не имеют; для этого случая Его Католическому Величеству нужно прислать во Францию чистые бланки приказов, которые смог бы заполнять его посол в Париже.

Поскольку таких приказов придется выдавать множество, следует уполномочить посла подписывать их от имени испанского короля.

Необходимо также, чтобы Его Католическое Величество подписывал эти приказы словами „Сын Франции“, ибо таков здесь его титул.

Надлежит создать денежный фонд для оплаты армии численностью в девяносто тысяч человек, которую Его Величество найдет здесь крепкой, закаленной и дисциплинированной.

Эти деньги должны прибыть во Францию в конце мая или в начале июня, и их надо будет немедленно распределить в главных городах провинций, таких, как Нант, Байонна и пр.

Следует не допустить выезда из Испании французского посла; его пребывание в Испании послужит ручательством безопасности для тех, кто открыто выступит на нашей стороне».

Хотя Бюва был всего лишь писарем, никаких сомнений по поводу заговора у него не осталось; как и со всех прочих документов, он снял копию с бумаги, которую мы только что процитировали; более того, он снял с нее даже две копии: одну он вручил мнимому принцу де Листне, а другую оставил у себя.

Затем, выйдя от принца де Листне, он помчался к Дюбуа и вручил ему вторую копию.

На другой день состоялся еще один визит к Дюбуа, не менее важный: на этот раз к нему явилась Ла Фийон.

Бюва донес о послании; Ла Фийон донесла о посланце.

Вот что произошло накануне у нее в доме.

У одного из секретарей князя ди Челламаре была назначена на восемь часов вечера встреча с одной из воспитанниц достопочтенной дамы.

Но, вместо того чтобы прийти в восемь часов вечера, он явился в полночь.

Эта опоздание повлекло за собой объяснение между влюбленными.

Оправдывая свое опоздание, секретарь заявил, что, поскольку аббат Порто-Карреро отбыл в Испанию, князь ди Челламаре поручил ему составить очень важные бумаги, и он был вынужден работать до половины двенадцатого.

Ла Фийон слышала их объяснение и, догадываясь, что за всем этим кроется какая-то тайна, пришла с донесением к Дюбуа. Дюбуа сопоставил два этих сообщения.

Очевидно, что доставить документы, с которых снял копии Бюва, было поручено Порто-Карреро.

И в самом деле, молодой аббат Порто-Карреро был племянником кардинала, носившего это имя; менее всего на свете его волновали дела политики, и было невозможно представить, что кто-нибудь сочтет важным послание, которое ему было поручено доставить.

Однако к тому времени, когда Дюбуа узнал о его отъезде, прошло уже двенадцать часов.

Дюбуа приказал броситься вслед за аббатом, но Порто-Карреро мчался так же быстро, как и гонцы Дюбуа, и, возможно, прибыл бы в Испанию раньше их, если бы в Пуатье его почтовая карета не опрокинулась, переезжая через какой-то брод.

Обычно, когда опрокидывается карета, сначала проявляют заботу о путешественнике, и лишь потом очередь доходит до его багажа; но совсем иначе обстояло дело с Порто-Карреро, озаботившегося лишь судьбой своего дорожного сундука, который плыл по течению реки и вслед за которым он бросился, ничуть не тревожась из-за того, что брод уже заканчивается. Упорство, с которым он, рискуя собственной жизнью, кинулся спасать свой дорожный сундук, вызвало подозрения у форейтора. Уже на следующей почтовой станции он поделился своими подозрениями с властями. Всякий, кто ехал в Испанию или возвращался оттуда, отдавал мятежом. На всякий случай Порто-Карреро задержали, и, когда прибыли гонцы Дюбуа, они обнаружили Порто-Карреро уже арестованным.

После того, как личность аббата была тщательно удостоверена, его дорожный сундук отправили с конником, мчавшимся во все лопатки и доставившим его Дюбуа 8 декабря, в четверг, в тот самый момент, когда регент отправлялся в Оперу.

После шести часов вечера, как мы уже отмечали, ника-какой возможности говорить с регентом о делах уже не было.

Выйдя из Оперы, регент распорядился об ужине в тесном кругу, а за столом он был еще недоступнее, чем во время спектакля.

Так что Дюбуа пришлось ждать до двенадцати часов следующего дня, чтобы подготовить свою интригу так, как он ее задумал.

Мы сказали «до двенадцати часов следующего дня», поскольку каждый раз, когда регент устраивал один из тех ужинов, какие мы пытались описать, винные пары настолько затуманивали ему голову, что до полудня он был не в состоянии заниматься политикой.

Дюбуа занялся этим делом с великой поспешностью. Он имел не только друзей, но и врагов и был не прочь приберечь для себя какое-нибудь высокое покровительство на тот случай, если его звезда перестанет приводить к нему таких людей, как Бюва и Ла Фийон; так что он сжег или спрятал часть писем и выдал регенту лишь тех виновных, каких счел уместным ему выдать.

Между тем князь ди Челламаре был посредством особого гонца предупрежден об аресте Порте-Карреро; но, так как испанский посол не мог предположить, что его тайна раскрыта, утром 9 декабря он явился к Ле Блану, государственному секретарю по военным делам, чтобы потребовать освобождения своего посланца, путешествовавшего с испанским паспортом, или хотя бы вернуть имевшийся при нем пакет с письмами. Ле Блан, предупрежденный аббатом Дюбуа, ответил князю, что его посланец не будет отпущен на свободу, а его пакет с письмами ему не вернут и что, более того, он имеет приказ препроводить князя в его дом и забрать все бумаги, какие найдутся в его кабинете. Князь ди Челламаре пытался сослаться на свое звание посла, но в это время в комнату вошел Дюбуа, по настоятельному призыву которого князю перестали чинить какие бы то ни было препятствия, и он вернулся в посольство вместе с двумя своими приспешниками.

К этому времени посольство уже было занято отрядом мушкетеров.

Бумаги князя осмотрели и наложили на них королевскую печать и печать посла.

В ходе этого осмотра Ле Блан, по отношению к которому князь подчеркнуто продолжал проявлять величайшую вежливость, в то время как с Дюбуа, напротив, он обращался с крайним презрением, так вот, Ле Блан взял в руки небольшую шкатулку работы Буля, полную писем.

Князь стал вырывать ее из его рук.

– Господин Ле Блан, – сказал он, – это не по вашей части: в шкатулке, которую вы держите, нет ничего, кроме писем от женщин; передайте ее аббату.

Вечером бумаги, содержавшиеся в дорожном сундуке, а точнее, те, что Дюбуа там оставил, были прочитаны в совете. Главными виновниками были признаны: князь ди Челламаре, герцогиня и герцог дю Мен, герцог де Ришелье, маркиз де Помпадур, граф д’Эди, Фуко де Маньи, вводитель послов, аббат Бриго и шевалье дю Мениль.

Шевалье дю Мениль был взят под стражу 9 декабря, но перед арестом он успел сжечь свои бумаги, о чем регент крайне сожалел, так как шевалье был одним из ближайших наперсников герцогини Менской и одно время считался любовником мадемуазель де Лоне, которая, по слухам, пользовалась полным доверием принцессы.

Аббат Брито после трех или четырех дней поисков был арестован в Монтаржи, доставлен в Париж и посажен в Бастилию.

Фуко де Маньи скрылся. Этот был, по словам Дюкло, дурак, который за всю свою жизнь не совершил ни одного разумного поступка, кроме того, что сумел спастись бегством.

Шевалье д’Эди, кузен Риона и его свояк, находился в доме, где ему предстояло отужинать, и был занят тем, что наблюдал за шахматной партией, когда ему стало известно об аресте Челламаре. Весьма внимательно выслушав эту интересную новость, он, казалось, не потерял внимания к игре. Минут через десять один из игроков признал себя побежденным. И тогда д’Эди предложил сыграть еще одну партию, начал ее и выиграл. После чего, в ту минуту, когда было объявлено, что кушать подано, он воспользовался поднявшейся суетой и вышел из комнаты. Оказавшись на улице, он поспешил добраться до своего дома, послал за почтовыми лошадьми и уехал.

Утром 10 декабря маркиз де Помпадур был арестован у себя дома. Это был отец прекрасной г-жи де Курсийон и дед принцессы де Роган.

Когда стражники явились к герцогу де Ришелье, чтобы арестовать его, он еще спал. До него донесся шум из гостиной, но, прежде чем он успел спросить, что там происходит, в его спальню вошел Дюшеврон, прево верховного военного суда, в сопровождении трех десятков стражников. Накануне вечером герцог получил письмо от Альберони и спрятал его под подушку. Это письмо, как нельзя более компрометирующее герцога, погубило бы его, будь оно найдено. Герцог сохранил хладнокровие и, соскочив с постели, промолвил:

– Господа, я готов следовать за вами; только позвольте мне побеседовать с моим ночным столиком.

Произнеся эти слова, он открывает столик, наклоняется, чтобы вынуть оттуда ночной горшок, и, пока стражники, по вполне естественному побуждению отворачиваются, хватает письмо, подносит его ко рту и проглатывает, при том что никто этого не замечает.

Герцог Менский был арестован в Со лейтенантом гвардейцев Ла Биллардери, препровожден в замок Дул-лан в Пикардии и оставлен под охраной Фаванкура, бригадира мушкетеров.

Что же касается герцогини Менской, то ее арестовал герцог д’Ансени, капитан гвардейцев, в особняке на улице Сент-Оноре, который она купила для того, чтобы быть ближе ко дворцу Тюильри. Герцог д’Ансени препроводил герцогиню в Лион, а оттуда лейтенант и унтер-офицер гвардейцев доставили ее в Дижонский замок.

Князя ди Челламаре, после визита к нему Ле Блана и Дюбуа, было велено выслать в Испанию. Он хотел протестовать, ссылался на международное право, но ему ответили, что международное право не распространяется на заговорщиков. И потому он выехал из Парижа, сопровождаемый Дюбуа и двумя кавалерийскими капитанами, которые вместе с ним остановились в Блуа в ожидании приезда из Испании г-на де Сент-Эньяна, нашего посла в Мадриде; после этого князю было позволено беспрепятственно продолжать путь.

Господин де Сент-Эньян приехал раньше, чем это ожидалось. Ровно в то самое время, когда был задержан князь ди Челламаре, г-н де Сент-Эньян получил приказ покинуть Мадрид. Никто не знал подлинной причины такой грубости, но кое-кто связывал ее с разговорами, которые вел г-н де Сент-Эньян. Говоря о завещании, которое незадолго до этого составил Филипп V и в котором он назначал, в случае своей смерти, королеву регентшей, а Альберони первым министром, французский посол будто бы сказал:

– С завещанием внука вполне может случиться то же, что случилось с завещанием деда.

Год 1718-й завершился новостью о смерти Карла XII, на протяжении десяти лет обращавшего на себя внимание всей Европы своими рыцарскими безумствами.

Шведский король был убит фальконетным выстрелом, пущенным из крепости Фредрикстен, которую он осаждал: таково было общепринятое мнение.

Однако бытовал слух, ничем, впрочем, не подтвержденный, что Карлу XII прострелил голову пистолетным выстрелом какой-то офицер, которому наскучило служить этому полубезумному государю.

IX

Франция и Испания. – Превосходство Франции. – Ришелье в Бастилии. – Герцогиня Беррийская. – Ее уединения в монастыре Дев Голгофы. – Гарюс. – Ширак. – Горе регента. – Дочь герцогини Беррийской. – Смерть г-жи де Ментенон. – Смерть отца Ле Телье. – Продолжение наших успехов в Испании.

Естественным следствием всех этих событий стала война с Испанией.

Второго января Франция обнародовала манифест.

В нем излагалось состояние Франции ко времени смерти Людовика XIV, говорилось об испытываемой королевством нужде в мире и необходимости для всех объединиться в борьбе против тех, кто его нарушает. Он напоминал о выгодах, которые нес королю Испании договор о Четверном альянсе: полный отказ императора от притязаний на Испанское королевство, отказ, который он никогда прежде не желал изъявить; обеспечение восшествия на троны Тосканского, Пармского и Пьяченцского герцогств детей испанской королевы и возврат испанскому королю Сардинского королевства в обмен на то, что он уступает Сицилию.

Французский манифест повлек за собой манифест Испании.

Филипп V изложил, со своей стороны, мотивы, побудившие его объявить войну императору, а именно: дурное поведение имперцев в ходе исполнения договоренностей о выводе войск из крепостей Каталонии и островов Мальорка и Ивиса, в которых, уходя, они посеяли семена бунта и которым оказывали поддержку, дабы препятствовать их усмирению; кроме того, король напомнил об оскорблении, которое власти Милана нанесли великому инквизитору Испании, арестовав его, вопреки международному праву, когда он проезжал через этот город, и, наконец, о переговорах, которые велись в Лондоне и Вене с целью отдать Сицилию императору и лишить корону Испании прав, предусмотренных договорами.

И поскольку, обнародовав свои манифесты, каждая из обеих держав считала себя правой, они воззвали к судье, которого всегда призывают в подобных случаях: богу брани.

Десятого мая французские войска под командованием генерала Бервика встали лагерем между Байонной и городком Сен-Жан-Пье-де-Пор, готовые начать военные действия против Испании.

Пятнадцатого марта в Испанию прибыл Яков III, намереваясь предпринять с помощью мадридского правительства новую попытку высадиться на побережье Англии, чтобы устроить там диверсию, способную помешать этой державе встать на сторону императора.

Двадцать первого апреля маркиз де Силли переправился через Бидасоа и захватил замок Беовию.

Двадцать седьмого апреля Филипп V, решившийся покинуть молодую королеву, чтобы лично возглавить свою армию, обнародовал воззвание, в котором говорилось, что его дружеские чувства к королю Франции и его горячее желание послужить французскому народу побудили его принять на себя командование войском, дабы вызволить их из-под гнета.

Король Филипп V полагал увидеть, что после этого воззвания вся Франция восстанет и часть французской армии перейдет в ряды испанской армии.

Однако внимание Франции привлекали дела куда более важные, чем воззвание Филиппа V. Ее внимание привлекало тюремное заключение герцога де Ришелье.

Двадцать восьмого марта 1719 года, намного позднее других заговорщиков, герцог де Ришелье был арестован, как мы уже говорили, прямо в своей спальне и препровожден в Бастилию.

Регент, который уже давно был сердит на Ришелье, заявил, что, будь даже у герцога четыре головы, то было бы за что отрубить ему все четыре; но, поскольку доказательства виновности герцога не стали достоянием гласности, если не считать одного-единственного письма, посредством которого он пытался задержать свой полк в Байонне и которое обошло все салоны, была найдена совсем другая причина, чисто личная, чтобы арестовать такого модного человека.

Но, какова бы ни была причина его ареста, происшествие это, тем не менее, стало огромным событием для женщин; казалось, что герцог де Ришелье был их личным достоянием: отнимая у них герцога, у них отнимали принадлежавшую им собственность; складывалось впечатление, что все парижские салоны, от придворных до городских, жившие присутствием герцога в этом мире, стали чахнуть с тех пор, как он оказался в тюрьме.