Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)

При первой же деловой встрече с генеральным контролером кардинал действительно поговорил с ним о состоянии финансов королевы и приказал ему выдать ее величеству сто луидоров единовременно. Генеральный контролер, предупрежденный г-жой де Люин, открыто возмутился незначительностью этой суммы, со всем уважением заметив первому министру, что сто луидоров – это ровно столько, сколько он сам, Орри, простое частное лицо, дал бы своему сыну, если бы тот, подобно королеве, издержал все свои деньги на подаяния.

– Ну что ж, добавьте к этой сумме еще пятьдесят луидоров, – промолвил г-н де Флёри.

Однако Орри продолжал упорствовать, говоря, что и ста пятидесяти луидоров будет недостаточно и что он никогда не осмелится вручить королеве столь ничтожную сумму.

Господин де Флёри, желая избавить себя от этих назойливых требований, увеличил денежное пособие еще на двадцать пять луидоров. В итоге, шаг за шагом, добиваясь каждый раз прибавки на двадцать пять луидоров, генеральный контролер вынудил первого министра довести сумму пособия до двенадцати тысяч франков.

Выцарапав приказ о выдаче денег, Орри отправился к королеве, вручил ей этот приказ и спросил у нее, хватит ли ей столь скромной суммы. Мария ответила, что она весьма довольна, и тем дело бы и кончилось, если бы кардинал не изыскал возможность затянуть выдачу этих двенадцати тысяч франков более чем на три месяца, так что лишь после наступления срока получения обычного своего пособия королева смогла уплатить долги и вновь участвовать в карточной игре.

К несчастью, королева, по-прежнему имевшая опору в своем муже, лишилась ее по собственной вине и без всякой выгоды для себя.

То ли вследствие усталости от частых родов, то ли по причине неприязненного отношения к супругу Мария Лещинская стала проявлять по отношению к нему холодность, оскорбившую Людовика XV и отдалившую его от жены, которая, пожелай она этого, вполне могла бы сделать из него то, что королева Испанская сделала из Филиппа V.

Тем не менее никакие слухи о тайных любовных связях короля еще не просочились наружу, как вдруг однажды, 24 января 1732 года, выпив во время ужина в тесном кругу более обычного, Людовик XV внезапно поднял руку с бокалом и, провозгласив тост за здоровье неизвестной любовницы, разбил бокал об пол, призвав своих сотрапезников поступить так же, как он, и угадать имя этой незнакомки.

И тогда каждый назвал даму, имя которой пришло ему на ум. За столом было двадцать четыре человека, включая короля: семеро из них высказались за молодую герцогиню Бурбонскую, семеро – за мадемуазель де Божоле, а девять – за г-жу де Лораге, внучку маркиза де Лассе и сноху герцога де Виллар-Бранкаса, всего лишь за месяц до этого представленную ко двору.

С этого дня любые сомнения были отброшены: все знали, что у короля есть любовница; однако не было известно, кто она.

Эта неосведомленность беспокоила придворных, но более всего она тревожила кардинала: любовница вполне могла стать повелительницей; каждый хотел так или иначе быть сопричастным к будущим любовным связям короля.

Герцог де Ришелье, который по возвращении из Вены обрел еще больший фавор и вновь занял при дворе одну из высших должностей, привлек внимание короля к жене президента Портайля; это была красивая женщина лет двадцати трех или двадцати четырех, хитрая, кокетливая и безумно легкомысленная.

Устроить их первое свидание было поручено камердинерам. Король провел с ней ночь, но по прошествии этой ночи, испуганный нравом своей новой любовницы и не желая видеться с ней снова, хотя у них было назначено свидание на следующую ночь, поручил одному из своих товарищей по застолью, Люжаку, занять его место. Люжак не заставил себя уговаривать, занял место короля, обманув одновременно Ришелье и г-жу Портайль, и удалился еще до рассвета, весьма довольный приятной миссией, которую возложил на него король, поручив представлять его на этом свидании.

На другой день г-жа Портайль получила свидетельство на право получения пенсиона в две тысячи экю. Свидетельство было подписано первым министром.

Получив это свидетельство, президентша поняла, что ей ничего уже нельзя более ждать от короля, и, поскольку нрав у нее был чрезвычайно легкомысленный, она решила воспользоваться тем, что мимолетная интрижка короля ввела ее в моду. И потому она начала заводить любовные связи со всеми вельможами того времени. Госпожа Портайль жила на Королевской площади; как известно, это был квартал, где обитала высшая знать; в каждом доме жил по крайней мере один молодой, красивый и элегантный вельможа, имевший доступ ко двору. Госпожа Портайль начала странствия, двинувшись вправо от своей двери, шла все время вперед и закончила путь, подойдя к ней слева. В итоге она совершила круг по Королевской площади, не обделив вниманием ни одного дома.

Поскольку президентша Портайль была ставленницей герцога де Ришелье, все опасались совместного влияния фаворитки и фаворита, и потому, чтобы закрыть очаровательной президентше доступ ко двору, каждый поспешил довести до всеобщего сведения, что имел с ней любовную связь. Истории всех этих похождений, собранные воедино, наделали такой шум, что г-н де Морепа, заклятый враг г-на де Ришелье, ненавидевший всех женщин, которых он считал связанными с герцогом, добился приказа подвергнуть г-жу Портайль заключению; однако король определил, что местом ее заключения будет не тюрьма, а монастырь.

Приказ был исполнен лично г-ном де Морепа.

Однако это происшествие стало для первого министра уже вторым предупреждением о необходимости принять меры предосторожности. Состоялось совещание, в котором приняли участие бывший наставник короля, герцогиня Бурбонская и три королевских камердинера – Бонтан, Лебедь и Башелье; большинство голосов было отдано г-же де Майи.

Скажем несколько слов о семье де Нель, смешавшей свою кровь с кровью семьи де Майи.

То был старинный дворянский род, известный в Европе с XI века в лице Ансельма де Майи, опекуна графа Фландрского и правителя его владений, убитого во время осады Лилля; во времена крестовых походов герб семьи де Майи блистал среди самых прославленных европейских гербов, и ее многочисленные ветви, занимавшие самое высокое положение в государстве, с гордостью носили этот герб с изображением трех молотов-колотушек и с надменным девизом: "Hogne qui voura^[20]".

Маркиз Луи III де Нель, старший в роде, в 1709 году вступил в брак с мадемуазель де Ла Порт-Мазарини, распущенность которой вошла в поговорку. Мария Лещинская, чьей придворной дамой была маркиза, знала о всех ее любовных похождениях, но никогда не делала ей никаких упреков; однако, когда ей становилось известно, более или менее точно, что у г-жи де Нель намечается какое-нибудь любовное свидание, она удерживала ее при себе и заставляла читать "Подражание Иисусу Христу" или Священное Писание.

То было искупление греха, который маркиза хотела совершить.

Именно эта г-жа де Нель за три или четыре года до той эпохи, в какую мы теперь вступили, была, по слухам, мимолетной любовницей короля.

Она умерла в 1729 году, оставив после себя пять дочерей, все из которых обратили на себя внимание короля.

Первая, Луиза Жюли, вышла замуж за Луи Александра де Майи, своего двоюродного дядю.

Именно о ней сейчас пойдет речь.

Вторая, Полина Фелицата, вышла замуж за Феликса де Вентимия.

Третья, Диана Аделаида, вышла замуж за Луи Бран-каса, герцога де Лораге.

Четвертая, Гортензия Фелицата, вышла замуж за маркиза де Флавакура.

Наконец, пятая, Марианна, вышла замуж за маркиза де Ла Турнеля.

Эта последняя стала впоследствии знаменита под именем герцогини де Шатору.

Итак, г-н де Флёри счел старшую из дочерей г-жи де Нель достойной того, чтобы ее полюбил король; но, как мы уже говорили, Людовик XV, еще слишком застенчивый, слишком благочестивый и слишком покорный предрассудкам, связанным с представлениями о добропорядочном браке, не был способен помогать своему наставнику в этой серьезной затее. Госпожу де Майи несколько раз заставали с королем наедине, но, поскольку король говорил с ней лишь глазами, было решено, что Башелье и Лебель, два его камердинера, поспособствуют развитию этой интриги.

Башелье, игравший немалую роль в ту эпоху, история которой являет собой не что иное, как любовную хронику, был сын кузнеца, покинувшего родные края и кузницу и последовавшего за г-ном де Ларошфуко, который сначала сделал его своим камердинером, а затем добился для него должности лакея при королевском гардеробе.

Бывший кузнец был возведен королем в дворянское звание и умер, оставив после себя сына, который, купив должность у Блуэна, сделался одним из четырех камердинеров Людовика XV и, в свой черед, умер, будучи комендантом Лувра и успев выдать свою дочь замуж за маркиза де Кольбера.

Лебель, чей сын впоследствии входил в штат личной прислуги короля, был внук Доминика Лебеля, привратника главной придворной официантской; отец его служил смотрителем Версальского дворца, а сам он был одним из четырех королевских камердинеров.

Что же касается г-жи де Майи, то вести переговоры об этом деле с ее стороны было поручено г-же де Тансен, нашей старой знакомой, которая, несмотря на почти открытую любовную связь с собственным братом и шумные любовные похождения, сохранила непосредственные отношения с г-ном де Флёри, выполняя подле него те две обязанности, какие она некогда выполняла подле Дюбуа, обеспечивая ему порядок и спокойствие.

В то время как г-жа де Тансен подготавливала г-жу де Майи, Башелье и Лебель прощупывали короля.

Король находил г-жу де Майи очаровательной, но сердцем по-прежнему принадлежал королеве. В итоге разговора он послал Башелье предупредить королеву, что ближайшую ночь он проведет с ней.

Королева ответила, что она в отчаянии от того, что не может принять его величество.

Именно этого и желали два искусителя.

Однако Людовик XV не сдавался. Он послал камердинера во второй раз, затем в третий, и каждый раз камердинер возвращался с тем же ответом.

И тогда, вне себя от гнева, Людовик XV поклялся, что отныне между ним и королевой ничего больше не будет и что он никогда не потребует от нее исполнения супружеского долга. Это выражение прекрасно рисует то, какие слова подбирала Мария Лещинская, отвечая отказом на любовные чаяния своего супруга.

В это самое время в покои короля вошел герцог де Ришелье; он был послан к его величеству друзьями г-жи де Майи и, несомненно, уже был извещен, посредством какой-нибудь секретной записки одного из двух камердинеров, о том, что настал благоприятный момент.

Герцог завел с Людовиком XV разговор о королеве. Король, все еще кипевший от негодования, рассказал герцогу о том, что произошло. И тогда г-н де Ришелье спросил короля, верит ли он, что ему удастся жить с подобной пустотой в сердце, и разве, по правде сказать, он не сделал все, что было в человеческих силах, чтобы остаться верным своей жене. Король вздохнул, и тогда герцог произнес имя г-жи де Майи.

Это имя пробудило в уме и сердце короля приятное воспоминание. Он признался, что считает ее прелестной женщиной и что она могла бы стать прелестной любовницей. В итоге было назначено свидание.

Но из-за глубочайшей робости короля это первое свидание оказалось безуспешным, и единственным его результатом стали несколько слов, которыми он обменялся с г-жой де Майи и которые вряд ли напоминали попытку ухаживания с его стороны.

Госпожа де Майи вышла от короля, пылая гневом; она сочла себя игрушкой или жертвой какого-то заговора; ей казалось невозможным, что красивый молодой человек, которому она пришла предложить себя и которому, следовательно, достаточно было только протянуть руку, чтобы добиться своего, был до такой степени робок: подобная робость, на ее взгляд, напоминала безразличие.

Король, со своей стороны, испытывал смущение и был недоволен собой. Ему казалось, что от решительных действий его определенно удержал ложный стыд, и он пообещал себе не совершать более такого промаха, если подобный случай представится снова.

Это обещание, которое король дал самому себе, было тотчас передано г-же де Майи и побудило ее попытать счастья на втором свидании. Однако на этот раз уже сам епископ Фрежюсский, превосходно знавший характер своего воспитанника, подготовил ее к борьбе, ободрив своими советами и наставлениями.

Решив поставить на карту все, г-жа де Майи вышла от г-на де Флёри и направилась к королю.

Однако при виде очаровательной искусительницы Людовик XV ощутил ту же робость, какая овладела им при первом свидании. К счастью, г-жа де Майи, подобно королю, тоже дала себе клятву: она поклялась, что не выйдет от короля, не достигнув своей цели, даже если ради этого ей придется взять на себя роль короля, коль скоро король взял на себя ее роль.

Госпожа де Майи сдержала свое слово. Подвергшись атаке, Людовик XV оказал весьма слабое сопротивление и вскоре от обороны перешел в наступление. Одержать победу было весьма легко: г-жа де Майи ничего так не желала, как оказаться побежденной. Через час после своего успешного поражения, вся растрепанная, она вышла от короля и вернулась к г-ну де Флёри, застав у него герцога де Ришелье и г-жу де Тансен и произнеся следующие слова, которые, в сущности говоря, не нуждаются в комментарии:

– Вы только посмотрите, как этот развратник меня отделал!

Некоторые, в том числе и г-н де Ришелье, утверждали впоследствии, что, тем не менее, потребовалось вмешательство камердинера Башелье, чтобы г-жа де Майи и на этот раз не вышла из королевской спальни в том же виде, в каком она туда вошла.

В итоге, независимо от того, способствовал Башелье счастливой развязке этой затеи или же все почести тут причитаются одной только г-же де Майи, она стала фавориткой короля: именно этого все и желали.

И в самом деле, г-жа де Майи была той женщиной, которая годилась одновременно для любви Людовика XV и замыслов г-на де Флёри.

Она родилась в 1710 году и, следовательно, была одного возраста с королем. Ее внешности была присуща некая благопристойность, выйти за пределы которой ее могли заставить лишь чрезвычайные обстоятельства; голос ее был немного резковат, но, когда она произносила слова любви, голос этот становился мягким и нежным; ее огромные и изумительно красивые глаза блистали огнем; она была смуглянкой с удлиненным лицом, красивым лбом и несколько худощавыми щеками.

Это было то, что устраивало короля.

При этом она была кроткой, сдержанной, робкой и лишенной честолюбия, нисколько не интересовалась государственными делами, обладала ровным характером, была верной подругой, неспособной на ложь, исполненной прямоты и ненавидевшей интриги.

Это было то, что устраивало г-на де Флёри.

Впрочем, будущее подтвердило то мнение о ней, какого все придерживались: будучи фавориткой короля, она любила его ради него самого, поскольку он был самым любезным и самым красивым мужчиной своего двора и своего королевства. Довольствуясь возможностью любить его втайне, она никогда даже и не пыталась воспользоваться своим фавором, ни разу не просила ни об одной милости как для себя, так и для своих родственников и принимала от короля лишь скромные подарки, которые даже простой мещанин постыдился бы предложить своей любовнице; делая долги, для того чтобы заказать себе туалеты, которые всегда были изысканны, и оплачивая из собственного кармана тайные издержки на развлечения, в которых король принимал участие, сама она была настолько нетребовательна в отношении меблировки своих покоев, что в 1741 году, то есть спустя девять лет после начала своей связи с королем, у нее не было ни канделябров, ни серебряных игорных жетонов, чтобы принять своего августейшего любовника, когда он приезжал к ней играть в карты, и в таких обстоятельствах ей приходилось заимствовать все это у своих соседей.

Два человека подняли страшный шум из-за этой любовной связи.

Это были г-н де Майи и г-н де Нель, то есть муж и отец.

Муж получил приказ прекратить всякие сношения с женой. Отца, денежные дела которого находились в полном расстройстве, заставили замолчать посредством пятисот тысяч ливров.

Так что честь семьи де Нель была оценена весьма недорого.

За некоторое время до только что описанных нами событий, а именно 21 января 1732 года, в Версале был подписан брачный договор мадемуазель де Шартр с принцем де Конти, которые на другой день были обвенчаны кардиналом де Роганом.

Этот принц де Конти был сын того знаменитого принца де Конти, о котором мы уже не раз говорили и который, скончавшись в 1727 году, оставил наследником своих титулов, своих поместий и своего имени графа де Ла Марша.

Спустя несколько дней бабка принца де Конти, Мария Тереза де Бурбон-Конде, периодически ссорившаяся со своим сыном и в продолжение этих ссор продолжавшая строить свой дворец, умерла, в свой черед, на семидесятом году жизни.

Так что из всего рода Конти в живых остались всего лишь две вдовствующие принцессы, а также принц де Конти, только что женившийся, и его дядя, великий приор, который был известен своим остроумием и довольно фривольную остроту которого в связи с казнью Дюшоффура мы приводили выше.

Впрочем, великий приор был человек храбрый, обходительный, чрезмерно пылкий, дороживший своим рангом и расточительный до безумия.

Однажды шталмейстер принца пришел доложить ему, что в конюшне у него нет больше фуража. Рассердившись из-за подобного нерадения, принц вызвал к себе своего управляющего, который стал оправдываться, ссылаясь на то, что ему не пожелал дать денег казначей. Тогда принц приказал привести к нему казначея, который стал оправдываться тем, что в сундуках его светлости нет денег и что без оплаты поставщик отказался отпускать фураж.

Случай был серьезный. И потому впервые в жизни принц задумался.

Затем, подумав, он поинтересовался:

– А кто нам еще верит в долг?

– Никто, за исключением жарщика мяса, – ответили ему.

– Ну что ж, – сказал принц, – тогда прикажите давать моим лошадям пулярок.

Второго июня был крещен малолетний герцог Шартрский, которому дали имя Луи Филипп его восприемники, король и королева.

Именно этот принц, отец Филиппа Эгалите и дед короля Луи Филиппа, женился на г-же де Монтессон.

Напомним, что в предыдущей главе, несколько забегая вперед, мы рассказывали о закрытии кладбища Сен-Медар и о беспорядках, причиной которых стали чудеса, совершавшиеся на могиле дьякона Пари.

Год 1732-й и в самом был отмечен сильнейшими религиозными распрями.

Дьякону Пари, а точнее, святому Пари, который был янсенистом, иезуиты противопоставили двух других блаженных, святого и святую, наделавших почти столько же шума, что и он: святого Алоизия ди Гонзага и святую Марию Алакок.

Святой Алоизий ди Гонзага был одним из тех святых, которым предстояло преуспеть на этом свете; истинный святой женщин и иезуитов, молодой и красивый. Будучи пажом при дворе короля Филиппа И, он посетил двор великих герцогов Тосканских; ему было дано вкусить все радости этого мира, и вскоре сердце его пресытилось ими.

И вот тогда он стал другом святого Франциска Сельского и проводил в молитвах, обращенных к Богу, и размышлениях об истине то время, какое другие молодые люди его возраста тратили на то, чтобы заниматься любовью, исполнять серенады и гоняться за приключениями. Высочайшим образцом для него являлся Игнатий де Лойола. Происходя, как и тот, из знатной семьи и будучи, как и тот, молодым и красивым кавалером, разве не начинал он с того, что ломал копья из-за черных глаз, сверкавших из-под мантилий в Вальядолиде и Мадриде? И вот однажды, подобно святому Игнатию, он разорвал свои расшитые золотом шелковые одежды, забыл о бычьих бегах в Севилье и Бургосе и отправился в Рим, чтобы пройти там послушание. Там его благословил папа, великий человек, и освятил Господь, даровав ему самое прекрасное мученичество, мученичество человеколюбия.

Папой этим был Сикст V, а мученичеством стало моровое поветрие, которое опустошало Рим. Гонзага ходил по больницам, жертвуя собой во имя служения несчастным больным, и умер в 1591 году, в возрасте двадцати трех лет.

Причисленный к лику блаженных Григорием XV, он незадолго до описываемой эпохи был канонизирован Бенедиктом XIII.

В то время во всех иезуитских церквах были устроены часовни, посвященные Алоизию ди Гонзага, где можно было поклоняться его лику архангела, озаренному тысячей свечей.

Следует признать, что святая Мария Алакок давала повод для поэтического настроения куда меньше, чем Алоизий де Гонзага. И потому главным образом в нее попадали сатирические стрелы.

Эта достойная женщина, почитавшаяся как святая под именем Марии, звалась в действительности Маргаритой.

Она родилась 22 июня 1647 года в Лоткуре, в Отёнской епархии, и умерла 16 октября 1699 года.

Уже в трехлетием возрасте, по словам ее историка, она обращала на себя внимание своей великой неприязнью к греху. Вся ее жизнь была не чем иным, как долгим разговором с Богом, беспрерывным и исполненным любви общением с Иисусом Христом. Она опубликовала мистическое сочинение под названием "Почитание Сердца Иисуса", давшее повод к установлению праздника Пресвятого Сердца Иисуса.

Первым заговорил о причислении ее к лику святых г-н Ланге, епископ Суассонский. Поэтому на него и обрушились первые язвительные насмешки.

Вот какие эпиграммы ходили в те времена повсюду:

Чтоб быть совсем как Фенелон,

Ланге придумал новую Гийон

И тотчас объявить ее решил святой.

Ланге, не истязай себя мечтой пустой

И стать учителем дофина не дерзай:

Посмешищем ты станешь, так и знай!

* * *

Епископ Суассонский урок

Издевки хитрой преподал:

Враньем о святочтимой Алакок

Он нам очки втирал!

Об этом ангеле с небес

Иное говорит народ:

Она из тех, кого попутал бес

И кто себя за деньги продает.

Несмотря на эти и другие, подобные им, эпиграммы, святая Мария Алакок стала пользоваться широкой известностью.

Святой Алоизий ди Гонзага являл собой символ любви к человечеству; святая Мария Алакок служила символом любви к Богу.

В этот момент случай дал янсенистам грозное оружие против иезуитов.

Речь идет о необычном судебном процессе, сторонами которого выступали отец Жирар и Катрин Кадьер и который звучавшими в нем мрачными обвинениями весьма напоминал средневековые преследования колдунов и святотатцев.

Отец Жирар, которому исполнилось пятьдесят два года, был еще довольно красив для своего возраста, исполнен красноречия, елейности и той способности к чувственной проповеди, какая свойственна иезуитскому учению.

Его семья занимала видное положение во Франш-Конте; в 1718 году, после того как он объездил весь Прованс, его послали в Экс, а десятью годами позднее – в Тулон.

Именно там он и познакомился с Катрин Кадьер.

Катрин Кадьер было восемнадцать лет; она была красивой как ангел и, будучи уроженкой Прованса, пылкой и восторженной. Образцом для нее являлась святая Тереза. Почести, оказываемые Марии Алакок, помутили разум девушке, и тогда ей тоже понадобились экстазы, разговоры с Богом и общение с Иисусом.

Коль скоро ей захотелось непременно иметь видения, они у нее случились, и она поведала о них отцу Жирару, своему духовнику. То было время, когда каждый проповедник жаждал иметь собственную святую, и отец Жирар решил, что ему удалось отыскать свою. Так что он поверил в эти видения или сделал вид, что поверил в них, и таким образом побудил ее к новым безумствам. Весь Великий пост 1730 года она провела без еды, по крайней мере так это выглядело со стороны, и к концу поста оказалась настолько слаба, что не могла подняться с постели. Когда она впала в такое состояние слабости, видения у нее участились, а экстазы стали более сокровенными. Наконец однажды утром, застав ее лежащей в кровати, отец Жирар увидел, что лицо ее залито кровью. Испуганный этим зрелищем, духовный наставник стал расспрашивать свою ученицу, и та сказала ему, что эта кровь течет из раны в боку, которую нанес ей ангел, пока она спала. Отец Жирар засомневался. И тогда девушка тоном глубочайшей невинности попросила его затворить дверь и, как это сделал некогда святой Фома, взглянуть на рану собственными глазами и прикоснуться к ней собственными руками.

Несчастный иезуит полагал, что у него достанет сил противостоять искушению. Он закрыл дверь и осмотрел девушку.

Что произошло во время этой беседы с глазу на глаз и какие экстазы стали ее следствием? Именно в этом и предстояло разобраться парламенту Экса.

Отцу Жирару было предъявлено обвинение в совращении, преступной плотской связи со своей духовной дочерью, магии и колдовстве.

Десятого октября 1731 года суд своим постановлением снял с отца Жирара это обвинение, но такое решение было принято большинством всего лишь в один голос; двенадцать из двадцати пяти судей выступали за то, чтобы приговорить его к смертной казни через сожжение.

Подобный оправдательный приговор был, по существу говоря, наполовину осуждением, и потому тотчас же стали появляться эпиграммы. По нашему обыкновению приведем их образцы, но вовсе не потому, что они представляют собой какую-то ценность, а потому, что, на наш взгляд, в этих стихах, ходивших по городу, ощущается подлинный дух того времени:

Хотя на вид отец Жирар и слаб,

Умеет он из девок делать баб.

Но суд поглубже в дело вник:

Из бабы сделал девку вмиг!

* * *

При виде прелестей мамзель Кадьер взыграл иезуит,

Ему сам черт уже не брат,

И, дабы жар в крови унять, обычный путь торит,

Не ведая в усилиях преград.

За столь удачное решенье народ ему простит,

Что любопытен был, безбожный гад!

Все эти раздоры между янсенистами и молинистами, раздоры, в которых под покровом религиозного противодействия на первый план выдвигалась неприкосновенность души, сформировали подлинное политическое противодействие. Господин де Флёри решил положить конец этому расколу, который не слишком заботил прежнего первого министра, принца крови, но, вполне естественно, чрезвычайно заботил нового первого министра, кардинала.

Однако г-н де Флёри не был человеком, способным принимать решения наподобие тех, какие принимали Людовика XIV или Ришелье. Сульпицианец и, следовательно, враг янсенистов, он, тем не менее, обладал покладистым нравом и не мог решиться на жестокие гонения. Поэтому он созвал собор духовенства, состоявший исключительно из французских священников, что, по крайне мере внешне, отвечало устремлениям янсенистов, горячих сторонников прерогатив галликанской церкви.

Этот церковный собор, никак не связанный с папством, имел целью объединить самых видных деятелей епископата, дабы они изучили положение в Церкви и вынесли определение в отношении незадолго до этого изданной книги Жана Соанена, епископа Сенезского, ожесточенного врага буллы "Unigenitus".

Руководить собором было поручено епископу Амбрёнскому, которым был не кто иной, как наш старый знакомый г-н де Тансен.

Книга Жана Соанена была изучена с величайшим вниманием, и епископы почти единогласно заявили, что она содержит доктрины, противные христианскому вероучению и послушанию, которое епископат обязан оказывать папе. В итоге янсенисты обвинили Амбрёнский собор в продажности, как прежде они обвиняли в этом парламент Экса.

В ответ на приговор собора резкой отповедью ему прозвучал памфлет "Горное эхо в окрестностях Амбрёна":

"Какова побудительная причина созыва собора, заседавшего в этой епархии? НЕНАВИСТЬ.

Хорошо ли ты осведомлен о том, что там происходило? ДОСТАТОЧНО.

Соблюдались ли на этом соборе церковные каноны? НЕТ.

Шла ли там хоть сколько-нибудь речь о вероучении, воспитании и нравах? НИСКОЛЬКО.

Как повсюду называют того, кого судили на этом соборе, где председательствовал Тансен? СВЯТОЙ.

Какое отстаиваемое им дело вынудило епископов учинить над ним суд и относиться к нему с величайшей жестокостью? ПРАВДА.

Кем рано или поздно станут епископы, которые осудили его? ПРОКЛЯТЫМИ.

Кто препроводил этого прелата в Ла-Шез-Дьё? БОГ.

Как обошелся с ним епископ Гренобля? БЛАГОРОДНО.

Что Тансен получит в качестве награды за свое бесстыдство? САН.

Добьется ли он кардинальской шапки вследствие этого неслыханного поведения? ДА.

Не наскучили ли ему секретность и спекуляция? НЕТ.

Кем приходится Тансену расстриженная монахиня, о поведении которой судачит весь Париж? СЕСТРОЙ.

Прощай, эхо, и, пока молва будет трубить всюду о славе этого святого прелата и позоре его судей, не переставай повторять то, что ты сейчас сообщило нам".

Но худшее для правительства заключалось в том, что этот янсенистский дух, порождавший всюду, как мы видели, упорное противодействие, почувствовал собственную силу и перешел от обороны к нападению. Парламент был полностью янсенистским, поэтому король повелел парламентским чинам явиться в Рамбуйе и устроить там торжественное заседание с его участием; и там, выказывая все величие своего монаршего сана, король заявил, что он не потерпит более никакого противодействия и требует, чтобы его воля была исполнена.

Первый президент попытался заговорить, но король принудил его к молчанию, крикнув во весь голос:

– Замолчите!

Еще до окончания заседания по парламентским скамьям стало ходить четверостишие:

Всегда застенчив, глуп и диковат,

Молчит король – какой-то мрак!

А тут вдруг рявкнул невпопад.

«Так он тиран?» – «Да нет, дурак!»

Президент замолк, и весь Парламент последовал его примеру. Но, едва вернувшись в Париж, все парламентские чины стали выражать свое несогласие не только с буллой, но и с состоявшимся в Рамбуйе королевским заседанием.

На другой день на всех стенах города можно было прочитать такое четверостишие:

Ты слышал новость о Фемиде?

Она, толкуют все, в обиде:

Едва король узрел ее на ложе,

Он силой ею овладел, похоже.

Но в то же самое время г-ну Эро, начальнику полиции, был направлен список бунтовщиков, и самые строптивые из них были сосланы в Бурж, Реймс, Рамбуйе, Пуатье и даже на остров Олерон.

Песенка, высмеивавшая г-на Эро, увековечила данное событие, ибо в те времена любое событие увековечивала та или иная песенка; эту распевали на мотив "Купеческого старшины":

По правде говоря, попал ты в переплет,

Полиции глава! Видать, труба твои дела.

Беда тому, кто Бога за грудки берет!

По правде говоря, попал ты в переплет.

По правде говоря, попал ты в переплет,

Полиции глава! Видать, труба твои дела.

На этом свете – стыд, на том огонь пожрет:

В аду такая казнь тебе подобных ждет.

Говно и фонари, а заодно и бляди —

Вот все твои служебные дела.

А ныне ты святых гнобишь, чего забыты ради

Говно и фонари, а заодно и бляди.

По правде говоря, попал ты в переплет,

Полиции глава! Видать, труба твои дела.

Беда тому, кто Бога за грудки берет!

По правде говоря, попал ты в переплет.