Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)

«Их видели, – пишет в 1724 году маршал де Тессе, – блуждающими по улицам Мадрида, и, судя по их лицам, они более не собирались затевать бунт в Бретани».

Еще и сегодня в глубинке Бретани, в Сен-Мало, этом логовище пиратов, столь опасном для Англии, а также в Лорьяне, Вильнёве и Бресте, где заканчивается земля, finis terгае, в самых бедных лачугах можно увидеть портреты Куэдика, Талуэ, Понкалека и Монлуи, которые отцы оставили в наследство детям, и, когда вы спрашиваете ваших хозяев, владельцев этих лачуг, кто эти люди, образы которых они с таким благоговением хранят, пребывая в полнейшем невежестве в вопросах веры, одни отвечают вам: «Это святые», а другие: «Это мученики».

Тем временем настал уже давно предсказанный момент краха системы Ло. Акции компании Миссисипи, а также Южной и Сенегальской компаний, стоившие вначале пятьсот ливров, поднялись в цене до четырнадцати-пятнадцати тысяч ливров; всем было понятно, что дальнейший рост их стоимости невозможен, что удержание ее на этом уровне маловероятно и что подрыв доверия к ним близок.

Выше уже говорилось об изданном в 1719 году указе, который предписывал каждому собственнику денежной суммы в звонкой монете, превосходящую пятьсот ливров, отнести эти деньги в банк и поменять их на банковские билеты.

Издан был указ замечательно, да вот исполнялся он плохо. Правительство рассчитывало на денежные поступления в размере одного миллиарда, однако их приток не достиг и двадцати миллионов. С этого времени количество денег мало того что перестало находиться в равновесии с эмиссией банковских билетов, но эта эмиссия еще и на две трети превосходила общий объем серебряных и золотых монет, имевшихся во Французском королевстве.

Наконец настал смертельный день 21 мая, когда был издан указ, предписывавший снижение стоимости банковских билетов, а также акций Западной компании. Это снижение предстояло проводить постепенно, из месяца в месяц, вплоть до 1 января 1721 года, когда стоимость банковских билетов должна была быть уменьшена наполовину по отношению к их цене на день опубликования указа.

С этого дня система Ло начала рушиться. 22 мая новым указом был отменен указ от 21 мая, но все было уже бесполезно: акции стали обесцениваться, и падение их курса происходило еще быстрее, чем прежде они росли в цене.

Нетрудно понять, какую растерянность вызвали в Париже два этих указа. Первый из них подрывал доверие к акциям, а второй оставлял в обороте обесцененные бумаги. Это был удар, нанесенный всем капиталам; лишь несколько благоразумных людей запрятали имевшееся у них золото в свои подвалы, а в остальном бумажные деньги проникли повсюду. Условная стоимость этих денег была поднята благодаря вздорожанию акций, достигшему шести миллиардов, однако подлинный объем эмиссии достиг двух миллиардов шестисот миллионов, что было огромной суммой! Во всей Франции случился один из тех толчков, какие испытывают во время землетрясения. Изумление, которым был поражен каждый, обратилось в ярость. Повсюду расклеивали подстрекательские воззвания. Париж был близок к восстанию.

Герцог Орлеанский с присущим ему дерзким мужеством, которое он так часто проявлял в государственных делах, в личной жизни и на полях сражений, во всеуслышание смеялся над всеми этими народными волнениями, в высшей степени напугавшими Джона Ло.

В итоге Джон Ло, нашедший убежище в Пале-Рояле, поспешил подать в отставку с должности генерального контролера финансов. Он хотел немедленно бежать и, покинув Францию, исчезнуть с финансового и политического горизонта.

Регент, весьма забавлявшийся этими страхами, предоставил ему телохранителей, которые, хотя и имея задание защищать его от народа, в то же самое время получили приказ препятствовать его бегству.

Наконец 10 декабря, продолжая перед этим принимать участие во всех финансовых операциях, осуществлявшихся в промежутке между маем и концом года, Ло покинул театр своих подвигов и удалился в одно из принадлежавших ему поместий, которое находилось в трех или четырех льё от Парижа.

Однако в скором времени, не чувствуя себя более в безопасности в этой своеобразной ссылке, он, покинув перед этим Париж, решил покинуть Францию; на беду финансиста, в Валансьене его поджидал последний страх. Губернатор провинции маркиз д’Аржансон, сын хранителя печати, распорядился арестовать беглеца, удерживал его в течение двух суток и отпустил на свободу лишь по категорическому приказанию регента.

Выехав из Валансьена, Ло отправился в Брюссель, а затем, оттуда, в Венецию, где ему и суждено было умереть. В Париже он оставил огромные долги, которые оплачивала его жена.^[12]

В первой половине 1720 года совершилось несколько событий, которые мы обошли молчанием, желая рассказать в первую очередь о крахе системы Ло и судьбе ее создателя.

Как только, вследствие опалы Альберони, был заключен мир между Францией и Испанией, г-н де Молеврие, которого король Людовик XV назначил послом, отправился в Мадрид, чтобы привезти орден Святого Духа только что родившемуся испанскому инфанту и начать переговоры о двух браках: французского короля с инфантой и мадемуазель де Монпансье, дочери регента, с принцем Астурийским.

Восемнадцатого февраля король вступил в состав регентского совета, и первое же заседание навело на него сильную скуку. По возвращении он сказал своему наставнику, г-ну де Флёри, что возвращаться туда более не желает.

– Учтите, государь, – ответил королю наставник, – что если вы не желаете знакомиться с государственными делами и у вас будет когда-нибудь дофин, более образованный, чем вы, то он вполне сможет занять ваше место и ограничиться тем, что предоставит вам пенсион.

– А пенсион будет значительный? – поинтересовался король.

Наконец, в один прекрасный майский день дозорный крепости Нотр-Дам-де-ла-Гард дал знать о приближении судна. Это судно, капитаном которого был Шато, носило имя «Великий святой Антоний».

С чистым карантинным патентом оно вышло из Сидона 31 января. Судно крайне нуждалось в провизии, ибо, когда капитан хотел запастись водой и продовольствием в Кальяри, его пушечным огнем встретил губернатор острова, увидевший во сне, что на Сардинию обрушилась чума и истребила ее население. Во время плавания судна на его борту умерли два человека. Третий умер в день прибытия судна в Марсель. «Великий святой Антоний» встал на карантин в порту острова Помег. На другой день после начала карантина судовой хирург, ухаживавший за больными, заболел сам и умер в свой черед.

Слухи об этой необычной смертности стали распространяться в городе и возбуждать в нем смутные страхи, как вдруг один из местных хирургов заявил, что он лечит на площади Ланш матроса, у которого есть все признаки восточной чумы.

В тот же вечер матрос умер. В Марселе началась чума.

Шестнадцатого августа, в день святого Рока, от чумы умерло семьсот человек, и по приказу регента в Марсель отправились два врача, чтобы изучать это моровое поветрие, которое, проникнув уже и в Экс, рано или поздно могло добраться до Парижа.

Этими двумя парламентерами, посланными к смерти, были доктора Лемуан и Байи.

Достаточно просто произнести имя г-на де Бельзёнса, чтобы воздать ему хвалу.

Но есть и другие имена, которые обитатели Марселя хранят в своем сердце и которые они повторяли во время праздника, посвященного столетней годовщине прекращения чумы.

Это имя шевалье Роза, который в тот день, когда пали мертвыми, словно сраженные ударом молнии, четыре тысячи человек, стоял среди множества трупов и, сохраняя хладнокровие, с командирским жезлом в руке, приказывал уносить их алжирским и тунисским каторжникам со смуглыми лицами и наголо остриженными головами, разделяя опасность с этими людьми, которых никто не воспринимал как людей.

Это имена эшевенов Мустье, Дьёде, Одимара, Пишатти де Круасента, Эстеля и бальи де Ланжерона.

Мы намеревались сказать: «Это имена капуцинов, которые жертвовали собой, помогая больным и хороня мертвых», но у капуцинов нет имен, и в Марселе о них говорят лишь следующее:

– В Марселе в начале чумы было двести семьдесят монахов ордена святого Франциска; к концу чумы их осталось трое.

Нечто подобное происходило после битвы при Эйлау. Император вручил командиру полка, творившего во время этого сражения чудеса героизма, двенадцать крестов Почетного легиона, с тем чтобы тот раздал их по собственной воле.

Полковник взял их, однако на лице его отразилось смущение.

– Что вас беспокоит? – спросил его Наполеон.

– Дело в том, сир, – ответил полковник, – что вы, ваше величество, дали мне двенадцать крестов, а у меня осталось только шесть солдат.

XI

Поездка мадемуазель де Валуа. – Горе принцессы. – Запрет, относящийся к булле «Unigenitus». – Что представляла собой эта булла. – Дюбуа становится архиепископом. – Поручение, полученное г-ном де Бретёем. – Возведение Дюбуа в сан.

Как раз в то время, когда в Марселе вспыхнула чума, мадемуазель де Валуа, та самая красавица Шарлотта Аглая, что имела честь отнять герцога де Ришелье у мадемуазель де Шароле, а своего отца – у герцогини Беррийской, проезжала через Марсель, направляясь во владения своего супруга герцога Моденского.

Склонить юную принцессу к этому замужеству было делом нелегким. Как мы уже говорили, она обожала герцога де Ришелье.

Однако у регента была причина желать, чтобы принцесса заняла положение, которое удерживало бы ее вдали от Франции.

Вначале стоял вопрос о том, чтобы выдать ее замуж за принца Пьемонтского; однако бабка мадемуазель де Валуа, принцесса Пфальцская, не желая, чтобы ее могли упрекнуть в том, что она обманула подругу, написала сицилийской королеве, состоявшей с ней в постоянной переписке:

«Я чересчур люблю Вас, чтобы сделать Вам такой гадкий подарок».

Так что первый намечавшийся брачный замысел потерпел провал – к великой радости мадемуазель де Валуа, к великой печали ее матери, мечтавшей об этом браке, и к великому удовольствию Дюбуа и регента, которые, зная, что Сицилийское королевство должно быть отторгнуто от Сардинии, скорее позволяли другим заниматься данным союзом, чем занимались им сами.

Именно тогда и начались переговоры с Моденским двором. 28 ноября 1719 года прибыл курьер, сообщивший, что при одном лишь взгляде на портрет принцессы герцог Моденский влюбился в нее. Это был блестящий успех.

Перед отъездом мадемуазель де Валуа изъявила желание повидаться со своей сестрой, аббатисой Шельской.

Принцесса Пфальцская сделала все возможное, чтобы воспрепятствовать этому визиту, сказав принцессе, что в аббатстве свирепствует корь и отправиться туда означает подвергнуть свою жизнь опасности.

– Тем лучше! – ответила мадемуазель де Валуа. – Именно к этому я и стремлюсь.

И в самом деле, мадемуазель де Валуа заразилась корью и очень тяжело заболела; но, при всей серьезности своего заболевания, она благословляла его, ибо оно отсрочило ее замужество.

Наконец, назначенный для отъезда день наступил. Следовало подчиниться.

Герцог Моденский должен был отправиться в Геную инкогнито.

Именно в этом городе должна была произойти первая встреча жениха и невесты.

Мадемуазель де Валуа делала остановки везде, где это было возможно. Из Лиона она послала в Париж забавную приветственную речь, которую адресовал ей какой-то приходский священник и которая изрядно повеселила весь двор. Одновременно она просила разрешения посетить Прованс, Тулон и Сен-Бом. Несчастная принцесса, она хотела увидеть все, кроме своего будущего мужа.

В итоге она настолько затянула свое путешествие, что жених стал жаловаться на долгое ожидание и сетовать, что она все не появляется. Регент рассердился и приказал дочери отправиться в плавание, не устраивая более никаких задержек.

Посадка на корабль состоялась в Антибе.

После их встречи от принцессы пришло письмо, в котором сообщалось, что принц Моденский показался ей лучше, чем она ожидала, и что она надеется свыкнуться с ним.

И в самом деле, существовало огромное различие между тем, что покидала мадемуазель де Валуа, и тем, что ей предстояло обрести, о чем свидетельствуют следующие стихи, распространявшиеся в дни ее отъезда:

В мужья мне дан какой-то мелкий князь.

Ничтожен он, скажу я не чинясь:

Таких владений, как его, штук пять

В любой наш лен нетрудно запихать!

Казна его пуста, и двор убог!

Ах, что за разница, мой Бог:

Вокруг меня – унылое гнильё,

А в памяти – красавец Ришельё!

Пока мадемуазель де Валуа пыталась свыкнуться со своим мужем, король подписал декларацию, наделавшую много шума.

Это был запрет высказывать что-либо против буллы «Unigenitus», а также поддерживать любые противные ей мнения и распространять их.

Впрочем, мы уже упоминали эту папскую буллу.

Скажем теперь несколько слов о том, что она собой представляла. Разъяснение не будет занятным, и потому мы оттягивали его сколько могли. Однако теперь отступать более нельзя, и нам следует покончить с ним.

Булла «Unigenitus» датируется царствованием Людовика XIV; это сочинение папы Климента XI, обнародовавшего ее в 1706 году.

Она провозглашает верховенство папы над епископами; верховенство, основанное на том, что папа является наместником Иисуса Христа, а прочие прелаты подчиняются великому понтифику.

Булла была направлена прежде всего против опубликованной за год или два до этого книги «Моральные размышления по поводу Нового Завета» отца Кенеля, главы партии янсенистов; в этой книге утверждалось, напротив, что епископы получают благодать непосредственно от Иисуса Христа.

Господин де Ноайль и восемь епископов-янсенистов, друзей отца Кенеля, оспорили буллу, заявив, что, согласно ясному и определенному тексту Евангелия, они получили свою власть не от верховного понтифика, а от Иисуса Христа.

То было время, когда никто не знал, как развлечь Людовика XIV, и его развлекали этой распрей.

Вскоре вся Франция разделилась на янсенистов и молинистов. За этим последним словом скрывалось слово «иезуит».

В тот момент, когда король уже вот-вот должен был испустить дух, преследования, которым он подвергал янсенистов, снова пришли ему на ум. И он отказал кардиналу де Бисси в просьбе выступить с последней декларацией против янсенистов.

– Я сделал все, что мог, – сказал он, – дабы установить мир между вами, и не смог добиться этой цели. Прошу Господа даровать вам его.

Незадолго до своей смерти Людовик XIV снова обратился с этим делом к папе и попросил его обнародовать апостольскую конституцию, которая сурово осудила бы воззрения отца Кенеля, поддержанные г-ном де Ноайлем.

Король заверил папу в полнейшей покорности французского духовенства его установлениям. Папа выпустил буллу, которую у него просили; но, никоим образом не находя во французском духовенстве той слепой покорности, какую обещал Людовик XIV, Климент XI обнаружил в нем огромное противодействие; к несчастью для папы и для короля, это противодействие исходило от людей, более всех прославившихся своими добродетелями и своими познаниями.

Как мы уже сказали, король умер, не успев завершить это важное дело, так что в годы Регентства оно возобновилось с еще большей активностью.

Партия, в которую входили герцогиня Менская, герцог де Вильруа, Безон, Бисси и лично Дюбуа, метивший в кардиналы, встала на сторону папы.

Видя, что свободы галликанской церкви находятся под угрозой, Сорбонна и четыре епископа воззвали к церковному собору.

Именно в этот момент регент запретил что-либо говорить, писать и публиковать против буллы «Unigenitus».

Внезапно, в самый разгар этих религиозных скандалов, разразился скандал куда более громкий.

Дюбуа метил в кардиналы, и, исключительно для того, чтобы устранить все препятствия на его пути к этой цели, г-н де Тансен был послан в Рим. В 1718 году Яков III Стюарт, находившийся в изгнании в Риме, где он умирал с голода, предложил Дюбуа кардинальскую шапку, если тот будет выплачивать ему пенсион, распоряжение о котором сделает регент. Однако Дюбуа понимал, что принять кардинальскую шапку от претендента на английский престол означает уронить себя во мнении короля Георга; и потому он отказался от предложения Якова III, хотя и сохранив его письмо, чтобы воспользоваться им в случае надобности.

Между тем, вследствие смерти кардинала де Тремуя, стала вакантной должность архиепископа Камбре. Эта должность приносила доход в сто пятьдесят тысяч ливров и, кроме того, была важной ступенью к кардинальскому сану.

Дюбуа рассудил, что настал час использовать письмо, полученное им от Якова III. Он отправил его Нерико-Детушу, поверенному в делах Франции в Лондоне, приказав ему предъявить это письмо королю Георгу и попросить английского монарха рекомендовать регенту на эту должность его, Дюбуа, создателя Четверного альянса. Детуш явился на аудиенцию, вручил королю Георгу упомянутое письмо и высказал его величеству просьбу Дюбуа.

Король Георг рассмеялся.

– Государь, – произнес Детуш, – подобно вашему величеству, я понимаю всю странность этой просьбы, но я крайне заинтересован в том, чтобы она имела успех, ибо, если это случится, моя карьера обеспечена, а если, напротив, она потерпит провал, то я погиб.

– Но как, по-твоему, – спросил его король Георг, – протестантский монарх может вмешиваться в назначение архиепископа во Франции? Регент посмеется над такой рекомендацией и отложит ее в сторону.

– Простите, государь, – промолвил Детуш. – Регент посмеется над ней, это правда, однако он примет ее во внимание: во-первых, из уважения к вашему величеству, а во-вторых, потому что это покажется ему забавным.

– Тебе это доставит удовольствие? – спросил король.

– Да, государь.

– Тогда давай.

И он подписал ходатайство, которое на всякий случай заготовил Детуш и которое было послано регенту в тот же день; одновременно Дюбуа был уведомлен о том, что оно отправлено.

На другой день после того, как регент должен был получить рекомендацию, подписанную королем Георгом, улыбающийся Дюбуа появился на утреннем выходе герцога Орлеанского.

– Что случилось, и с чего это вдруг у тебя такое веселое настроение? – поинтересовался принц.

– По правде сказать, монсеньор, мне приснился забавный сон.

– И что же тебе приснилось?

– Мне приснилось, что вы дали мне должность архиепископа Камбре.

– Черт побери, аббат! – произнес регент, поворачиваясь к нему спиной. – Признаться, ты видишь весьма нелепые сны.

– Вот как! А почему бы вам не сделать меня архиепископом, как кого-нибудь другого?

– Выходит, ты серьезно меня об этом просишь?

– Вполне серьезно, монсеньор.

– Так вот мой ответ, аббат: ты не сегодня ночью грезил, а сейчас грезишь.

И он во второй раз повернулся к нему спиной.

Аббат чересчур поторопился и пришел на день раньше, чем следовало: депеша короля Георга задержалась и прибыла лишь вечером.

На следующий день Дюбуа явился к регенту, как и накануне.

– Ну так что, монсеньор, какое решение мы примем по поводу архиепископства, которое я просил у вас вчера?

– Послушай, – сказал регент, – ты сильно удивил меня, когда обратился ко мне с этой просьбой; так вот, я удивлю тебя еще больше: я дам тебе эту должность.

Дюбуа взял руку регента и поцеловал ее.

Однако Дюбуа в момент рукоположения в священство был кое-чем озабочен. Дело в том, что он был женат. Обращаться за разрешением на развод к Клименту XI, у которого он рассчитывал попросить позднее кардинальскую шапку, означало усложнить положение; и Дюбуа подумал, что ему куда быстрее и куда легче устранить свидетельства этого брака.

Дюбуа поделился своими затруднениями с г-ном де Бретёем, интендантом Лиможа. Господин де Бретёй, обрадованный возможностью оказать услугу человеку, от которого зависела вся его карьера, получил от Дюбуа все необходимые сведения, касающиеся имени его жены, названия деревни, где был заключен их брак, а также года и дня, когда это произошло.

Подкованный во всех отношениях, г-н де Бретёй отправился в поездку и настолько хорошо позаботился о мерах предосторожности, что прибыл в деревню, где происходило это венчание, в весьма поздний час и остановился в доме у священника, преемника того, что венчал Дюбуа.

Кюре, к которому г-н де Бретёй обратился с дружеской просьбой о гостеприимстве, был чрезвычайно рад принять у себя интенданта провинции и перевернул вверх дном весь дом. Из этого воспоследовал ужин, который г-н де Бретёй нашел превосходным; особенно изысканными, по его мнению, были вина хозяина. В итоге за столом достаточно быстро начались возлияния, во всяком случае их позволял себе кюре, и к десерту его взгляд уже не был безупречно чист. В этот момент г-н де Бретёй завел разговор о делах славного кюре, сказал, что у него нет никаких сомнений в том, что все его приходские книги содержатся в порядке, но, тем не менее, ради соблюдения формальности, он был бы не прочь взглянуть на них. Кюре, уверенный в исправном ведении своих церковных книг, поднялся и подал эти реестры г-ну де Бретёю, который после первой выпитой бутылки возобновил возлияния; так что была откупорена вторая бутылка, и, в тот момент, когда она закончилась, глаза кюре, давно уже мутные, закрылись полностью.

Увидев это, г-н де Бретёй отыскал в церковной книге год, когда происходило венчание, нашел страницу с нужной записью, вырвал ее и положил себе в карман; затем, поскольку стояла прекрасная летняя пора и уже начало светать, г-н де Бретёй разбудил служанку, дал ей несколько луидоров, поручил ей поблагодарить от его имени кюре и уехал.

В том, что касается записи о венчании, фокус удался.

Оставался брачный договор.

Это трудное дело было поручено все тому же г-ну де Бретёю.

Нотариус, засвидетельствовавший этот договор, умер лет двадцать тому назад; был вызван его преемник, и ему предоставили выбор между суммой в пятнадцать тысяч ливров и пожизненным тюремным заключением.

Нотариус нисколько не колебался и вручил подлинник договора г-ну де Бретёю, присоединившему его к записи из церковной книги. Обе бумаги были немедленно отправлены Дюбуа, и он их уничтожил.

Затем, чтобы не оставлять новому архиепископу никаких причин для беспокойства, г-н де Бретёй предпринял розыски г-жи Дюбуа и, в тех же выражениях, какие он использовал в отношении нотариуса, предоставил ей выбор опять-таки между суммой в пятнадцать тысяч ливров и пожизненным тюремным заключением. Госпожа Дюбуа взяла пятнадцать тысяч ливров и дала обещание хранить в будущем свой секрет так же, как она хранила его прежде.

Так что все было устроено к лучшему в этом лучшем из возможных миров, как позднее скажет Вольтер.

После этого аббат озаботился своим рукоположением в священство.

Он обратился с этим к кардиналу де Ноайлю. Но тот без всякого высокомерия, позерства и шума наотрез отказал аббату в его просьбе, причем никакие просьбы и угрозы не могли заставить его отступиться от этого отказа.

Тогда Дюбуа обратился к г-ну де Безону, брату маршала, переведенному из Бордоского архиепископства в Руанское; г-н де Безон проявил в этом деле больше услужливости, чем кардинал де Ноайль, и дал необходимые распоряжения для того, чтобы Дюбуа был рукоположен в главном викариатстве Понтуаза, подчинявшемся Руанской архиепархии.

Под предлогом важных дел, которыми он был занят, Дюбуа добыл папскую грамоту, позволявшую ему пройти все ступени священства одновременно. Так что в одно прекрасное утро он отправился в приходскую церковь главного викариатства Понтуаза, где епископ Нанта, как и обещал, в ходе одной и той же малой мессы посвятил Дюбуа в иподиаконы, диаконы и священники. По этому случаю регент подарил Дюбуа пастырский перстень, стоивший более ста тысяч ливров.

Затем он назначил его полномочным представителем на конгрессе в Камбре и отправил туда вместе с г-ном де Морвилем и г-ном де Сен-Контестом.

XII

Состояние финансов после краха системы Ло. – Судебная палата. – Продажа имущества Ло. – Опала и смерть д’Аржансона. – Кардинал Конти становится папой. – Дюбуа становится кардиналом. – Болезнь короля. – Гельвеций. – Радость народа. – Первые попытки оспопрививания. – Договоренности о брачных союзах короля и испанской инфанты, а также мадемуазель де Монпансье и принца Астурийского. – Господин де Сен-Симон, посол в Испании.

После того как система Ло рухнула, а сам он бежал, следовало подумать о том, как привести дела в то состояние, в каком они находились прежде.

Первым шагом к этому стало учреждение судебной палаты, на которую возлагалась почти такая же работа, какая в начале Регентства уже проводилась с откупщиками.

Расследование должно было коснуться пятисот или шестисот миллионов акций, которые, по слухам, были выпущены без королевского дозволения.

В ожидании начала работы этой палаты народу было дано первое удовлетворение.

Движимое имущество Ло было продано на открытых торгах, а его поместья конфискованы: поместий, сопряженных с титулами, у него оказалось четырнадцать.

Двадцать шестого января 1721 года вышло постановление, которым предписывалось провести общую перепись всех банковских ценных бумаг, выпущенных в течение последнего года. Владельцы этих бумаг должны были заявить, от кого они их получили и по какой цене купили.

И тогда вскрылись поразительные факты. Состояние г-на Ле Блана достигло семнадцати миллионов, г-на де Ла Фая – восемнадцати, г-на де Фаржа – двадцати, г-на де Веррю – двадцати восьми, а г-жи де Шомон – ста двадцати семи!

В связи с этим к судебной ответственности были привлечены важные государственные деятели: государственный секретарь Ле Блан, граф и шевалье де Бель-Иль, то есть сын и внук Фуке, а также г-н Моро де Сешель.

Кроме того, лишился своей должности канцлера д’Аржансон, и она была передана д’Агессо, человеку в высшей степени популярному.

Правда, опала д’Аржансона сопровождалась всякого рода наградами: ему сохранили звание хранителя печати, он имел право присутствовать на заседаниях совета, когда ему это было угодно, и остался другом и советником герцога Орлеанского.

Но, как ни заботились о том, чтобы смягчить бывшему канцлеру его опалу, все же это была опала; она подействовала на него крайне тяжело, настолько тяжело, что он заболел, целый год чахнул и, наконец, умер 8 мая 1721 года.

За несколько дней до смерти г-на д’Аржансона умер папа Климент XI, автор буллы «Unigenitus».

Восемнадцатого мая того же года его преемником был избран кардинал Конти, взявший себе имя Иннокентий XIII.

Смерть Климента XI немедленно остановила преследования, которым по требованию короля и королевы Испании подвергался Альберони: его хотели лишить кардинальского звания. Для расследования его дела был учрежден суд, состоявший из кардиналов; однако под влиянием корпоративного духа этот суд решил затянуть свою работу, надеясь что Климент XI, правивший уже двадцать лет, умрет до того, как будет вынесен приговор. Все случилось так, как и предвидел суд, причем Альберони не только оказался избавлен от судебного разбирательства, итога которого добивались три его страшных врага – испанский король, испанская королева и папа, – но и был приглашен теми, кто являлся его судьями, заседать в конклаве, поскольку он по-прежнему оставался кардиналом и его отсутствие там могло вызвать возражения и даже привести к тому, что избрание нового папы было бы признано недействительным.

Франция желала, чтобы этим новым папой стал кардинал Конти.

Дюбуа не намеревался останавливаться на должности архиепископа Камбре: ему нужна была кардинальская шапка, а за кардинальской шапкой ему уже мерещилась папская тиара.

Два его доверенных лица вели в Риме переговоры о кардинальской шапке: одним из них был иезуит Лафито, епископ Систерона; другим – аббат де Тансен.

Но, несмотря на всю проявленную ими настойчивость, они натолкнулись на глухое противодействие Климента XI, заставлявшее полагать, что переговоры будут труднее, чем это представлялось вначале. И потому Дюбуа предложил кардиналу де Рогану отправиться в Рим и ускорить там решение этого вопроса, пообещав ему, что по возвращении оттуда он получит в обмен первый же освободившийся министерский пост. Кардинал де Роган уже настроился ехать, как вдруг стало известно о смерти Климента XI. Миссия кардинала де Рогана отменена не была, однако значение ее усилилось: кардинал отправился в Рим, имея целью добиться назначения Конти папой, а Дюбуа кардиналом.

Кардинал де Роган располагал неограниченным денежным кредитом.

Каждый кардинал имел право взять себе на время конклава одного прислужника; Роган взял с собой Тансена, который, прежде чем затвориться вместе с ним в зале конклава, заключил соглашение с кардиналом Конти.

Оно состояло в том, что, благодаря влиянию Франции, кардинал будет избран папой, а папа сделает Дюбуа кардиналом.

Когда договор был составлен и стороны обменялись его заверенными экземплярами, Тансен и кардинал де Роган были заперты во дворце, где происходили выборы.

Лафито остался снаружи, чтобы получать письма от Дюбуа.

Всем известна суровость неволи, в которой пребывают члены конклава; однако эта суровость отступила перед миллионами, привезенными кардиналом де Роганом. 5 мая иезуит Лафито написал Дюбуа, что, несмотря на предполагаемую непроницаемость зала конклава, он входит туда каждую ночь с помощью подобранного ключа и добирается до кардинала де Рогана и Тансена, хотя, для того чтобы проникнуть к ним, требуется пройти через пять сторожевых постов.

Восьмого мая Конти был избран папой и принял имя Иннокентия XIII.

Это избрание положило конец суду над Альберони. У Иннокентия XIII, в отличие от Климента XI, не было причин подвергать судебному преследованию Альберони. В итоге, вместо того чтобы лишиться кардинальского звания и отправиться в изгнание, что, вероятно, случилось бы с ним, проживи Климент XI немного дольше, Альберони взял внаем роскошный дворец в Риме и обосновался в нем, проявляя расточительность и спесь, которые подпитывались теми миллионами, какие он отложил про запас во времена своего величия в Испании. Оттуда ему было дано увидеть, как один за другим умерли его враги: кардинал Джудиче и княгиня дез Юрсен, жившие, как и он, в Риме.

Назначенный легатом Феррары, Альберони умер, продолжая носить это звание, в возрасте девяноста или девяноста двух лет.

Вернемся, однако, к кардиналу Конти, то есть к новому папе.

Ему было шестьдесят шесть лет, и уже шестнадцать из них он имел сан кардинала.

Он был нунцием в Швейцарии, Испании и Португалии; вдобавок он принадлежал к одной из четырех знатнейших семей Рима и по своему происхождению был равен тем, кто носил имена Орсини, Колонна и Савелли. Это был мягкий, добрый и робкий человек, чрезвычайно любивший семью, из которой он происходил, и полагавший, что общественное положение вполне подменяет заслуги.