Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

Разнузданная и безумная жизнь в Париже становится с каждым днем все более отвратительной и ужасной: каждый раз, когда гремит гром, я страшусь за этот город. Три женщины благородного происхождения сотворили нечто поистине страшное. Они проследили в Париже за турецким послом, заманили к себе его сына, допьяна напоили его и провели с этим бородатым малым два дня в лабиринте Версаля. Теперь, когда они к такому приохотились, ни один капуцин, я полагаю, не будет в безопасности рядом с этими дамами; случившееся создаст в Константинополе превосходную репутацию христианкам и дамам благородного происхождения! Юный турок сказал г-же де Полиньяк, одной из этих трех дам (он в совершенстве изъясняется по-французски): «Сударыня, слава о вас дошла до Константинополя, и я хорошо вижу, что нам говорили правду». Посол был чрезвычайно встревожен всем этим и сказал сыну, что происшедшее следует держать в секрете, ибо, если в Константинополе станет известно, что он напился и имел дело с христианками, ему отрубят голову. Страшная история, не так ли? К тому же остаются большие опасения, вернется ли этот молодой человек здоровым из Франции, ведь г-жа де Полиньяк заразила почти всех молодых людей благородного происхождения. Я не понимаю, как это ее родственники и родственники ее мужа не озаботятся тем, чтобы положить конец столь безнравственному поведению. Но всякий стыд изгнан из этой страны; никто больше не знает во Франции, что такое правильная жизнь, и все идет к полной неразберихе!"

"28 декабря.

Мой сын показал мне письмо, которое герцогиня Менская написала кардиналу де Полиньяку и которое было обнаружено среди его бумаг. В этом письме говорилось следующее: «Завтра мы собираемся поехать за город; я распоряжусь покоями таким образом, чтобы Ваша спальня оказалась возле моей. Постарайтесь все сделать так, как это было в последний раз, и мы натешимся всласть!»"

"16 апреля 1722 года.

В нынешние времена у молодых людей перед глазами лишь две цели: распутство и выгода. Постоянная забота о том, как бы раздобыть деньги, причем ничуть не важно, каким путем, делает их погруженными в себя и неприятными в общении. Чтобы быть любезным, нужно иметь свободную от тревог голову и желание отдаваться развлечениям в приличных компаниях, но сегодня все крайне далеки от этого!"

"6 августа.

Четыре года тому назад внук герцога де Вильруа, герцог де Рец, женился на дочери герцога де Люксембурга, настолько погрязшей в распутстве, что, дабы угодить герцогу де Ришелье, она голой ужинала с ним и его приятелями. Несколько месяцев тому назад она спуталась с этим негодяем Рионом, похожим на злого духа; однако она не удовольствовалась им и взяла себе в любовники также его кузена, шевалье д’Эди. А когда Рион стал упрекать ее, она спросила его, неужели он воображает, что ей следует удовольствоваться им, и это при ее-то темпераменте; она добавила, что он должен быть благодарен ей за то, что она щадит его и берет себе других любовников, ибо не может уснуть, если ее не приласкали восемь раз подряд. Ничего себе особа, не правда ли?! Затем ею овладело желание вновь сойтись с герцогом де Ришелье, однако он, упорствуя в своем твердом решении отыметь всех молодых дам, заявил своей подруге, что если ей хочется возобновить с ним связь, то для начала она должна отдать в его руки свою невестку, маркизу д’Аленкур. Герцогиня де Рец взялась за это дело и в прошлую пятницу повела с собой маркизу на прогулку по парку. Когда они вошли в один из боскетов, там внезапно появились Рион и Ришелье. Герцогиня хотела схватить невестку за руки, однако та принялась так страшно кричать и отчаянно сопротивляться, что на помощь ей прибежали гуляющие. Она тотчас же бросилась к своей матери, маршальше де Буффлер, и стала жаловаться ей. Маршальша в ту же ночь отвела ее к маршалу де Вильруа, который рано утром приказал посадить герцогиню де Рец в карету; ее препроводили в Париж, а оттуда должны были отвезти в какой-то провинциальный монастырь".

B

ПЕСНЬ О НЫНЕШНЕМ ВРЕМЕНИ.

Филипп, образчик славного вельможи,

Прилежный Эпикура ученик,

Мечтавший на Нерона быть похожим,

Давно ты в тайны живописи вник,

Узнай теперь себя в портрете,

Что будет кистью честной создаваться.

Тот, кто его напишет в верном свете,

Достоин Апеллесом называться!

Утехи все тебе приносит Парабер —

Известно это всем, замечу;

Мадам Сабран на свой манер

Желаниям твоим идет навстречу.

Сьёр д’Агессо тебе Сенекой служит,

Твоим Наркиссом стал банкир Джон Ло,

И хоть успешно он дела ведет, не тужит,

Так хочется, чтоб в ад его скорее унесло!

Британик молодой опоры не имел нигде,

Лишь Небеса о нем несли заботу.

Парламент поддержал дитя в беде,

Но ты решил прервать его работу.

Ты кесаря казну расхитил без оглядки,

Ей тяжкий нанеся урон,

И золото его пустил на взятки,

Чтоб захватить еще и трон.

Нельзя суровой кары не страшиться,

Какую претерпел Нерон, жестокий твой кумир.

Поверь, давно пора тебе серьезно измениться,

Не Кромвель ты, иной теперь уж мир.

Верни французам все их достоянье,

Верни скорей – народ ты разорил, —

И вот тогда забудут злодеянья,

Какие ты во Франции творил.

Ничуть не удивляет всех, как быстро

По воле высшей вдруг прелатом стал

И занял пост вельможного министра

Тот педель, кого всяк сводником считал.

Не раз уже такое было в прошлом,

Ведь своего коня, как говорят,

Калигула, в безумьи пошлом,

Послал присутствовать в сенат.

Вот так же и правитель наш могучий

Дурной пример потомкам подавал

И, разродившись дутых планов кучей,

Себя навек в историю вписал.

Нерон фигурой мнился несравненной,

Но регент копией его, к несчастью, стал,

И копией настолько совершенной,

Что позабыли все оригинал!

С

"Регент посвящал делам утренние часы, более или менее долгие, в зависимости от того, когда он накануне ложился спать. Существовал определенный день, предназначенный для приема иностранных посланников; другие дни распределялись между главами советов. Около трех часов пополудни он выпивал чашку шоколада, после чего все входили к нему, как это происходит в наши дня во время утреннего выхода короля. После общего разговора, длившегося около получаса, он еще работал с кем-нибудь из сановников или проводил заседание регентского совета. До или после этого заседания или этой работы регент шел повидать короля, которому он всегда свидетельствовал больше почтения, чем кто бы то ни было, и ребенок замечал это очень хорошо.

Между пятью и шестью часами всякие дела прекращались; регент наносил визит вдовствующей герцогине Орлеанской, либо в ее зимних покоях, либо, в теплое время года, в Сен-Клу, и всегда оказывал ей знаки глубочайшего почтения. Чуть ли не каждый день он отправлялся в Люксембургский дворец повидать герцогиню Беррийскую. Когда наступал час ужина, он затворялся со своими любовницами, девицами из Оперы или другими особами подобного рода, и десятком мужчин из своего ближайшего окружения, которых он называл просто-напросто висельниками. Главными из них были: Брольи, старший из маршалов Франции, первый герцог де Брольи; герцог де Бранкас, дед нынешнего герцога; Бирон, которого он возвел в достоинство герцога; Канийяк, кузен командира мушкетеров, и несколько личностей, которые сами по себе были безвестны, однако отличались веселостью или склонностью к разврату. Каждый ужин превращался в кутеж, на котором царила самая разнузданная распущенность; сквернословие и богохульства были сутью или приправой всех застольных речей до тех пор, пока полное опьянение не выводило сотрапезников из состояния, когда они были способны говорить и слушать. Те, кто еще мог стоять на ногах, уходили сами; других уносили, но каждый день все они собирались снова. В течение первого часа после своего пробуждения регент был еще настолько осоловелый, настолько весь пропитанный винными парами, что в это время его могли бы заставить подписать все что угодно.

Иногда местом таких кутежей становились покои герцогини Беррийской в Люксембургском дворце. Эта принцесса, после нескольких мимолетных любовных приключений, остановила свой выбор на графе де Рионе, младшем отпрыске семьи Эди и внучатом племяннике герцога де Лозена. Он был не очень умен, имел довольно заурядную внешность и прыщеватое лицо, способное вызвать отвращение у многих женщин. Будучи всего лишь драгунским лейтенантом, он явился из своей провинции для того, чтобы попытаться получить какую-нибудь роту, и вскоре вызвал у принцессы сильнейшую любовную страсть. Она не соблюдала при этом никакой меры, так что страсть эта стала общеизвестной. Рион был великолепно размещен в Люксембургском дворце и окружен изобилием роскоши. К нему приходили на поклон, прежде чем явиться к принцессе, и всегда принимали его с величайшей учтивостью. Однако он обращался со своей любовницей далеко не так; не было такой прихоти, какую он не заставлял бы ее сносить. Порой, когда она хотела уйти, он заставлял ее остаться; он выражал ей свое недовольство платьем, которое было на ней, и она покорно переодевалась. Он довел ее до того, что она посылала к нему за распоряжениями по поводу того, какой наряд ей надеть и как ей распланировать свой день, а затем, когда эти распоряжения были даны, неожиданно изменял их, грубил ей, доводил ее до слез и вынуждал явиться к нему просить прощения за свои же резкие выходки в ее адрес. Все это вызывало негодование у регента, и порой он был готов вышвырнуть Риона в окно; однако дочь заставляла его молчать, обрушивала на него оскорбления, полученные ею от любовника, и в конце концов принц стал проявлять по отношению к своей дочери ту самую покорность, какую требовал от нее Рион. Но непостижимее всего было то, насколько учтиво Рион обращался со всеми и насколько нагло он вел себя с принцессой. Этой манерой поведения он был обязан герцогу де Лозену, своему дяде. Герцог, с удовлетворением видя, что его племянник играет в Люксембургском дворце ту же роль, какую сам он играл при мадемуазель де Монпансье, втолковал ему семейные правила и убедил его, что он потеряет свою любовницу, если испортит ее почтительной нежностью, и что принцессы хотят, чтобы их подчиняли своей воле. Рион самым скандальным образом воспользовался уроками своего дяди, и достигнутый им успех доказал их действенность. Эта принцесса, такая высокомерная со своей матерью, такая властная со своим отцом, такая спесивая со всеми окружающими, пресмыкалась перед гасконским дворянчиком. Тем не менее у нее случались интрижки на стороне, например с шевалье д’Эди, кузеном Риона, но все это были мимолетные увлечения, и страсть в конечном счете всегда брала верх.

Ужины, вакханалии и нравы в Люксембургском дворце были те же самые, что и в Пале-Рояле, поскольку и здесь, и там собиралось почти одни и те же люди. Герцогиня Беррийская, с которой имели право обедать одни лишь принцы крови, открыто ужинала с темными личностями, которых приводил к ней Рион. За столом у нее присутствовал даже некий отец Регле, угодливый иезуит, прихлебатель и самозванный исповедник. Если бы ей надо было воспользоваться его посредничеством, она могла бы не трудиться говорить ему о том, чему он был свидетелем и в чем участвовал. Маркиза де Монши, камерфрау принцессы, была ее достойной наперсницей. Она втайне жила с Рионом, подобно тому, как герцогиня жила с ним открыто, и эта тайная и снисходительная соперница примиряла любовников, когда их ссоры могли зайти слишком далеко.

Но самое странное во всем этом деле заключалось в том, что герцогиня Беррийская полагала возможным искупить или скрыть бесчестье своей жизни тем, что лишь усугубляло его. Она обзавелась покоями в монастыре кармелиток на улице Сен-Жак и время от времени приезжала туда, чтобы провести там день. Накануне главных церковных праздников она ночевала в этой обители, трапезничала, подобно монахиням, присутствовала на дневных и вечерних службах и возвращалась оттуда на оргии в Люксембургском дворце".

("Тайные записки о царствованиях Людовика XIV и Людовика XV" Дюкло.)

Одна из сатирических песенок, имевших тогда хождение, содержала следующий куплет о герцогине Беррийской:

Брюхатая на позднем сроке,

Чадообильная принцесса де Берри,

В поклоне замерла глубоком

И с сокрушенным сердцем говорит:

"Господь, я от распутства тороплюсь отречься:

Отныне спать желаю лишь с Рионом,

Порой – с папа, ведь от него не уберечься,

И изредка – с гвардейским эскадроном".

А вот куплет, посвященный регенту:

Увидев как-то раз Святую Деву

С сиявшим милостью лицом,

Он ей сказал: "Отужинать, как королева,

Тебя я приглашаю сегодня вечерком.

К принцессе де Берри ты в десять приходи,

Мы славно выпьем, поедим и все такое…

Носе там будет, надо только погодить,

Но Парабер оставим мы в покое".

D

"Являясь на поклон к герцогу Лотарингскому, пребывавшему тогда в Пале-Рояле, герцог де Ришелье замечал, что мадемуазель де Валуа часто бросает на него взгляд своих прекраснейших глаз, давая ему знать, что она влюблена в него и жаждет быть любимой…

Мадемуазель де Валуа была чрезвычайно красива, и ей только что исполнилось восемнадцать лет. У нее были восхитительные глаза и лилейно-белая кожа, невероятно свежая и упругая, но она была дочерью регента, которую бдительно охраняли, и, следовательно, приблизиться к ней было непросто. Принц берег ее для себя самого.

Герцог начал с того, что проник на увеселения, которые она посещала, и изыскал возможность сесть подле нее. Их ноги тотчас повели между собой беседу, которая вскоре сделалась настолько оживленной, что никакое красноречие не сумело бы лучше выразить чувства молодых людей. Ришелье не упустил случая незаметно передать ей письмо, где он умолял ее указать ему средства еще откровеннее выразить сжигавшую его любовную страсть. Во время бала в Опере ему удалось побеседовать с ней несколько минут, и в один из первых дней Великого поста наперсница принцессы, посланная ею в церковь святого Евстафия, принесла ей письмо от герцога, а герцогу вручила послание влюбленной мадемуазель де Валуа, обещавшей ему воспользоваться первой же возможностью, когда она сумеет незаметно для всех принять его у себя.

На одном из балов в Опере случилось небольшое происшествие, заставившее юных влюбленных принять все возможные меры предосторожности.

Монконсей, близкий друг герцога, по дружбе предоставившего ему кров и ничего не скрывавшего от него, в маскарадном костюме, похожем на домино Ришелье, завел беседу с принцессой, вероятно для того, чтобы поговорить вместе о человеке, которого они оба любили. Регент, которого ревность делала проницательным и который подозревал о любовной связи своей дочери, приблизился к ним и, полагая, что имеет дело с герцогом де Ришелье, произнес:

– Прекрасная маска, остерегитесь, если не хотите еще раз вернуться в Бастилию!

Узнав голос герцога Орлеанского и желая вывести регента из заблуждения, Монконсей тотчас снял маску и назвал себя, однако регент разгневанным тоном добавил:

– Передайте вашему другу то, что я сейчас сказал в его адрес.

Затем, повернувшись к нему спиной, он удалился.

Монконсей немедленно отыскал Ришелье. Он рассказал ему о том, что произошло, но жребий был уже брошен. Влюбленные, чьи воспламененные сердца следовали скорее пылкости своих желаний, чем холодному спокойствию разума, прибегли к одному из самых рискованных средств, какие только можно было вообразить.

Герцог, у которого на подбородке едва пробивалась растительность, переоделся женщиной и, ведомый наперсницей принцессы, прошел через все ее покои, где было немало служанок, но ни одна из них при виде его не насторожилась. Так что он благополучно добрался до кабинета, где принцесса ждала его, ни жива ни мертва. Наперсница, которая привела герцога, осталась в передней комнате, чтобы быть настороже на тот случай, если кто-нибудь вздумает захватить их врасплох.

Герцог не стал терять время на бесполезные уверения в любви. Он поспешил сорвать цветок, который никак не мог заполучить, несмотря на все свои горячие просьбы, самый порочный из отцов. Очарованные друг другом, влюбленные обменялись обещаниями встречаться как можно чаще.

Второй визит, который не замедлил осуществиться тем же способом, окончательно скрепил их договоренность; эта, встреча, показавшаяся им невероятно короткой, на самом деле длилась столь долго, что герцогиня Орлеанская, которая не увидела свою дочь в привычный час и была осведомлена о желаниях своего мужа, заподозрила, что та оказалась заперта с ним. Она стала жаловаться на это регенту, умоляя его пощадить юную принцессу. Герцог поклялся жене, что ее подозрения ложны, и предложил доказать ей с помощью свидетелей, что все то время он находился весьма далеко от дочери и был целиком занят крайне важными делами, обсуждая их со своими министрами.

Тем не менее подозрения самого влюбленного отца не утихли, и в конце концов, благодаря откровениям наперсницы мадемуазель де Валуа, он выяснил, что произошло между ней и герцогом де Ришелье. Эта девица, довольно красивая, в свое время не могла избежать домогательств регента, которому удалось добиться ее высших милостей. И теперь она тем легче уступила обещаниям и угрозам своего бывшего любовника, что по природе своей была чрезвычайно корыстна.

Разузнав все и придя в бешенство, регент устроил страшную сцену своей дочери, упрекая ее в том, что она не уступила его любовным порывам, дабы целиком и полностью отдаться этому вероломному и распутному юнцу, этому мальчишке, который вскоре наверняка ее бросит. Несчастная принцесса, трепеща от страха, который вызывал у нее отец, и от любви, которую внушал ей Ришелье, делала все возможное, чтобы успокоить регента и убедить его, что между ней и герцогом не произошло ничего бесчестного. Чтобы подкупить его, она прибегла к самым нежным ласкам. Этот всемогущий отец угрожал уничтожить в тюремной камере своего соперника, однако ласки возлюбленной дочери сумели посеять сомнение в его воспаленном ревностью мозгу. Он вышел от нее, уже не будучи убежден, что она отдалась герцогу де Ришелье, но совершенно уверенный в том, что она питает к нему страстную любовь.

Так что на какое-то время визиты герцога де Ришелье к мадемуазель де Валуа прекратились. Но однажды, заметив, что в стене, прилегающей к одной из ее гардеробных, возле самой земли имеется небольшая лазейка, через которую, вполне возможно, герцог сумеет протиснуться, она тотчас дала ему об этом знать. Влюбленный искатель приключений не заставил повторять ему эту новость и, обладая чрезвычайно тонким телосложением, пролез, словно мышь, сквозь щель, добрался до цели своих желаний и вновь насладился несказанным счастьем находиться подле своей очаровательной принцессы, с которой он провел всю ночь.

Поскольку такой способ посещать мадемуазель де Валуа повторялся несколько раз, регент, которого и на этот раз известили о происходящем, приказал заложить дыру в стене большими камнями, хотя ему казалось невозможным, чтобы человек мог протиснуться через такую узкую щель. Так что несчастные любовники оказались в замешательстве, особенно принцесса, посредством этой дыры вкушавшая удовольствия, о которых прежде она никогда и не подозревала, ибо весьма немногих женщин Небо одарило возможностью пользоваться тем редким талантом, каким обладал герцог де Ришелье.

Бедняжка Валуа чахла от любви, в то время как ее любовнику представилось немало случаев смягчить боль разлуки с ней и утешиться; ей же приходилось каждый день сносить упреки и даже приступы ярости своего отца, который не мог простить дочери, что ей вздумалось отказать ему в блаженстве по той единственной причине, что она принесла его в жертву любви, испытываемой ею к герцогу. Однажды, подчиняясь скорее жестокой страсти, чем подлинной любви, и не имея более сил сопротивляться желаниям, которые пожирали его, Филипп дошел до того, что пообещал ей, если она согласится удовлетворить его любовные порывы, предоставить ей все возможности видеться с Ришелье сколько угодно, причем так, что об этом никто не будет знать.

– Поразмыслите, – сказал он ей, – и завтра вы будете принадлежать мне или ваш любовник умрет!

Едва он ушел, принцесса поспешила обратиться к своему любовнику за советом по поводу решения, которое ей предстояло принять. Герцог, не слишком щепетильный и весьма влюбленный, понял, что у него нет иной возможности спокойно вкушать наслаждение со своей любовницей, и призвал ее согласиться на эту сделку, но всегда держать в голове мысль об узнике и ничего не давать даром. Так и было исполнено, и регент честно сдержал свое слово.

В дворцовых кухнях была комнатка, имевшая общую стену с гардеробной мадемуазель де Валуа. Регент велел выселить оттуда повара и пробить в стене проем, достаточно большой для того, чтобы повесить в нем дверь. В этот проем поместили стенной шкаф, створки которого могли открываться как со стороны принцессы, так и из комнатки повара. Герцог стал хозяином комнаты, а принцесса получила во владение шкаф и имела право открывать его герцогу в те часы, какие она ему указывала. Благодаря этой выдумке регент не только предоставил дочери все те возможности, какие он обещал ей дать, но и надеялся скрыть от людских глаз любовную связь, которая его бесчестила.

Как только ключи от шкафа оказались в руках принцессы, ее благодарность стала безграничной; она удовлетворяла все желания своего преступного отца.

У регента, находившегося на вершине блаженства, доставало великодушия не заставлять ждать своего соперника, томившегося, как ему было известно, в комнате повара. Он позволял ему наслаждаться счастьем проводить большую часть ночи с принцессой, а порой и ужинать наедине с ней, причем на стол им подавала лишь та самая девица, которая была их главной наперсницей и чье предательство в конечном счете привело их к счастью.

Почти каждый раз, когда герцог являлся к ней, он покидал ее за несколько минут до рассвета. Узнав о его уходе, регент входил через ту же самую дверь, от которой у него был ключ, и занимал освободившееся место…

Как-то раз вечером они явились к принцессе оба в одно и то же время…

Однако извращенная любовь регента к мадемуазель де Валуа немало умерялась той любовью, какую он питал к герцогине Беррийской, продолжая видеться с ней; он предоставлял ей огромные суммы, чтобы устраивать у нее ужины, сдобренные всякого рода невообразимым развратом. Новая любовная страсть регента окончательно побудила его вторую дочь, мадемуазель Орлеанскую, постричься в монахини. В том же году она вступила в Шельский монастырь и сделалась его аббатисой, заняв место г-жи де Виллар, которая удалилась в другую обитель, получив пенсион в двенадцать тысяч ливров. Мы оставим госпожу аббатису порхать от наслаждения к наслаждению и удовлетворять свои порочные наклонности, не отказывая при этом ни в чем порочным наклонностям своего отца, который время от времени навещал ее и с легкостью давал ей все, что она у него просила; а поскольку вознаграждали ее хорошо, она изыскала возможность вложить два миллиона в городские ценные бумаги для получения пожизненной ренты, что сделало ее весьма богатой. Она напускала на себя скромный вид и регулярно появлялась на клиросе, но порой у нее вырывались кое-какие слова, позволявшие понять, какую жизнь она вела в монастыре… Регент сохранил связь с ней до конца своей жизни, равно как и связь с герцогиней Беррийской, г-жой де Парабер и г-жой д’Аверн и пр., однако его истинной любовью, длившейся до самой его смерти, любовью, которая беспрестанно сжигала его и которую он не мог погасить, была страсть, испытываемая им к мадемуазель де Валуа, которую на известных условиях уступил ему герцог де Ришелье".

("Скандальная хроника двора Филиппа, герцога Орлеанского, регента Франции в годы малолетства Людовика XV, повествующая о тайных любовных связях, распущенности нравов и безбожии в ту эпоху и т. д., сочиненная Луи Франсуа Арманом, герцогом де Ришелье, в 1722 году, по выходе его в третий раз из Бастилии".)

Е

ПЕСЕНКА О Г-НЕ Д’АРЖАНСОНЕ И Г-ЖЕ ДЕ ВИЛЬМОН, НАСТОЯТЕЛЬНИЦЕ МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ ТРЕНЕЛЬСКОЙ.

К Вильмон, забыв про все дела,

Он в монастырь Тренель спешит:

Маркиз ее давно Еленой мнит,

Она ж Парисом, видимо, его сочла.

Сквозь потайную дверь

Входя и выходя, по сторонам он зрит:

В обители хранит он денежки теперь

И по ночам там спит.

Гордыней от успехов обуян,

Он преспокойно почивал,

Как вдруг преосвященный кардинал

Явился в монастырь, никем не зван:

Монахине решил он нанести визит

И, страшно грозен и сердит,

Мастеровым прийти велит —

Глянь, и взамен двери уже стена стоит!

"Ах, кардинал, – разгневалась Вильмон, —

Такая перемена! С какого вдруг рожна?

Мне эта дверь была нужна!

Монастырю вы нанесли урон!.."

……………………………………………………

Но, как известно, перемены у людей

Чем дальше, тем страшней!

Министр не тратил время на подкоп:

Велел сломать он стену – хлоп!

И, наплевав на кардинала и закон,

Обители устав и крик со всех сторон,

Сквозь эту дверь тайком проходит он,

Чтоб утешать мадам Вильмон.

F

"В то время как регент занимался государственными делами, его терзали еще и домашние неурядицы. Герцогиня Беррийская, одолеваемая высочайшей спесью или увязавшая в распутстве, прилюдно устраивала сцены того и другого рода. Домашняя жизнь этой принцессы составляла странное противоречие со вспышками спеси, которые она позволяла себе на виду у всех. Я уже говорил об унизительном рабстве, в котором держал ее граф де Рион, и свою заносчивость по отношению к ней он не ослаблял тем более, что заносчивость эта стала привычной, и его дерзости, его прихоти и его капризы лишь укрепляли постоянство его любовницы. Не стоит забывать и то, что ее уединения в монастыре кармелиток предшествовали оргиям или следовали за ними. Некая монахиня, которая сопровождала принцессу на все монастырские богослужения и с удивлением видела ее простертой ниц и присоединявшей вздохи к самым горячим молитвам, восклицала: «Господи Боже! Да возможно ли, сударыня, чтобы люди распускали о вас столько скандальных слухов, которые доходят и до нас? До чего же злобен свет! Вы живете здесь, словно святая!» В ответ принцесса лишь смеялась. Подобное несоответствие несомненно указывало на определенную степень безумия. Ее страшно досадовало, когда она узнавала, что кто-то порицает ее поведение. В конце концов она забеременела и, когда подошло время родов, держалась достаточно замкнуто, под предлогом мигрени оставаясь зачастую в постели. Но чрезмерное потребление вина и крепких наливок, которые она продолжала пить, распаляло ей кровь. Сильнейшая горячка, начавшаяся у нее во время родов, ввергла ее в страшную опасность. Эта отважная, властная женщина, не считавшаяся ни с какими приличиями, выставлявшая напоказ свою любовную связь с Рионом, льстила себя надеждой, что ей удастся скрыть от чужих глаз последствия этой связи, как если бы поступки принцев когда-либо могли оставаться неведомыми! Входить в ее спальню имели право только Рион, маркиза де Монши, камерфрау и достойная наперсница своей госпожи, а также служанки, без которых больная никак не могла обойтись. Даже регент входил к ней лишь на какие-то минуты; и, хотя нельзя было предположить, что ему ничего не известно о состоянии его дочери, он притворялся в ее присутствии, что ничего не замечает: то ли опасаясь раздражить ее, если покажет себя осведомленным, то ли надеясь, что его молчание остановит болтливость других. Однако все эти предосторожности не предотвратили скандала и вскоре должны были лишь усилить его. Опасность, нависшая над принцессой, была настолько серьезной, что о ней стало известно Ланге, кюре церкви святого Сульпиция. Он отправился в Люксембургский дворец, увиделся там с регентом, завел с ним разговор о необходимости уведомить принцессу об опасности, в которой она находилась, и тем самым побудить ее причаститься, а перед этим, добавил он, следует сделать так, чтобы Рион и г-жа де Монши покинули дворец. Регент, не осмеливаясь ни открыто возразить кюре, ни встревожить дочь предложением причаститься, а еще более возмутить ее предварительным условием священника, попытался дать понять кюре, что удаление Риона и г-жи де Монши вызовет огромный шум. Он предлагал взвешенные решения, но кюре отверг их все, справедливо рассудив, что в случае скандала, подобного этому, в разгар споров об апостольской конституции, в которых ему приходилось играть важную роль, он навлечет на себя хулу противной партии, если не проявит себя неукоснительно строгим священником. Не сумев убедить кюре, регент предложил оставить решение на усмотрение кардинала де Ноайля. Ланге согласился на это, ибо, возможно, был не прочь, чтобы кардинал, проявив снисходительность и отодвинув в сторону подчиненного ему священника, славившегося своей строгой нравственностью, подставил себя под удар противников янсенизма и дал им прекрасный повод для разглагольствований. Кардинал, приглашенный в Люксембургский дворец, явился туда и, после того как регент изложил ему суть вопроса, одобрил поведение кюре и высказался за выпроваживание из дворца обоих участников скандала.

Госпожа де Монши, прекрасно сознававшая опасность положения, в котором оказалась ее госпожа, полагала, что она все предусмотрела, пригласив монаха-францисканца исповедовать принцессу, и не сомневалась, что вслед за этим кюре принесет Святые Дары. И, когда регент вызвал ее к себе, она и не подозревала, что сама была главной темой его совещания с церковнослужителями. Камерфрау приоткрыла дверь, и регент, не выходя в приемную и не приглашая ее войти в кабинет, сообщил ей, на каких условиях принцесса удостоится причащения. Госпожа де Монши, ошеломленная таким приветствием, тем не менее взяла дерзостью, вспылила по поводу оскорбления, нанесенного придворной даме, заверила регента, что ее госпожа не пожертвует ею ради каких-то святош, вернулась к герцогине Беррийской, а несколько минут спустя явилась сказать регенту, что принцесса возмущена столь оскорбительным предложением, и захлопнула за собой дверь. Кардинал, которому регент передал этот ответ, пояснил, что той, кого надлежит выгнать, не поручают говорить от имени хозяина; что именно отцу следует исполнить подобную обязанность и призвать дочь выполнить свой долг. Принц, знавший бешеный нрав своей дочери, отказался сделать это, и тогда кардинал счел своим долгом отправиться к принцессе и самому поговорить с ней. Однако регент, опасаясь, как бы зрелище прелата и кюре не вызвало у больной возмущения, которое станет причиной ее смерти, бросился к кардиналу и стал уговаривать его подождать, пока ее не подготовят к такому посещению. После этого он велел открыть дверь ее спальни и объявил г-же де Монши, что архиепископ и кюре непременно желают поговорить с герцогиней Беррийской. Услышав его, больная впала в ярость как против отца, так и против священников, говоря, что эти ханжи злоупотребляют ее физическим состоянием и ее характером, чтобы обесчестить ее, и что у ее отца достает малодушия и глупости терпеть это, вместо того чтобы велеть вышвырнуть их в окно.