Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 38 страниц)

Двенадцатого сентября 1742 года умерла герцогиня Мазарини.

Она приходилась бабушкой сестрам де Нель.

Одна из этих пяти сестер, г-жа де Майи, была фавориткой короля с 1732 года.

Другая, г-жа де Вентимий, как мы знаем, умерла.

Третья, г-жа де Лораге, заняла, по слухам, место г-жи де Вентимий.

Оставались две сестры, г-жа де Ла Турнель и г-жа де Флавакур, которые еще не были представлены ко двору.

Две эти дамы жили у своей бабушки, герцогини Мазарини.

Но, когда герцогиня Мазарини умерла, г-н де Морепа, будучи ее наследником и побуждаемый своей женой, известил обеих сестер, что они должны немедленно покинуть дворец герцогини.

Госпожа де Ла Турнель была вдовой; что же касается г-жи де Флавакур, то ее муж находился в армии.

Так что обе дамы оказались без всякой поддержки.

Получив это уведомление г-на де Морепа, г-жа де Ла Турнель стала громко возмущаться.

Госпожа де Флавакур, напротив, ответила:

– Я молода, у меня нет ни отца, ни матери; муж в отсутствии, а родственники покинули меня; но Небо, несомненно, не оставит меня своим покровительством.

Опираясь на это умозаключение, делавшее немалую честь Провидению, г-жа де Флавакур послала за портшезом, села в него, приказала отнести ее в Версаль и, прибыв на Министерский двор, распорядилась опустить портшез на землю и снять с него шесты, а затем отослала носильщиков.

Многие проходили мимо, не обращая никакого внимания на портшез; другие удивлялись, глядя на него, но не осмеливались спросить сидевшую в портшезе даму, что она тут делает. Наконец, спустя какое-то время, по двору прошел герцог де Жевр; он подошел к портшезу, открыл его дверцу и, крайне изумившись, воскликнул:

– Ах, это вы, госпожа де Флавакур! Но по какому случаю вы тут оказались? А знаете ли вы, что ваша бабушка скончалась?

– А вы, господин герцог, – отвечала г-жа де Флавакур, – знаете ли вы, что господин де Морепа и его жена выгнали нас, меня и мою сестру, из дома, словно каких-нибудь бродяжек? Они, без сомнения, боялись, что мы будем им в тягость. Моя сестра Ла Турнель отправилась неизвестно куда; что же касается меня, то я положилась на волю Провидения.

Изумленный тем, что он услышал, герцог де Жевр поклонился г-же де Флавакур, попросил ее несколько минут терпеливо подождать, а затем побежал к королю и, подведя его к окну, указал на стоящий посреди Министерского двора портшез.

– Ну и что вы мне там показываете? – спросил король.

– Вы видите этот портшез, ваше величество?

– Разумеется, вижу.

– Ну так вот, в нем сидит госпожа де Флавакур.

– Госпожа де Флавакур, одна, в этом портшезе?! – воскликнул король.

– Совершенно одна, государь.

– Но кто же ее поместил туда?

– Ее изобретательный ум.

– Объяснитесь, герцог.

– Дело в том, государь, что ее выгнал из дома господин де Морепа, и потому она сочла долгом отдаться под защиту Бога и…

– И?..

– … и короля, государь.

Людовик XV рассмеялся.

– Быстро ступайте к ней, – сказал он. – Пусть ей предоставят покои во дворце и немедленно отправятся на поиски ее сестры, г-жи де Ла Турнель.

Герцог де Жевр не заставил повторять ему этот приказ; он бегом спустился во двор, взял г-жу де Флавакур под руку и явился вместе с ней к королю.

Король предоставил ей прежние покои г-жи де Майи, находившиеся в новом крыле дворца, и пообещал ей должность придворной дамы. Что же касается г-жи де Ла Турнель, то ее препроводили в покои г-на де Вореаля, епископа Реннского.

Госпожа де Ла Турнель и г-жа де Флавакур были самыми красивыми из пяти сестер де Нель.

Король не мог не обратить внимания на эту красоту. Он явно имел склонность к сестрам де Нель и начал ухаживать за двумя своими новыми гостьями, принимать которых ему довелось вследствие жестокого поведения г-на де Морепа и его супруги.

Со своей стороны, г-н де Морепа и его супруга, видя то внимание, какое король проявлял к обеим, пожелали помириться с ними; однако в этом они преуспели только в отношении г-жи де Флавакур, женщины умной, добросердечной и беззлобной, которая заявила, что она все простит им, если они сделают хоть малейший шаг к примирению с ней.

Но совершенно иначе обстояло дело с г-жой де Ла Турнель, продолжавшей бранить их и питать к ним жгучую ненависть.

Кстати сказать, в то время, когда король обратил взор одновременно на г-жу де Флавакур и г-жу де Ла Турнель, эти дамы пребывали в следующем положении.

Супруг г-жи де Флавакур, как уже было сказано, находился в армии; но, тем не менее, он был сильно любим женой, которая сразу же дала понять королю, что она никогда не изменит своему мужу, даже с королем.

Госпожа де Ла Турнель была вдовой, но в тот момент ее сердце было занято. Она имела любовником графа д'Аженуа, сына герцога д'Эгийона и племянника г-на де Ришелье.

И потому Людовик XV обратился за содействием именно к г-ну де Ришелье, который, в качестве близкого родственника, должен был иметь сильное влияние на молодого графа.

Однако герцог подумал, что лучше действовать не убеждением, а хитростью. Он спешно отправил к графу д'Аженуа одну из придворных дам, поручив ей обольстить графа.

Между тем, удалившись в Версаль, г-жа де Ла Турнель виделась лишь с теми, с кем король позволял ей видеться, и граф д'Аженуа не входил в число этих особ.

Тем не менее г-жа де Ла Турнель продолжала оказывать сопротивление Людовику XV, признавшись ему в своей любви к графу, в верности которого у нее не было сомнений.

Именно в это время герцог де Ришелье начал осуществлять свой замысел. Сирена, которую он послал к племяннику, с каждым днем все более завоевывала сердце графа, ставшего безоружным в своем одиночестве. Однако дама сделала вид, что ей необходимо разлучиться с ним на некоторое время; они пообещали друг другу обмениваться письмами, и переписка началась.

Письма графа д’Аженуа дама передавала герцогу де Ришелье, герцог де Ришелье передавал их королю, а король – г-же де Ла Турнель.

Несмотря на эти письменные доказательства измены, г-жа де Ла Турнель вначале держалась твердо, заявляя, что почерк графа подделан; однако в конце концов письма эти сделались настолько нежными, а признаки неверности графа настолько очевидными, что г-жа де Ла Турнель решила отомстить своему неверному любовнику.

В подобных обстоятельствах есть лишь одна возможность мести – по закону око за око. Госпожа де Ла Турнель остановилась на этой мести и пообещала королю взять его в сообщники.

Однако она поставила одно условие.

Госпожа де Ла Турнель ненавидела свою сестру г-жу де Майи и к тому же была слишком горда для того, чтобы согласиться делить с ней своего любовника, с чем мирились г-жа де Вентимий и г-жа де Лораге. И она потребовала изгнания г-жи де Майи.

Король, более уже не любивший г-жу де Майи, пообещал г-же де Ла Турнель исполнить все, что она пожелает.

Возможно, Людовику XV было бы довольно затруднительно уведомить г-жу де Майи об этой опале, как вдруг она сама пошла навстречу такому разговору, упрекнув короля в его холодности к ней.

Людовик XV всегда был жесток с женщинами, которых он больше не любил.

Он воспользовался случаем и заявил г-же де Майи, что эта холодность подлинная, что он не умеет притворяться и, не любя более, не может изображать страсть, которая перестала существовать.

При этом ответе несчастная г-жа де Майи разразилась криками, залилась слезами и упала на колени перед королем.

Но лед тронулся, и г-жа де Майи тотчас же узнала из уст своего августейшего любовника, что он не только не любит ее более, но и требует от нее, чтобы она удалилась от двора и уступила место своей сопернице.

И тогда г-жа де Майи начала просить, умолять короля не поступать с ней так жестоко; бедняжка сказала ему, что согласна играть при г-же де Ла Турнель ту же роль, какую она играла при г-же де Вентимий и г-же де Лораге, своих сестрах; но король, беспощадный по отношению к ней, дал ей два дня сроку на то, чтобы удалиться от двора, – и только.

Это изгнание было тем более жестоким, что г-жа де Майи, не имея ни отца, ни матери и будучи разлученной со своим мужем, буквально не знала, куда ей отправиться из Версаля.

Она сказала обо всем этом королю, но карета, которая должна была увезти ее, в назначенный час уже стояла у дверей. К счастью, графиня Тулузская, всегда находившаяся с ней в дружеских отношениях, приютила ее у себя, меж тем как г-жа де Ла Турнель, получив приглашение отправиться в Шуази, должна была на глазах у всех занять место, принадлежавшее прежде ее сестре.

Эта поездка в Шуази происходила 12 сентября. Король, подав руку г-же де Ла Турнель, поднялся в карету вместе с мадемуазель де Ла Рош-сюр-Йон, г-жой де Флавакур, г-жой де Шеврёз, г-ном де Вильруа и принцем де Субизом.

Тем не менее, заменив свою сестру, г-жа де Ла Турнель по прибытии в Шуази испытывала чувство стыда от того, что заменила ее так легко и открыто. По окончании ужина, видя, как король пожирает ее глазами, она подошла к г-же де Шеврёз.

– Дорогая моя, – сказала она, – мне предоставили здесь чересчур большую комнату, и мне в ней страшно; вы славитесь храбростью, и потому я прошу вас: уступите мне вашу комнату и возьмите мою.

Однако г-жа де Шеврёз остереглась ответить согласием, опасаясь, что король может обознаться в темноте и тогда ей придется играть глупую роль.

– Душенька моя, – ответила она г-же де Ла Турнель, – в Шуази я не у себя дома, а в гостях у его величества; стало быть, я ничего не могу делать здесь без приказа и одобрения короля.

В итоге г-жа де Ла Турнель была вынуждена сохранить за собой свою комнату; но, поскольку ей было стыдно принять наследство сестры столь быстро, она надежно заперлась там и, несмотря на ночные походы короля, несмотря на его любовные постукивания в дверь, к себе его не впускала.

Эта оборона, то ли подлинная, то ли устроенная с расчетом, длилась почти месяц, ибо лишь 10 декабря стало известно, что прошедшей ночью дверь проявила себя более жалостливой и открылась.

Дело в том, что, застилая утром кровать г-жи де Ла Турнель, горничные нашли табакерку короля, которую его величество забыл у нее под подушкой.

Это известие, а также первая постановка трагедии "Магомет" и карета особого устройства, изобретенная г-ном де Ришелье, стали главными новостями последнего месяца 1742 года.

Герцог де Ришелье, весьма раздосадованный тем, что ему предстоит покинуть двор и отправиться в Лангедок, чтобы проводить там заседания провинциальных штатов, заявил, что на всем пути до Лиона, где ему придется остановиться, он будет спать.

И потому, чтобы сдержать свое обещание, он придумал карету особого устройства, длиной в шесть футов, очень мягкую на ходу, подвешенную на двойных рессорах и заключающую в себе полноценную постель.

Вечером 13 декабря карету прикатили во двор Версальского замка, куда посмотреть на нее приходили все придворные.

В девять часов герцог де Ришелье приказал нагреть постель, как нельзя более деликатно разделся в присутствии дам, простился со зрителями, крикнул кучеру: "В Лион!", сказал камердинеру: "Разбудишь меня по прибытии", натянул на голову ночной колпак и уснул.

Что же касается г-жи де Майи, то, как это произошло и с мадемуазель де Лавальер, она принесла Всевышнему самый сокровенный дар, какой женщина может принести Богу: сердце, разбитое любовью. В то время пользовался большой известностью один проповедник, готовившийся произносить проповеди в монастыре Новых Католичек во время поста 1743 года: это был отец Рено, ораторианец. Госпожа де Майи отправилась к нему и стала просить его наставлять ее своими советами, но Рено отказал ей в этом под предлогом своей большой занятости. Тогда г-жа де Майи направилась к архиепископу, г-ну де Вентимию, и сообщила ему о своем намерении отречься от мирской жизни и предаться суровому покаянию. Однако добрый прелат, к концу жизни явно не отличавшийся неколебимыми религиозными принципами, хотя и похвалил ее за это рвение, пояснил ей, что истинное благочестие исключает всякие крайности и что женщине, само покаяние которой способно стать скандалом, более всего подобает молчание и сдержанность.

Госпожа де Майи поняла разумность этого совета. Она тихо и кротко удалилась от света. И тогда все увидели, как эта женщина, привыкшая к роскоши, удовольствиям и наслаждениям, а теперь ставшая скромной в одежде и строгой в поведении, с благочестивым смирением терпит не только свое несчастье, но и оскорбления, которые оно навлекает на нее.

Как-то раз г-жа де Майи пришла на проповедь отца Рено в ту минуту, когда прославленный проповедник уже находился на кафедре, и поскольку, добираясь до своего места, она произвела некоторый шум, какой-то злобный человек воскликнул:

– Сколько шуму из-за шлюхи!

– Сударь, – смиренно ответила г-жа де Майи, – коль скоро вы знаете ее, помолитесь за нее Богу.

В итоге король, вначале запрещавший даже упоминать ему о г-же де Майи, был тронут ее смирением, назначил ей пенсион в тридцать тысяч ливров, подарил ей особняк на улице Святого Фомы Луврского и приказал оплатить ее долги.

Долги г-жи де Майи достигали семисот тысяч ливров.

В то время как г-жа де Майи столь смиренно каялась за совершенные ею прелестные грехи, ее покровитель кардинал де Флёри, столь справедливо расценивший ее как женщину, неспособную на интриги, как любовницу, лишенную честолюбия, готовился освободить Людовика XV из-под своей опеки.

Эта опека, сначала встреченная всеми с радостью, с некоторого времени стала тягостной для короля и для Франции. Кардинал, с определенной нерешительностью, если верить его словам, взявший вначале в свои руки власть, в конечном счете вцепился в нее и жил в вечном страхе лишиться ее. Опалы г-на де Шовелена и г-на де Ла Тремуя свидетельствуют о его опасениях.

Мало-помалу, впрочем, по мере того как кардинал де Флёри присваивал себе королевскую власть, он привык присваивать себе и присущие ей исключительные права. Он устроил у себя малый отход ко сну, что выглядело крайне нелепо. Каждый вечер весь двор – дворяне и простолюдины, бездельники и люди деловые – толпились у его дверей, ожидая часа, когда кардинал соизволит отойти ко сну. Кардинал входил в свой кабинет, после чего двери распахивались, чтобы все зрители могли присутствовать на всех этапах его ночного туалета. Таким образом, все видели, как кардинал надевает сначала ночную рубашку, а затем довольно непритязательный халат и расчесывает свои седые волосы, изрядно поредевшие с годами. И тогда, среди почтительнейшей тишины, все слушали его рассказы о новостях дня, сдобренные более или менее удачными остротами, которые почти всегда свидетельствовали об ограниченности его ума, но неизменно вызывали аплодисменты у льстивых присутствующих.

Людовик XV взирал на все это с досадой, но с терпением. Он находился в положении благочестивых наследников, выплачивающих старику, который никак не может умереть, обременительную для них пожизненную ренту. Он ждал.

Королева, напомним, находилась в весьма плохих отношениях с кардиналом, по вине которого она испытывала недостаток во всем и который не оказывал ни малейшего уважения ее желаниям. Как-то раз она превозмогла свою нелюбовь обращаться к кому-либо с просьбами и, поскольку ей хотелось добиться должности ротного командира для офицера, пользовавшегося ее покровительством, вначале обратилась со своим ходатайством к г-ну д’Анжервилье, военному министру, который отослал ее к г-ну де Флёри. Однако г-н де Флёри, по своей привычке, отказал королеве в ее просьбе, воспользовавшись настолько неуклюжими доводами, что у доброй принцессы, при всем ее христианском смирении, недостало сил дойти в своей покорности до конца и она пожаловалась королю.

– Ах, сударыня! Почему вы не поступаете так, как я? – ответил ей Людовик XV. – Я никогда ничего не прошу у подобных людей.

И в самом деле, Людовик XV воспринимал себя, как опального принца крови, не имеющего никакого влияния при дворе, и нередко оказывался настолько ничем не занятым, что в одно прекрасное утро неожиданно изъявил желание заняться обойным ремеслом. Господин де Жевр, находившийся в это время при короле, на лету подхватил его порыв. Он немедленно отправил в Париж курьера, и тот, возвратившись через два часа, привез материю, нитки и иголки.

Король тотчас же принялся за работу и – настолько велико было его рвение! – начал обивать четыре стула одновременно; это дало г-ну де Жевру повод сказать:

– Государь, ваш прадед, Людовик Четырнадцатый, никогда не занимался более чем двумя королевскими седалищами одновременно, а вы начали с четырех. Осторожнее!

Фавор г-на де Жевра достиг апогея в связи с обойным ремеслом и в связи с этой шуткой.

Тем временем, хотя в Европе и Франции царил мир и никаких причин для бедствий не предвиделось, Франция слабела и чахла; казалось, что она состарилась за прожитые ее века так же, как ее восьмидесятилетний министр состарился за прожитые им годы. Провинции Мен, Ангумуа, Верхний Пуату, Перигор, Орлеане и Берри, то есть самые богатые во Франции, были поражены своего рода изнурительной лихорадкой, которая подтачивала их.

Этой изнурительной лихорадкой была подать, подать, вытягивавшая из их жил чистейшее золото, золото, эту кровь наций, которую, словно мрачный вампир, высасывало правительство.

Даже Нормандия, этот превосходный край, изнемогал от притеснений со стороны откупщиков. Все испольщики были разорены, и найти других не представлялось возможным. Крупным землевладельцам приходилось привлекать лакеев для возделывания своих земель.

Господин Тюрго, купеческий старшина, одним из первых забил тревогу и начал во всеуслышание жаловаться. Господин де Арле, интендант Парижа, запретил проводить ремонт дорог посредством барщины. Епископ Ле-Мана на короткое время приехал из своей епархии в Версаль исключительно для того, чтобы сказать, что в его епархии все умирают от голода. Наконец, герцог Орлеанский принес в королевский совет кусок хлеба из папоротника, добытый для него графом д'Аржансоном, и, положив его на стол перед королем, промолвил:

– Государь, вот чем питаются ваши подданные.

Епископ Шартрский тоже приехал в Версаль и во время утреннего выхода короля выступил там с необычайно смелой речью, а за обедом у королевы, когда король стал расспрашивать его о положении дел во вверенной ему епархии, ответил, что там царствует голод и усиливается падеж скота, что люди едят траву, как бараны, и что после этой нищеты, которая затронула пока только простой народ, придет мор, который коснется всех.

Королева предложила ему сто луидоров для бедных, но он отказался взять это подаяние.

– Берегите ваши деньги, ваше величество, – сказал он. – Вот когда иссякнут финансы короля и закончатся мои собственные средства, вы поможете несчастным прихожанам моей епархии, если у вас что-нибудь останется к тому времени.

Во время одной из отлучек кардинала в Исси король решил нанести ему визит и проехал через предместье Сен-Виктор; о том, что король проедет по предместью, стало известно заранее, так что народ собирался там толпами и кричал, но уже не "Да здравствует король!", а "Нищета, голод, хлеба!"

Король был настолько удручен этим зрелищем, что, вместо того чтобы ехать в Исси, отправился в Шуази; приехав туда, он велел уволить всех мастеровых, занимавшихся изготовлением предметов роскоши, и в тот же вечер письмом уведомил об этом кардинала.

Среди всех этих озарений, случавшихся порой в Версале и позволявших увидеть все явления в их истинном свете, туда прибыл г-н де Ларошфуко, заявивший королю, что его величество, вне всякого сомнения, не знает о том, в каком положении находятся его провинции, и что его министры приукрашивают ему правду; но король покачал головой в знак отрицания.

– Господин герцог, – ответил он, – я знаю все это не хуже любого другого, и мне известно, что за один год население моего королевства сократилось на одну шестую.

Между тем после смерти императора Карла VI начали распространяться слухи о войне в Европе, и, поскольку во Франции это вызывало тревожные вопросы, кардинал простодушно отвечал всем:

– Успокойтесь, войны быть не может, ибо у нас нехватка людей.

И действительно, было подсчитано, что во Франции, в течение 1739, 1740 и 1741 годов, от нищеты умерло людей больше, чем их умерло в продолжение всех войн Людовика XIV.

Тем временем здоровье кардинала ослабело настолько, что все заговорили о его скорой смерти; да он и сам не заблуждался на этот счет и, несмотря на печатавшиеся в газетах фальшивые списки столетних старцев, ощущал, что жизнь его подходит к концу. Тем не менее, невзирая на ослабление жизненных сил, он все еще цеплялся за власть. Министры, с которыми он не мог более работать, ежедневно приезжали к нему, чтобы дать отчет в делах и получить от него приказания.

При этом все настолько старались отвести от него всякую мысль о смерти, что однажды утром, когда маркиз де Бретёй, государственный секретарь по военным делам, после занятий с ним почувствовал себя плохо, слуги кард и нала не оказали маркизу никакой помощи, опасаясь, что это событие произведет чересчур сильное впечатление на их господина, и избавились от умирающего, швырнув его в карету, в которой он и умер по прибытии в Париж.

Наконец, в течение 27, 28 и 29 января, силы кардинала ослабели настолько, что ему стало понятно: час его смерти близок. В продолжение этих трех дней король нанес ему два визита, причем во второй раз он привез с собой дофина, и, поскольку юного принца держали в отдалении от постели умирающего, тот произнес:

– Пусть подойдет ближе: ему полезно привыкать к подобному зрелищу.

Это были последние слова, которые произнес умирающий: он скончался 29 января 1743 года, в возрасте восьмидесяти девяти лет.

Надгробным словом ему стала следующая эпиграмма:

«Франция больна уже целых сто лет. Три врача, одетых в красное, поочередно лечили ее: Ришелье пускал ей кровь, Мазарини давал ей слабительное, Флёри держал ее на диете».

Вслед за смертью кардинала потянулась целая вереница смертей важных особ, словно пожелавших составить ему свиту.

Умер король Пруссии, и его сын Карл Фридрих, тот самый, кому отец хотел отрубить голову, унаследовал его престол.

Луи Анри Бурбонский умер в Шантийи; это был, напомним, преемник герцога Орлеанского на посту первого министра и любовник г-жи де При.

Принцесса Анна Нойбургская, вдова Карла И, вдовствующая королева Испании, умерла в Гвадалахаре.

Жан Батист Руссо умер в Брюсселе, куда он удалился за тридцать лет до этого.

Кардинал де Полиньяк умер в своем поместье: это тот самый Полиньяк, который, как мы видели, был замешан в заговоре князя ди Челламаре.

Вдовствующая испанская королева Луиза Елизавета Орлеанская скончалась в Люксембургском дворце.

Роллен, автор "Древней истории", умер в звании профессора красноречия в Королевском коллеже.

Наконец, император Карл VI умер в Вене, и именно эта смерть вскоре должна была поставить под вопрос мир в Европе.

IX

Людовик XV заявляет, что желает царствовать самостоятельно. – Погребальные почести, отданные Флёри. – Портрет короля. – Малый двор. – Придворные кавалеры и дамы. – Госпожа де Морепа, пиковая дама. – Условия, выставленные г-жой де Ла Турнель. – Стихи г-на де Морепа. – Положение дел в Европе. – Господин де Бель-Иль. – Война начинается. – Мария Терезия. – Фридрих II. – Курфюрст Баварский. – Мориц Саксонский. – Шевер в Праге. – Господин де Майбуа. – Отступление г-на де Бель-Иля. – Война в Италии. – Испанцы. – Англичане. – Стихи г-на Тюрго.

Стоило г-ну де Флёри умереть, и Людовик XV, подобно своему прадеду Людовику XIV, заявил, что желает царствовать самостоятельно.

И действительно, царствование Людовика XV, в сущности говоря, начинается только со смертью кардинала де Флёри.

Он начинает с того, что отдает почти королевские почести покойному министру, велит отслужить торжественную панихиду в соборе Парижской Богоматери и приказывает возвести для него гробницу в церкви святого Людовика Луврского.

Королю Франции было тогда тридцать три года; он отличался благородными манерами, правильными чертами лица и необычайной любезностью; грубое слово лишь крайне редко срывалось с его уст; ему были присущи здравомыслие и безупречный такт; он достаточно хорошо разбирался в людях и делах и часто повторял высказывание Карла V:

"Писатели просвещают меня, купцы обогащают, вельможи обкрадывают".

При всем том по натуре он был человеком равнодушным; он не творил зла, но позволял совершать его, и не потому, что у него недоставало ума распознать зло, а потому, что у него недоставало сил пресечь его.

После смерти кардинала никакого изменения в личном составе кабинета министров не происходит.

Господин Амело остается государственным секретарем по иностранным делам; г-н де Морепа и г-н де Сен-Флорантен получают в качестве коллеги г-на д'Аржансона, заместившего в военном ведомстве маркиза де Бретёя, который незадолго до этого умер; Орри сохраняет контроль над финансами; д'Агессо продолжает быть канцлером.

В итоге король, встав, по его словам, во главе государственных дел, не возложил на себя тяжелого бремени; дела шли по инерции, и правительственная машина крутилась едва ли не сама собой.

К тому же Людовик XV был в это время куда более занят любовью, нежели политикой.

Находясь в окружении Мёза, графа де Ноайля, герцога д'Айена, Вильруа, Герши, Куаньи, Фиц-Джеймса, д'Омона, Гонто и Ришелье, король продолжал заниматься обойным ремеслом, и все подражали ему в этом, как кавалеры, так и дамы.

Новый двор, созданный г-жой де Ла Турнель, состоял из принцессы де Конти, принцессы де Шароле, принцессы де Ла Рош-сюр-Йон, г-жи д’Антен, г-жи де Субиз, г-жи Эгмонт, г-жи де Буффлер и г-жи де Шеврёз; одна только г-жа де Морепа твердо выступала против г-жи де Ла Турнель, хотя, скорее, это г-жа де Ла Турнель выступала против г-жи де Морепа, которую она и ее друзья называли пиковой дамой.

Как мы помним, г-жа де Ла Турнель уступила королю после довольно долгого сопротивления.

Подобно коменданту крепости, продавшемуся противнику, она употребила это время на то, что обсудить условия капитуляции и заставить принять их.

Генрих IV купил Париж у г-на де Бриссака; его четвертому преемнику, Людовику XV, пришлось одобрить условия, выдвинутые четвертой дочерью маркиза де Нель.

Вот статьи состоявшейся 10 декабря 1742 года капитуляции, которые были выдвинуты г-жой де Ла Турнель и одобрены королем:

"Статья 1. Моя сестра, г-жа де Майи, будет удалена из Версаля и заключена в монастырь.

Статья 2. Мой титул маркизы будет заменен на титул герцогини, со всеми почестями и отличиями, связанными с этим достоинством.

Статья 3. Король устроит мою судьбу так, чтобы никакое событие не могло поставить ее под удар, и мое имущественное положение будет независимо от всех тех перемен, какие могут случиться в пристрастиях Его Величества.

Статья 4. В случае войны король встанет во главе своего войска, ибо г-жа де Ла Турнель не желает быть обвиненной в том, что она отвлекает короля от исполнения его обязанностей монарха".

Мы уже рассказывали о том, каким образом первое из этих условий было исполнено Людовиком XV, который, правда, превратил монастырскую келью в особняк на улице Святого Фомы Луврского.

"Людовик, милостью Божьей и пр. и пр. Поскольку право жаловать почетные титулы и звания является одним из самых высоких атрибутов верховной власти, короли, наши предшественники, оставили нам несколько примеров использования этого права, примененного ими в пользу лиц, добродетели и заслуги которых они хотели прославить.

Посему, принимая в рассуждение, что наша дражайшая и возлюбленная кузина Марианна де Нель, вдова сьера маркиза де Ла Турнеля, происходит из одной из самых знатных семей нашего королевства, связанной с нашим родом и другими древнейшими родами Европы, и что на протяжении нескольких веков ее предки оказывали значительные и важные услуги нашему престолу, мы сочли уместным даровать, посредством нашей грамоты от 20 октября сего года [1743], герцогство-пэрство Шатору, с его усадьбами и угодьями, находящимися в Берри, каковое мы приобрели у нашего дражайшего и возлюбленного кузена Луи де Бурбона, графа де Клермона, принца нашей крови.

В согласии с вышеуказанной грамотой мы распорядились отправить нашей вышеупомянутой кузине все необходимые для этого бумаги, и потому вследствие сей грамоты она приняла титул герцогини де Шатору и пользуется при нашем дворе почестями, связанными с этим титулом".

Свидетельство на герцогский титул было послано г-же де Ла Турнель в ларце, содержавшем также письменное обязательство на выплату ей ежегодной ренты в восемьдесят тысяч ливров.

Господин де Морепа был побежден: г-жа де Ла Турнель стала герцогиней и официальной фавориткой, она обеспечила свою будущность и, что явилось милостью куда более высокой, чем все прочие, получила право табурета. Господин де Морепа отомстил ей, сочинив и разослав повсюду следующие стихи:

Кровосмесительница Ла Турнель,

Смазливейшая из сестер де Нель,

Собой вы вправду можете гордиться:

Желанный табурет в атаке взят!

Немало перед должен был трудиться,

Чтоб отдыхал теперь ваш дивный зад!

Что же касается последнего условия г-жи де Ла Турнель, требовавшего присутствия короля во главе своего войска в случае войны, то оно было вполне кстати.

Смерть Карла VI, как мы уже говорили, поставила под вопрос мир в Европе.

В силу Прагматической санкции, Мария Терезия, великая герцогиня Тосканская, старшая дочь императора, была признана всеми вельможами, армией и государственными чинами наследницей своего отца и властительницей государств, составлявших его империю.

Скажем несколько слов по поводу положения дел в Европе к моменту этой смерти.

Все время министерства кардинала де Флёри было одной долгой борьбой за поддержание мира. Война в Италии и Германии стала лишь коротким перерывом в спокойствии, на который пришлось пойти министру, но, как только у него появилась возможность, он погасил эту войну, которая закончилась в 1738 году мирным договором, заключенным в Вене.

Австрийской династии постоянно досаждал турецкий султан. Кардинал де Флёри озаботился этим положением императора, и французский посол, маркиз де Вильнёв, вынудил Порту заключить в 1739 году мирный договор с Империей.

Генуе не давали покоя мятежники; кардинал послал на Корсику войска, чтобы подавить вспыхнувшее там вооруженное восстание, способное еще более усложнить дела генуэзцев.

Так что все нации, включая Испанию и Великобританию, смотрели на Францию как на общую мать, считающую своей обязанностью поддерживать мир между своими детьми, королями Европы.

К несчастью, среди всех этих коронованных властителей имелся король, всегда проявлявший себя достаточно непокорным сыном: то был Фридрих II, который, как мы только что сказали, унаследовал трон своего отца, а вместе с этим троном еще и двадцать миллионов экю и восемьдесят тысяч превосходно обученных солдат.