Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)

Зачем упреки мне бросать?

Кроме того, желая сполна отплатить кузине той же монетой, она назвала ее Мешком Тряпья.

И, наконец, в довершение всего, она добавила следующий куплет к тем, какие мы только что привели:

Видать, мадам, свои утратили вы чары

И оттого намного стали злей.

Еще бы: тяжело сносить судьбы удары,

Когда гнушаются все сморщенных грудей.

Куда скромнее вам теперь придется быть:

Клермона держите еще вы мертвой хваткой,

Но вот Комменжа след давно успел простыть.

Пора, мадам, забыть о жизни сладкой!

И без слов ясно, что Комменж покинул г-жу де Конти, заменившую его Клермоном.

Кстати сказать, герцогиня Бурбонская славилась своим даром сочинять сатирические песенки, и этот дар, доставлявший радость Людовику XIV, был ужасом для всех, кто окружал ее. Каждому при дворе она сочинила по песенке: своя была у Данжо, своя – у г-на де Бово; даже у г-жи де Монтеспан была своя песенка, заканчивавшаяся весьма странным в устах дочери припевом:

Мамаша там,

Мамаша тут,

Мамаша – потаскуха!

Когда она сочинила песенку по поводу Данжо, достойный дворянин едва не умер от огорчения, а его дочь – от ярости. И было от чего печалиться, судите сами:

Дочь у Данжо

Похожа на Данжо,

А сам Данжо

Мою напоминает жо…

Отсюда можно заключить:

Мадмуазель Данжо

Мою напоминает жо…

Нельзя никак их различить.

Песенка, посвященная г-ну де Бово, была не менее логичной, ибо следует заметить, что песенки герцогини Бурбонской блистали логикой и она доводила в них умозаключения до их крайних пределов.

Вот песенка о г-не де Бово:

Когда б месье Дево

Чуть красоты придать,

Пусть даже у месье Бово

Ее чуток занять,

Тотчас месье Дево

Телком красивым будет зваться,

Ну а месье Бово

Телком обычным оставаться.

Принцесса Пфальцская всегда утверждала, что герцогиня Бурбонская была дочерью не Людовика XIV, а маршала де Ноайля, и ссылалась при этом на свидетельство одного из гвардейских капралов, некоего Беттендорфа, который, стоя в карауле в Версале, видел, как под покровом ночи маршал де Ноайль вошел к маркизе де Монтеспан. Войдя к маркизе вечером, маршал вышел от нее только на другое утро, и ровно девять месяцев спустя, день в день, по словам принцессы Пфальцской, г-жа де Монтеспан родила дочь, будущую герцогиню Бурбонскую.

Кстати сказать, в ту эпоху, которую мы описываем, любовные дела принцесс находились в следующем состоянии.

Супруга герцога Бурбонского, которой пренебрегал муж, открыто живший с г-жой де При, утешалась, со своей стороны, с Дю Шела.

Принцесса де Конти, дочь короля, хотя и была изрядной ханжой, жила со своим племянником Лавальером.

Молодая принцесса де Конти, несмотря на ревность мужа и его угрозы, раздиралась между Ла Фаром и Клер-моном.

Мадемуазель де Шароле преследовала герцога де Ришелье до самой Бастилии.

Мадемуазель де Клермон была любовницей герцога де Мелёна; мадемуазель де Ла Рош-сюр-Йон воспылала страстью к г-ну де Мартону.

Наконец, герцогиня Менская, уже после провала заговора Челламаре, удостаивала своими милостями красавца-кардинала де Полиньяка.

Ну а теперь, прежде чем отдаться потоку событий, скажем напоследок пару слов по поводу принцев, дабы наши читатели были как можно лучше осведомлены о скандальной хронике 1724 года от Рождества Христова, в который мы только вступили.

Мы рассказали о герцоге Бурбонском почти все, что о нем можно было сказать, по крайней мере из относящегося к его прошлому.

В начале нашей книги "Регентство" мы посвятили целую главу принцу де Конти.

Однако у нас еще не было случая заняться знаменитым графом де Шароле, который заколол кинжалом одного из своих лакеев, поскольку его жена не хотела ему уступить, и застрелил из аркебузы кровельщиков, чтобы доставить себе удовольствие наблюдать, как с крыши кубарем падают люди.

Широко известно высказывание Людовика XV по поводу шутки такого рода.

– Я и на этот раз помилую вас, сударь, – сказал он графу де Шароле, – но даю вам свое королевское слово, что помилую и того, кто вас убьет.

Соучастником очередного преступления графа де Шароле был, кстати говоря, тот самый герцог Бурбонский, которого только что назначили первым министром. Жертвой этого преступления стала очаровательная женщина, звавшаяся г-жой де Сен-Сюльпис Однажды вечером, во время кутежа, участвовать в котором она дала согласие, они сильно напились и, дабы праздник был полным, устроили фейерверк, по вине которого сильно пострадала несчастная женщина.

Песенка, которую распевали в то время на улицах Парижа, скажет читателю то, что не решаемся сказать мы.

Вот она:

У Сен-Сюльпис парадный вход,

Куда валил толпой народ,

Сгорел дотла, до самого нутра.

Всех удивляет с раннего утра,

Зачем Конде, собравшись на раденье,

Сожгли столь дивное творенье.

На славного Конде, кому сам черт не брат,

Кто был страшнее грома во сто крат,

Ты не похож, Бурбон, хоть так крути, хоть сяк!

И в тридцать лет свои ты все еще сопляк,

Что видел жар огня, какой бы ложью ты себя ни тешил,

У передка лишь Сен-Сюльпис, в ее разверстой бреши!

Вдовица Сен-Сюльпис, любезная для всех,

В час поздний грелась у печи, не чуя никаких помех,

И наводила красоту, румяна взяв в ладонь,

Как вдруг в трубе у ней свирепый занялся огонь,

Чему был крайне удивлен честной народ,

Поскольку ей недавно прочищали дымоход.

Бушующий огонь не пощадил

Чудесный уголок, что издавна отрадой был

Вдовы прелестной и ее гостей.

Безумен бог Эрот: в разгар своих затей

Позволил тот алтарь он погубить,

Где все ему спешили жертвы приносить.

Что же касается юного короля, только что достигшего своего совершеннолетия, то, казалось, ему с трудом верилось, что он король Франции. Он был настолько робок, что выглядел неловким, и до такой степени сдержан, что казался неучтивым; единственным удовольствием, которое, по-видимому, он страстно любил, была охота; вечером после охоты устраивались ужины, на которых присутствовали не только ее участники, но и особы, приглашенные по списку. По возвращении короля с охоты эти списки оглашали перед всеми придворными; те, кто был приглашен, оставались, а все остальные удалялись. То была, кстати говоря, одна из причуд Людовика XV: как можно дольше оставлять людей в сомнении и наслаждаться их беспокойством и растерянностью. К этикету своего прадеда, престол которого он унаследовал, король добавил отличия в праве на вход в его покои. Все придворные подразделялись на тех, кто имел право на семейные входы, на главные входы, на первые входы и на опочивальные входы. Тот, кто обладал правом на семейные входы, мог приближаться к постели короля, проснувшегося, но еще лежащего. Этим исключительным правом обладали все принцы крови, за исключением принца де Конти; оно было предоставлено также епископу Фрежюсскому, герцогу де Шаро, герцогине де Вантадур и кормилице короля.

Старшие камергеры имели право на главные входы, во время которых король изъявлял желание встать с постели.

На первые входы допускались лишь для того, чтобы приветствовать короля, поднявшегося с постели и облачившегося в халат. Наконец, придворные, получившие в награду право опочивального входа, имели счастье лицезреть короля, восседающего в кресле напротив своего туалетного столика.

Вечером, во время отхода короля ко сну, все эти различные категории придворных уравнивались в прерогативах, но, когда раздавался голос: "Выходите, господа!", королевскую спальню покидали те, кто обладал лишь правом опочивального входа. После того, как они выходили, король поручал кому-либо держать подсвечник.

Это считалось великой милостью, и тот, кто ее удостаивался, не упускал случай обежать на другой день весь город, трубя на всех перекрестках: "Известно ли вам, что король поручил мне держать подсвечник?"

Эта милость, особенно часто достававшаяся красавцу Ла Тремую, послужила поводом к слухам, которым придавала определенную достоверность робость, проявляемая королем по отношению к женщинам.

"При дворе, – говорит в своих «Мемуарах» г-н де Виллар, – речь идет исключительно об охоте, карточных играх и застольях; любовных приключений нет, или их очень мало, поскольку король не обратил еще своих юных и прекрасных взоров ни на один предмет. Дамы вполне готовы на все, но король, видимо, нет".

Эти слухи дошли до г-на де Флёри, и он, желая оберечь репутацию своего ученика, распорядился подвергнуть как можно более жесткому судебному преследованию тех, кого подозревали в пристрастии к пороку, в склонности к которому обвиняли короля.

Состоялся открытый судебный процесс, и виновный, которого звали Дюшоффур, был приговорен к сожжению на Гревской площади.

Вокруг его ареста и казни был поднят большой шум. По приказу полиции на всех парижских улицах трезвонили о его преступлениях. Чтобы погасить один скандал, раздули другой. Глашатаи входили даже во дворы частных особняков. Вошли они и во дворец принцессы де Конти.

– Матушка, – спросила принцессу ее дочь, – а какое преступление совершил человек, которого собираются сжечь на Гревской площади?

– Он чеканил фальшивую монету, мадемуазель, – ответила принцесса.

В тот вечер, когда состоялась эта казнь, король пожаловался на непреодолимый зуд в таком месте, которое по правилам хорошего тона не принято чесать на глазах у всех, и дал себе обещание спросить у своего врача, что это может означать.

– Государь, – ответил ему принц де Конти, – это душа бедняги Дюшоффура просит вас помолиться о нем.

II

Испанский двор. – Филипп V отрекается от престола в пользу своего сына. – Болезнь короля. – Решение герцога Бурбонского женить короля. – Инфанту отсылают обратно в Испанию. – Госпожа де При. – Ее влияние. – Мария Лещинская. – Бракосочетание короля. – Небольшая интрига герцога Бурбонского и г-жи де При против епископа Фрежюсского. – Падение герцога Бурбонского и г-жи де При. – Госпожа де При в изгнании. – Ее кончина.

В то время как при Французском дворе все наперебой развлекались, при дворе Испанском сильно скучали.

Король Филипп V, нуждавшийся, по словам Альберони, лишь в молитвенной скамеечке и женщине, в конце концов пресытился тем из двух только что упомянутых нами предметов, который связывал его с миром. Мрачный и молчаливый, не устраивавший себе никаких иных развлечений, кроме посещения время от времени гробницы Эскориала, он, монарх, ради которого Франции пришлось двадцать пять лет воевать, чтобы утвердить его на троне, жаждал теперь лишь тишины, покоя и молитвы в монастырских стенах.

Наконец, 15 января 1724 года, уступив этому влечению к монашеской жизни, уже давно терзавшему его, он отрекся от престола в пользу дона Луиса, принца Астурийского, и удалился в свой дворец Сан-Ильдефонсо – мрачное сооружение, вид которого не отличается от самого строгого монастыря.

Но если Филипп V удалился от мира временно, то папа Иннокентий XIII покинул его навсегда, пробыв на папском престоле три года; это был честнейший и милейший человек, вечно терзавшийся из-за симонии, в которой он оказался повинен в момент своего восшествия на трон святого Петра, даровав кардинальскую шапку Дюбуа; правда, желая загладить эту вину, он постоянно отказывал в кардинальском звании Тансену, достойному ученику Дюбуа; однако такое возмещение ущерба, нанесенного религиозной морали, не могло вернуть спокойствия его совести, и его сильно тревожила мысль, что он, наделенный правом открывать людям врата небес, вполне может самым жалким образом остаться у порога рая.

Двадцать восьмого мая 1724 года Винченцо Мария Орсини был избран в папы и принял имя Бенедикт XIII.

За десять дней до этого знаменитая Екатерина – сирота, из милосердия воспитанная лютеранским пастором, пленница, доставшаяся Шереметеву при взятии Мариенбурга, жена шведского солдата, исчезнувшего настолько бесследно, что никто так никогда и не узнал, что с ним стало, наложница царского фаворита Меншикова, любовница Петра I, на глазах у нас посетившего Париж в эпоху Регентства, – была коронована в качестве императрицы Всероссийской.

Таковы были главные события в Европе, когда король Людовик XV, отличавшийся слабым здоровьем, снова тяжело занемог.

Как и в первый раз, болезнь дала о себе знать опасными симптомами и быстро развивалась, но отступила после двух кровопусканий. В продолжение трех дней все сильно опасались за жизнь короля.

Однако самую острую тревогу испытывал в дни этой болезни герцог Бурбонский, и вовсе не потому, что он должен был бояться, подобно регенту, быть обвиненным в отравлении и, следственно, утратить со смертью короля свою честь, а потому, что со смертью короля он утратил бы свою власть; герцог же очень дорожил своей должностью первого министра.

И потому однажды ночью, когда герцогу, почивавшему под спальней короля, показалось, что из комнаты его величества доносятся более сильные, чем обычно, звуки и шаги, он поспешно встал с постели, надел халат и поднялся в покои короля.

Его появление крайне изумило лейб-хирурга Маре-шаля, спавшего в прихожей. Он встал, подбежал к принцу и поинтересовался у него, что его так напугало; однако ему удалось добиться от герцога лишь каких-то несвязных слов, напоминавших те, что срываются с уст безумца. "Я услышал шум. Король болен! Что со мною будет?" – вне себя от отчаяния восклицал герцог. В конце концов Марешаль сумел успокоить его, но испытанный им страх был невероятно глубоким, и хирург, провожая герцога, слышал, как тот говорил самому себе: "Больше я такой промашки не дам, и, если он оправится, я его женю".

И в самом деле, напомним, что будущей супруге Людовика XV было всего восемь лет, а это откладывало бракосочетание короля по меньшей мере на шесть лет. Так что ребенок мог появиться у него лишь через семь или восемь лет. Но для того, чтобы в случае смерти короля его корона не досталась герцогу Орлеанскому и герцог Бурбонский сохранил власть, необходим был дофин.

Именно тогда в голове герцога созрела мысль отослать инфанту обратно в Испанию, и это важное решение было исполнено 5 апреля 1725 года.

Вернувшись на родину, инфанта застала Филиппа V на престоле, который он на время оставил, но вследствие смерти своего сына, короля Луиса I, умершего после восьми месяцев царствования, был вынужден снова занять. А поскольку брачный союз инфанты с королем Людовиком XV был одним из самых заветных желаний Филиппа V, то он воспринял ее возвращение как величайшее оскорбление и, в свой черед, отослал обратно во Францию королеву, вдову Луиса I, и мадемуазель де Божоле, ее сестру, нареченную невесту инфанта дона Карлоса.

Но задача заключалась не только в том, чтобы сделать короля свободным, отослав инфанту в Испанию: следовало заменить ребенка на девушку. И герцог Бурбонский обратил взор на Францию и Европу, дабы найти принцессу, которая могла бы как можно скорее стать супругой короля.

Взор этот устремился прежде всего на мадемуазель де Вермандуа, сестру герцога. Таким образом герцог Бурбонский становился шурином короля и, в случае регентства, честолюбивые помыслы принца обретали дополнительную поддержку со стороны вдовы короля.

Герцог посоветовался с г-жой де При, без согласия которой он не предпринимал ничего важного, и г-жа де При высказалась за мадемуазель де Вермандуа.

Мы только сказали, насколько сильным было влияние г-жи де При; скажем теперь, каким образом она приобрела его.

В начале века, историю которого мы взялись писать, у подножия Альп находился постоялый двор. Этот постоялый двор содержал трактирщик по имени Пари, которому помогали обслуживать путников четверо его рослых и статных сыновей.

В 1710 году один провиантский чиновник, отыскивая в горах какую-нибудь проезжую дорогу, чтобы быстро доставить в Италию съестные припасы для армии герцога Вандомского, испытывавшей в них крайнюю нужду, остановился на постоялом дворе Пари и поведал хозяину о своем затруднительном положении. Трактирщик предложил ему воспользоваться помощью своих четырех сыновей, знавших все проходы в Альпах, и пообещал, что с их помощью удастся выйти из этого затруднения.

Благодаря им трактирщик действительно сдержал свое обещание. Выступив в роли проводников, четверо молодых горцев благополучно прибыли с обозом в Итальянскую армию и были представлены герцогу Вандомскому, взявшему всех четверых на службу по провиантской части. С этого времени они все время шли навстречу своей фортуне, путь к которой, впрочем, им всегда помогали найти их недюжинные умственные способности.

Случаю было угодно, чтобы, помимо покровительства со стороны герцога Вандомского, они снискали еще и покровительство со стороны герцогини Бургундской. Одна из придворных дам принцессы остановилась больная на принадлежавшем Пари постоялом дворе, который именовался "Ла Монтань"; там за ней превосходно ухаживали, и, возвратившись в Париж, она рассказала о той заботе, которой ее окружили во время болезни, своей госпоже. С этого времени и герцогиня Бургундская взяла под свое покровительство братьев Пари.

К 1722 году братья Пари сделали уже достаточно основательную карьеру для того, чтобы старшего из них назначили одним их хранителей королевской казны.

Впрочем, предвидя приход герцога Бурбонского к управлению государственными делами, г-жа де При уже давно не упускала из виду братьев Пари, которых она знала как людей ловких, честолюбивых и жаждущих успеха, какими бы средствами он ни достигался.

И потому, едва только герцог Бурбонский унаследовал от герцога Орлеанского должность первого министра, она учредила из четырех братьев совет и ввела их в окружение герцога.

Герцог уже и раньше имел чрезвычайно высокое мнение о достоинствах своей любовницы, которая, как мы сказали выше, была женщиной великого ума. Но когда появился совещательный комитет из братьев Пари, уважение герцога к г-же де При обратилось в подлинное восхищение.

Любой проект, прежде чем он был представлен принцу, согласовывался с ней; ее советники заботились о том, чтобы в задумке этого проекта оставалась возможность какого-нибудь улучшения, заметить которую у принца недоставало способностей и которая ускользала от него. И тогда эта правка, заранее подсказанная четырьмя братьями г-же де При, их покровительнице, и вовремя предложенная ею, подчеркивала ее ум. Братья Пари взахлеб твердили о врожденной гениальности г-жи де При, делавшей ее настоящим политиком, и о дарованном герцогу Бурбонскому счастье иметь советчицей подобную Эгерию; герцог же, со своей стороны, поздравлял себя с тем, что ему удалось обнаружить в своей любовнице превосходные качества, которые нельзя было даже заподозрить в любой другой женщине.

Именно таким образом г-же де При удалось приобрести то огромное влияние, какое она имела на герцога Бурбонского.

Сочинители сатирических куплетов и язвительных песенок не упустили случая высмеять герцога Бурбонского, г-жу де При и совещательный комитет братьев Пари. В Париже распространялись следующие стихи:

Как некий новый Фаэтон,

Бессильный, хоть себя героем мнит,

Бездарный герцог де Бурбон

Народом Франции рулит,

Взобравшись на квадригу шлюхи При,

Влекомую четверкой подлецов Пари.

Притом его возница крайне неумел,

Ну а форейтор попросту сдурел!

Упряжки этой мерзкий вид

Способен подорвать страны кредит,

А это ввергнет нас в нужду!

От управителей таких добра не ждут!

И вот во Франции открыто стали говорить:

«Негоже одноглазому страной руководить!»

С г-жой де При, как мы уже говорили, советовались по поводу брачного союза короля с сестрой герцога Бурбонского, и она выступила за то, чтобы мадемуазель де Вермандуа стала королевой Франции.

Высказываясь в пользу мадемуазель де Вермандуа, г-жа де При надеялась, что принцесса, ставшая королевой благодаря ее помощи, ни в чем не будет ей отказывать. Но в первое же свидание с принцессой маркиза поняла, что ей не следует рассчитывать обрести над сестрой и десятую долю того влияния, какое она имела над братом. И потому, расставаясь с ней, она дала себе клятву, что мадемуазель де Вермандуа не будет королевой Франции.

Задача эта не была трудной для г-жи де При. Она обратила внимание герцога Бурбонского на одно обстоятельство, которое, по ее словам, сама она вначале не заметила, а именно: выдав сестру замуж за короля, герцог оказывался в полной зависимости от сестры и матери. Но деспотический характер обеих женщин был хорошо известен герцогу, поэтому г-же де При не составило труда отговорить его от этого достославного брачного союза, какие бы почести он ему ни нес.

На какое-то время взор первого министра обратился на Россию. При первом же слухе об отсылке инфанты в Испанию князь Куракин написал об этой новости царице, которая незадолго до этого унаследовала трон от своего мужа, умершего так, как умирают цари.

Восьмого февраля 1725 года царица предложила свою дочь Елизавету взамен инфанты, но герцог Бурбонский пожелал поставить обязательным условием заключения этого брака свое назначение на польский престол после смерти короля Августа, и переговоры потерпели провал.

Вот тогда г-жа де При и устремила взгляд на Марию Лещинскую, дочь Станислава Лещинского, короля Польши, свергнутого с престола и удалившегося в Вайсенбург, город в Эльзасе.

Каким образом мысль женить Людовика XV на дочери изгнанного короля пришла на ум маркизе? Мы объясним это.

Примерно за год до того периода времени, к которому мы подошли, герцог Луи Орлеанский женился на принцессе Баденской; его представителем на всех переговорах, предшествовавших этой женитьбе и тянувшихся довольно долго, был граф д'Аржансон, второй сын г-на д'Аржансона, начальника полиции и хранителя печати.

В Страсбурге граф д’Аржансон виделся с королем Станиславом и его дочерью и по возвращении в Версаль как нельзя более расхвалил красоту молодой принцессы, чье имя стало таким образом известно в разгар важных событий, занимавших тогда французский двор.

Между тем в Версаль прибыл граф д'Эстре. Этот молодой человек служил офицером в одном из полков, отправленных в Вайсенбург для того, чтобы оказать честь королю Станиславу. Граф, обладавший благородным происхождением, аристократической внешностью и огромным мужеством, понравился молодой принцессе, которая сказала о нем своему отцу и дала понять, что она расположена благосклонно принимать его ухаживания. И тогда король Станислав, воспользовавшись первым представившимся случаем, отвел графа д'Эстре в сторону и сказал ему, что, благодаря огромному богатству, которое рано или поздно должно быть возвращено из Польши его семье, он вправе сохранять надежду выдать свою дочь за какого-нибудь государя, но, поскольку его прежде всего заботит счастье обожаемой им дочери, он даст согласие на этот брак, если граф сумеет присоединить к своему имени, и без того прославленному, какое-нибудь заметное звание – к примеру, титул герцога и пэра. Это предложение отца принцессы, в которую он был влюблен, почти не смея признаться самому себе в своей любви, привело графа д'Эстре в восторг. В тот же день он отправился в Париж, явился к регенту, обрисовал ему свое положение, сказал, наличие какого титула поставлено условием брака, который осчастливит его на всю жизнь, и попросил регента даровать ему этот титул. Но регент, не любивший семью д’Эстре, отклонил эту просьбу, заявив, что граф не занимает достаточно высокого положения, чтобы жениться на дочери короля, даже если этот король обязан своей короной выборам и в настоящее время лишился трона.

Исполненный отчаяния, молодой полковник вышел из кабинета регента, и почти сразу же туда вошел герцог Бурбонский. Регент, не умевший отказывать в просьбах, еще не остыл после своего вынужденного отказа и поинтересовался у герцога Бурбонского, не хочет ли тот сам жениться на дочери короля Станислава, поскольку жена герцога, мадемуазель де Конти, умерла 21 марта 1720 года. В ответ герцог заметил регенту, что, прежде чем на такое решиться, надо хорошенько подождать, чтобы понять, какой оборот примут дела короля Станислава; однако истинная причина этой отговорки заключалась в любви принца к г-же де При.

Мы уже рассказывали о том, как г-жа де При сначала одобрила брак короля с мадемуазель де Вермандуа, а затем отвергла ее кандидатуру, исполненная решимости женить короля, насколько это будет в ее власти, на принцессе, которая, оказавшись обязанной ей своим счастьем, будет ей за это бесконечно признательна.

Дочь короля Станислава вполне отвечала этим условиям; поэтому г-жа де При предложила герцогу кандидатуру Марии Лещинской, после чего герцог предложил ее совету и добился согласия короля.

И действительно, трудно было найти короля, который находился бы в более унизительном положении, чем то, в каком оказался Станислав Лещинский. Бежав со своей женой и дочерью от преследований короля Августа, он был поставлен вне закона: указом польского сейма была назначена награда за его голову; Станислав укрывался в Швеции, в Турции, а затем в Цвайбрюккене. Наконец, после того как умер Карл XII, служивший его последней опорой, он, постоянно находясь под угрозой, не имея денег, защиты и надежды, обрисовал свое бедственное положение герцогу Орлеанскому, и тот, проникнувшись сочувствием к изгнаннику, позволил ему поселиться в одной из деревень близ Ландау. В конце концов, узнав, что даже под покровительством Франции он не находится в безопасности и что его намереваются похитить, он удалился в Вайсенбург, в старинное командорство, едва ли не все стены которого лежали в руинах.

Станислав уже начал понемногу вкушать покой в этом убежище, как вдруг г-н Зум, польский посланник, явился к регенту, чтобы подать от имени короля Августа жалобу на гостеприимство, предоставленное Францией свергнутому с престола монарху.

– Сударь, – ответил ему регент, – передайте вашему повелителю, что Франция всегда была убежищем для несчастных королей!

Однажды утром, находясь в Вайсенбурге, Станислав узнал о неслыханном счастье, которое ему привалило, из частного письма герцога Бурбонского. Он тотчас бросился в комнату своей жены и дочери и воскликнул:

– Станем на колени и возблагодарим Господа!

– Ах, отец! – вскричала принцесса Мария. – Неужто Господь возвращает вам польский престол?

– Нет, дочь моя, он делает нечто получше этого! – ответил ей король. – Он делает вас королевой Франции!

С заключением этого брачного союза торопились с обеих сторон. Через неделю после получения письма от герцога Бурбонского король Станислав с женой и дочерью уже находились в Страсбурге, где герцог д'Антен и маркиз де Бово, посланники короля, должны были сделать принцессе Марии официальное предложение о вступлении в брак.

Герцог д’Антен был человек умный, однако в своей торжественной речи он допустил весьма странный промах.

– Государь, – сказал он, обращаясь к королю Станиславу, – его высочество герцог Бурбонский, выбирая невесту королю, подумал вначале об одной из своих сестер, но, поскольку ему нужно было найти исключительно добродетельную женщину, он обратил взор на вашу дочь.

К несчастью для бедного посланника, среди присутствующих во время этой приветственной речи была мадемуазель де Клермон, одна из сестер герцога Бурбонского, назначенная главноуправляющей двором королевы.

– Вот как! – сказала она достаточно громко, чтобы быть услышанной. – Стало быть, д’Антен считает меня и моих сестер шлюхами?

По прошествии двух недель Мария Лещинская прибыла в Фонтенбло, а 4 сентября, получив от кардинала де Рогана брачное благословение, она стала королевой Франции.

Герцог де Ришелье не мог присутствовать при венчании, ибо еще 8 июля он был назначен послом в Вену.

В свое время мы говорили о судебном деле Ле Блана, шевалье де Бель-Иля и графа де Бель-Иля; следствие не нашло никаких улик против них, и, полностью оправданные от всех обвинений, они вышли из Бастилии и Венсенского замка, где их держали в заключении.

Это был первый удар, нанесенный власти герцога Бурбонского и влиянию маркизы де При.

Вскоре над ними стало нависать тяжкое обвинение.

Год 1725-й выдался ненастный; в самый разгар весны и лета солнце едва показывалось, зато от беспрерывных дождей земля размокла, вследствие чего хлеба на подтопленных полях не могли созреть.

Так что жатва находилась под угрозой, а это заставляло опасаться голода. Подобные опасения повлекли за собой рост цен на зерно и муку, и, неслыханное прежде дело, хлеб поднялся в цене до девяти су за фунт.

Все открыто обвиняли г-жу де При в том, что она завладела всем зерновым хлебом.

К счастью, прогноз урожая оказался ошибочным; вернулись погожие дни, снова засветило и высушило поля солнце; жатва была обильной, и, поскольку зерно, набравшее чересчур много влаги, хранилось плохо, цена на пшеницу вскоре сильно понизилась.

В предположении голода в стране назревала гроза; с наступлением хорошей погоды гроза рассеялась. Так что герцог Бурбонский избежал этой первой опасности, угрожавшей его высокому положению.

Чтобы подать лучший пример Франции, герцог Бурбонский должен был пасть сам, и привести его к этому падению должна была ненасытная алчность г-жи де При.

Маркиза не ошиблась в расчете, сделав так, что французская корона была отдана бедной Марии Лещинской. Она нашла в молодой королеве открытое и признательное сердце, настолько признательное, что, перешагивая через правила этикета, королева принимала маркизу дружеским образом, хотя та была дочерью г-на де Пленёфа и любовницей герцога Бурбонского.

Правда, дабы уменьшить подобное неприличие или, возможно, усилить его, маркизе была дана должность при дворе.

Рассчитывая на покровительство королевы, г-жа де При полагала возможным отважиться на небольшой государственный переворот.

Ее ненависть к епископу Фрежюсскому вела начало со времени вступления герцога Бурбонского в должность первого министра. В ожидании денежных поборов, которые под различными предлогами, пользуясь подсказкой своего безудержного воображения, маркиза рассчитывала вытянуть из Франции, она прежде всего завладела пенсионом в сорок тысяч фунтов стерлингов, который Англия выплачивала Дюбуа, дабы расположить его к себе. Поскольку эта сумма была потребована от имени герцога Бурбонского и поскольку, в конечном счете, епископ Фрежюсский был жаден до власти больше, чем до денег, он позволил им так поступить; однако он повел себя иначе, когда г-жа де При пожелала взять в свои руки распределение бенефициев.

Епископ отвел герцога Бурбонского в сторону и очень медоточиво, очень почтительно, но при этом крайне твердо дал понять ему, что, признавая превосходство его познаний по части светских дел, он не может, однако, оставить без своего надзора дела духовные, ибо сделать это не позволяет ему совесть; он добавил, что его желание оставить за собой упомянутый круг обязанностей имеет целью снять с принца, и так отягощенного огромным количеством дел, часть этого бремени; ну а поскольку церковные дела весьма многочисленны и крайне сложны, то нужен человек, который будет заниматься исключительно ими.