Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 38 страниц)

Герцог де Ноайль был рожден для самого большого успеха и богатства, даже если бы еще с детства не имел всего этого у себя дома. Он был высок ростом, но неуклюж; походку имел грузную и твердую, а одевался в одноцветное платье, всего лишь простой офицерский мундир.

Трудно было обладать большим умом, чем маршал де Ноайль, большей ловкостью и изворотливостью, чтобы приноравливать собственный ум к умственным способностям других людей и убеждать их, когда это могло быть ему полезно, что его побуждают действовать те же желания и те же чувства, какие испытывают они сами. Милый, ласковый и приветливый, он никогда не казался докучливым, даже если ему случалось быть таким в высшей степени; живой, забавный, шутливый, исполненный доброго и тонкого юмора, который никогда не мог оскорбить, и вечно сыпавший очаровательными остротами, он был веселым сотрапезником и хорошим музыкантом; ему было свойственно выдавать вкусы других за свои собственные; никогда не проявляя ни малейшего раздражения, он обладал талантом говорить все, что ему было угодно, способностью болтать весь день, хотя из сказанных им слов нельзя было извлечь ничего важного; легкий, радушный, знающий понемногу обо всем, рассуждающий обо всем, но крайне поверхностно, что обнаруживалось сразу, стоило только копнуть поглубже, – таким был г-н де Ноайль в глазах тех, кто наблюдал за ним минуту, час или день.

Но для того, кто, намереваясь вступить в борьбу с ним, предварительно глубоко изучил его, дело обстояло иначе. Вся эта ловкость, весь этот ум, вся эта светскость, весь этот набор ловушек из дружбы, уважения и доверия скрывали бездну, способную вызвать головокружение: неискоренимую лживость; природное коварство, привыкшее пренебрегать чем угодно; черноту души, заставлявшую сомневаться в самом существовании этой души; полное презрение ко всякой добродетели; постоянную усталость от открытого и непрерывного лицемерия; взятый с поличным, этот человек никогда не краснел и еще энергичнее продолжал начатое; оказавшись без маски и лишившись сил, он извивался, словно змея, яд которой всегда был у него в запасе; и все это делалось без раздражения, без ненависти, без гнева; все это делалось против друзей, на которых, по его собственному признанию, у него никогда не было повода жаловаться и в отношении которых он даже был связан весьма сильными обязательствами.

За ним шел г-н де Торси. Его тесть, г-н де Помпонн, нередко способствовал ему в получении права на вход в зал заседаний совета, поручая ему принести туда срочные донесения; он надеялся, что благодаря этому Людовик XIV привыкнет к его лицу; так и произошло на самом деле, и король, то и дело видя, как он входит в зал и выходит оттуда, однажды велел ему сесть и остаться.

В то время, к которому мы подошли, г-ну де Торси было около сорока лет, и он с великой пользой разъезжал по всем европейским дворам. Это был разумный, сведущий и чрезвычайно осторожный человек, любимый всеми, а в особенности регентом.

Подле всех этих людей советник Руйе дю Кудре занимал весьма скромное положение, однако это не мешало ему бороться с ними, проявляя силу воли и даже давая им отпор. Он был одним из доверенных лиц герцога де Ноайля, рекомендовавшего его регенту, что не мешало Руйе дю Кудре держаться с герцогом столь же твердо, как если бы он ничем не был обязан ему. Наш советник, безукоризненно порядочный человек, был чрезвычайно умен и образован, однако он до беспамятства любил вино, отличался скандальной развратностью и не сдерживал себя ни в чем. Однажды, когда прямо во время заседания Руйе дю Кудре выразился с обычной своей вольностью, герцог де Ноайль заметил ему:

– Господин Руйе, да вы, верно, приняли стаканчик вина.

– Возможно, господин герцог, но ни в коем случае не взятку.

Господин де Ноайль покраснел и умолк: хотя он и был герцогом и маршалом, он не мог сказать о себе то же самое.

К тому же руки у Руйе были настолько чисты, что, когда товарищество откупщиков, нуждавшихся в его подписи, подало ему список своих членов и оставило в этом списке свободные места, он поинтересовался у просителей, по какой причине сделаны эти пробелы.

– Это места, которыми вы можете располагать, – ответил тот, что держал перед ним речь.

– Послушайте, – промолвил Руйе, – если я буду участвовать в вашем деле, то как же я смогу приказать повесить вас, коль скоро вы окажетесь мошенниками?

Позади регентского совета, позади пяти других советов, упомянутых нами, стоял человек, имевший на регента большее влияние, чем все его советники вместе взятые.

Этим человеком был Гийом Дюбуа.

Герцог Филипп II Орлеанский имел одного за другим четырех гувернеров: маршала де Навайля, маршала д’Эстрада, герцога де Ла Вьёвиля и маркиза д’Арси; все четверо умерли прежде, чем воспитание принца было завершено; это заставило Бенсерада сказать, что невозможно приставить гувернера к подобному ребенку.

На смену им пришел Сен-Лоран, офицер брата короля, человек чрезвычайно достойный; однако эта должность приносила несчастье, ибо вскоре его охватила жестокая колика и через несколько часов он умер. Чтобы было кому переписывать ученические переводы юного принца, Сен-Лоран нанял некоего аббата, наполовину писаря, наполовину слугу кюре церкви святого Евстафия, звавшегося аббатом Дюбуа, сына аптекаря из Брив-ла-Гайярда; утверждали, что мать забыла окрестить сына, а отец – повести его на первое причастие. Взамен этого его поместили к иезуитам, где он приобрел пороки, которых ему недоставало, и немного выучился латыни. Любовная связь с горничной г-жи де Гург повлекла за собой брак, который предопределил приданое в тысячу экю, подаренное президентом, и который побудил новобрачных совершить поездку в Париж. Через три месяца они расстались: супруг – дабы заниматься воспитанием учеников, супруга – дабы продолжать собственное воспитание. И тогда, желая вызывать большее доверие, Дюбуа облачился в священническое платье и стал зваться аббатом; под этим званием он и числился в качестве наполовину писаря, наполовину слуги кюре церкви святого Евстафия, когда его представили Сен-Лорану, который использовал его так, как мы сказали об этом выше. Когда Сен-Лоран умер, принц был уже достаточно взрослым для того, чтобы иметь официального наставника, и ему оставили Дюбуа, сумевшего благодаря своим хорошим манерам и своей набожности обольстить всех, даже герцогиню Орлеанскую.

Изворотливый и вкрадчивый, он вскоре полностью завладел сознанием своего ученика, так что, когда королю пришла в голову мысль связать брачными узами мадемуазель де Блуа и герцога Шартрского, не нашли никого, кроме Дюбуа, кто мог бы повести переговоры об этом деле и успешно завершить их.

Установить сношения Дюбуа с Версалем взялся отец Ла Шез; после двух или трех встреч с г-жой де Ментенон аббат сделался ее доверенным лицом и, взявшись за это дело, склонил принца к брачному союзу – отчасти опасаясь гнева короля, отчасти надеясь увидеть усиление своего влияния при дворе.

Когда брак был заключен, король спросил аббата, какую награду тот желал бы получить.

– Государь, – смело ответил Дюбуа, – в важных обстоятельствах не следует просить у столь великого короля, как ваше величество, ничего, кроме милостей, соразмерных с величием властелина, так что я молю ваше величество сделать меня кардиналом.

Король решил, что он плохо расслышал, и велел Дюбуа повторить сказанное, а когда тот сделал это, повернулся к нему спиной и никогда более не разговаривал с ним.

Понятно, что после такого посредничества герцогиня Орлеанская испытывала к Дюбуа отвращение.

Вот почему, когда, выйдя из Парламента, регент отправился к герцогине Орлеанской, чтобы известить ее о достигнутом успехе, она с великой радостью выслушала его, а затем промолвила:

– Сын мой, я ничего так не желаю, как вашей славы и блага государства, и во имя вашей чести хочу попросить вас лишь об одном, но я требую дать мне слово исполнить мою просьбу.

Регент дал ей слово.

– Так вот, – немного успокоившись, произнесла принцесса, – мое желание состоит в том, чтобы вы никогда не пользовались услугами этого плута аббата Дюбуа, самого большого мошенника, который только есть на свете и который ради самой ничтожной личной выгоды принесет в жертву и государство, и вас.

Когда регент вернулся в свой кабинет, первым, кого он застал там, был аббат Дюбуа.

В руке у аббата была жалованная грамота о производстве в государственные советники, которую он сунул под нос его высочеству.

– Что это? – поинтересовался регент.

– Но вы же сами видите, монсеньор, – ответил Дюбуа.

– Да, это жалованная грамота о производстве в государственные советники, но кого, по-твоему, я должен назначить на эту должность?

– Меня, монсеньор.

– Тебя?

– Да, монсеньор. Когда я поженил ваше высочество с дочерью короля, я попросил его величество сделать меня кардиналом; он отказал мне в этом и был прав, ибо я не создан для того, чтобы быть священнослужителем: я создан для того, чтобы быть министром. Поставьте свою подпись, монсеньор.

Регент взял перо и расписался, а затем, швырнув грамоту Дюбуа, произнес:

– Держи, шельма! И катись отсюда, а не то получишь!

Дюбуа взял грамоту и быстро удалился.

Вот таким образом Дюбуа стал государственным советником.

Скорее, однако, это была кажущаяся причина такого назначения; подлинной его причиной стало рассуждение; слово здесь несколько странное, но, тем не менее, точное.

Регент рассудил, что Дюбуа, этот товарищ по распутству, который не получил имени в крестильной купели и которому он нередко давал имя сам, причем одно из самых выразительных и самых заслуженных, этот коварный советчик в отношении личной жизни, будет всегда подавать ему отличные советы по части общественной жизни и что этот безбожник, не веривший ни во что, верит в славу Орлеанской династии; наконец, он рассудил, что никакой прелат не просил и не будет просить у него этого места, не желая вступать в совет после аббата Биньона, простого священника; короче, он рассудил, что выбор, который он сделал, остановившись на аббате Дюбуа, был лучшим из всех возможных.

Что же касается внешнего вида аббата Дюбуа, то это был худой, длинный, тщедушный человек в белокуром парике, с лисьим выражением лица и умной физиономией.

«Все его пороки, – говорит Сен-Симон, – соперничали в нем за право оказаться главным. Они постоянно шумели и вели вечную борьбу между собой. Скупость, честолюбие и разврат были его богами; лесть и раболепство – его орудиями; полнейшее безбожие и представление о том, что честность и порядочность суть пустые выдумки – его личными качествами. Он был большим мастером по самым подлым интригам и жил ими, но всегда имея перед собой цель, к которой вели все его поступки, и проявляя при этом терпение, предел которому могли положить только достижение ее или неоднократно повторенное и определенное доказательство невозможности сделать это, если только, блуждая во мраке тайных путей, он не видел вдруг свет в глубине другого обнаруженного им прохода. Он провел в таких подкопах три четверти жизни; самая наглая ложь обращалась у него в нечто естественное, на вид правдивое, искреннее и порой стыдливое. Он мог бы изъясняться изящно и свободно, если бы, имея намерением проникать в мысли своих собеседников и опасаясь зайти в разговоре дальше, чем ему хотелось бы, он не приобрел бы привычку к наигранному заиканию, которое безобразило его и, усиливаясь, когда он приступал к важным делам, становилось невыносимым и зачастую делало его речь совершенно невразумительной. Без этих уловок и с той каплей естественности, которая, несмотря на все его старания, пробивалась у него наружу, его манера вести разговор была бы приятной. Он был умен, довольно образован и сведущ в истории и литературе, имел большой опыт светской жизни, огромное желание нравиться и втираться в доверие. Но все это портила лживость, которая сочилась у него из всех пор и была заметна даже в его веселости, делавшейся от этого менее живой. Злобный рассудочно и по натуре, а по суждениям предатель и неблагодарный человек; опытный мастер по придумыванию самых мерзких гнусностей; жутко бесстыдный, когда его хватали с поличным; завидующий всему, желающий поживиться всем; к тому же развратный, непоследовательный, невежественный во всех делах, страстный и неизменно вспыльчивый; богохульник, безрассудный настолько, что прилюдно выражал презрение к своему господину; бравшийся за дела лишь для того, чтобы принести их в жертву своему влиянию, своему могуществу, своей безграничной власти, своему величию, своей скупости, своей тирании, своему мщению».

Таково суждение современников. Однако потомство, отчасти подтверждая его, добавляет к нему одну строчку: то был гениальный человек.

V

Возвращение короля в Тюильри. – Состояние финансов. – Меры, принятые для того, чтобы покрывать первоочередные расходы. – Переплавка монет. – Указ об откупщиках. – Скидки на денежные взыскания. – Продажа скидок. – Ло, его приезд в Париж, его жизнь. – Создание учетного банка. – Дюбуа отправляется в Англию. – Яков III. – Его бегство. – Дуглас. – Госпожа Лопиталь.

Ну а теперь, когда большая часть персонажей, которым суждено играть важную роль в эпоху регентства герцога Орлеанского и в первые годы царствования Людовика XV, представлены нашим читателям, последуем за ходом событий.

Второго января 1716 года король вернулся в Тюильри; в Венсене он оставался четыре месяца.

Вспомним, что в тот день, когда останки Людовика XIV привезли в Сен-Дени, г-н д’Аржансон заявил, что покойного короля называют банкротом.

И в самом деле, состояние финансов было плачевным.

На протяжении почти сорока лет во Франции слышался скорбный хор нищеты и невзгод, но хор этот был не песней, а плачем народа, и каждый очередной министр добавлял к нему какой-нибудь заунывный речитатив.

Кольбер в 1681 году заявляет: «Дальше так жить нельзя». И в самом деле, поскольку Кольбер не может жить так дальше, Кольбер умирает.

В 1698 году герцог Бургундский просит предоставить ему докладные записки интендантов, и интенданты сообщают, что Франция вот-вот обезлюдеет из-за нищеты, что население страны сократилось на треть и что у крестьян больше нет домашнего имущества, на которое можно наложить арест.

Не кажется ли это предсмертным криком? Однако в 1707 году нормандец Буагильбер вспоминает о 1698 годе как о счастливом времени.

«Тогда, – говорит он, – в лампах еще было масло. Сегодня вся подошло к концу, так как нет сырья; и теперь, – добавляет он, – вот-вот развернется тяжба между теми, кто платит, и теми, чья обязанность состоит исключительно в том, чтобы собирать деньги».

А что говорит архиепископ Камбре, наставник внука Людовика XIV?

«Народы не живут более, как люди, и потому впредь не позволено рассчитывать на их терпение… В конечном счете старая разлаженная машина разобьется при первом же ударе… Силы ее уже на исходе, а со стороны правительства все сводится к тому, чтобы закрыть глаза и открыть ладонь, дабы по-прежнему брать».^[2]

Вот почему, как мы уже говорили, все возрадовались смерти Людовика XIV, которого называли банкротом. И в самом деле, в тот момент, когда Людовик XIV оставляет в руках смерти счет своих долгов, он должен два с половиной миллиарда.

– Будь я подданным, – говаривал регент, – непременно бы взбунтовался!

Когда же ему говорили о грозящем восстании, он отвечал:

– Народ прав: ему столько пришлось терпеть!

Народ и вправду был очень несчастен; начиная с 1698 года у него уже не было домашнего имущества, на которое можно было наложить арест; так что начиная с этого времени властям приходилось забирать то, что еще оставалось, то есть скот. А без скота нет удобрений, нет земледелия. Теперь в свой черед начинает страдать земля, теперь голодает она, а голодая, она истощается. Земля, эта мать-кормилица, умирает от голода, как и ее дети.

Но, тем не менее, человек еще борется. К счастью, старинные законы защищают землю, как нечто священное. Налоговое ведомство не может наложить арест на плуг; мужчины, женщины и дети впрягаются в плуг, но, как они ни стараются, труд больше не может прокормить их.

Помимо долгов на два с половиной миллиарда, к моменту смерти короля существовал еще дефицит в семьдесят семь миллионов на текущие расходы; кроме того, была потрачена часть доходов 1717 года.

Последний генеральный контролер, Демаре, творил чудеса, но пропасть делалась бездной, и никакой возможности засыпать ее больше не было.

Первоочередная задача нового царствования состояла в том, чтобы справиться с неотложными нуждами и впрыснуть немного золота в огромную государственную машину.

Чтобы обеспечить выплаты армии и рантье, необходимые суммы были изъяты у королевских откупщиков и генеральных сборщиков налогов. Было уничтожено множество должностей, обладавших совершенно нелепыми привилегиями и обременительных для народа и короля, вследствие чего государственные расходы значительно уменьшились; наконец, был отдан приказ провести ревизию денежных счетов, которые, по словам герцога де Ноайля, «у алчных предпринимателей были покрыты мраком их мошенничества».

Четвертого октября интендантам провинций было отправлено циркулярное письмо. В нем обнаруживается та крупинка золота, какую ничто не могло испортить в характере принца: его доброе сердце.

«Поскольку из чувства благочестия следует препятствовать угнетению податного населения, – говорится в письме, – то я полагаю, что не существует кары достаточно суровой для того, чтобы наказывать тех, кто пожелал бы противиться намерению облегчить его страдания. Посему оказывайте содействие тому, чтобы сборщики податей, действующие путем исполнения судебных решений против податных людей, не отбирали у них ни лошадей и быков, служащих для пахоты, ни кроватей, одежды, домашней утвари и рабочих инструментов, посредством которых ремесленники зарабатывают себе на жизнь».

Кроме того, было приказано представить докладные записки, которые могли бы послужить упорядочению налогообложения со всем возможным однообразием; было даровано также освобождение от десятины и подушной подати за 1716 год на сумму более 3 400 000 ливров и запрещено взимать какие бы то ни было налоги, если только они не были установлены судебным решением и со знанием обстоятельств дела.

Первым средством, пущенным в ход для того, чтобы справиться с дефицитом, который сложился в предыдущее царствование, и снижением налогов, принятым в новое царствование, стала переплавка монеты. Правительство объявило, что с 1 января 1716 года прежние луидоры будут стоить двадцать ливров вместо четырнадцати, а серебряные экю – пять ливров вместо трех с половиной. На Монетном дворе принимали луидоры по цене в шестнадцать ливров и экю по цене в четыре ливра. Прибыль составила около семидесяти двух миллионов.

Затем последовал указ об откупщиках.

«Двенадцатого марта, – говорит президент де Леви, – была учреждена судебная палата, задача которой состояла в розыске и наказании тех, кто совершил финансовые правонарушения.

Она никого не исправила, но добыла много денег».

Учреждение этой палаты обрадовало народ куда больше, чем небольшие послабления, которые были ему сделаны. Народ лучше понимает правосудие, действующее в отношении других, нежели благотворительность, проявляемую по отношению к нему самому.

Весьма любопытно проглядеть список лиц, подвергнутых денежному взысканию, понять, откуда они явились и к чему пришли.

В нем есть некий Ферле, с которого взыскали 900 000 ливров; Франсуа Обер, бывший управляющий у канцлера Фелипо, – 710 125; Жан Жак Даралли – 887 000; Пьер Маринг – 1 500 000; Гийом Юро де Бероль – 1 125 000; Романе – 4 453 000; Гужон, бывший интендант Руана, – 1 349 572; Антуан Кроза – 6 600 000; Жан Пьер Шайу – 1 400 000; Жан Реми Эно, внук хлебопашца и отец президента Парламента, – 1 800 000; Дюшоффур, десять лет спустя колесованный на Гревской площади, – 157 000.

Всего таким образом было получено или должно было быть получено 347 355 433 ливров. Мы говорим «должно было быть получено», поскольку в действительности общий сбор составил всего лишь сто шестьдесят миллионов, из которых не более шестидесяти миллионов попали в королевскую казну.

И в самом деле, воров грабили другие воры, и существовало средство все уладить. Любовницы регента, любовницы судей и сами судья продавали возможность скидок на денежные взыскания. Одного откупщика, приговоренного к денежному взысканию в размере 1 200 000 ливров, посетил некий вельможа, который предложил ему освободить его от этого сбора за триста тысяч ливров.

– Право, господин граф, – ответил ему откупщик, – вы пришли чересчур поздно: я только что сторговался с госпожой герцогиней за сто пятьдесят тысяч ливров.

Каждый тянул к себе, стараясь урвать по возможности самую большую часть этой великолепной добычи. Господин де Фуркё, председатель судебной палаты, присвоил себе почти все имущество знаменитого Бурвале; однажды на его столе заметили серебряные ведра, в которых в дни своего процветания Бурвале охлаждал вина; их узнали, после чего г-на де Фуркё называли не иначе как хранителем ведер. Маркиз де Ла Фар, зять Папареля, приговоренного к смерти, прибрал к рукам имения своего тестя и промотал их, растратив на распутство и даже не подумав отправить хоть какую-нибудь денежное пособие бедняге, которому регент смягчил наказание, заменив ему смертную казнь на галеры.

Народ пребывал в великой радости; каждый день на паперти собора Парижской Богоматери совершалось публичное покаяние: палач препровождал туда приговоренных откупщиков, с веревкой на шее ехавших в повозке. Гравюры того времени изображают их изрыгающими золото, которым они наелись до отвала.

Указанные нами средства, несколько жестокие, но весьма одобренные народом, помогли справиться с первоочередными нуждами. Тем временем в Париж прибыл человек, которому предстояло за короткий срок приобрести огромное влияние на дела во Французском королевстве.

Мы намереваемся поговорить о шотландце Джоне Ло.

Впервые Ло появился во Франции в царствование Людовика XIV, который охотно воспользовался бы его услугами, будь тот католиком.

Л о был сыном золотых дел мастера, но баронетом, поскольку его мать владела поместьем Лористон, возведенным в достоинство баронетства. Его точного возраста никто не знал, так как сам он никогда его не называл. Молодой и уже чрезвычайно искушенный в математических расчетах, он приехал в Лондон, с помощью карточной игры заработал огромные деньги, из-за какой-то женщины поссорился с г-ном Уилсоном и убил его на дуэли, был арестован, бежал из тюрьмы и перебрался во Францию, где устроил фараонный банк и получил значительные барыши, настолько значительные, что у полиции это вызвало подозрения и она приказала Ло покинуть Париж.

После этого Ло посетил Женеву, Геную и Венецию, продолжая играть и выигрывать; затем, желая получать куда большие доходы, он отправился представлять новую финансовую систему Виктору Амедею, герцогу Савойскому, который, изучив ее, в ответ ограничился словами:

– Я не настолько богат, чтобы разорять себя.

И тогда Ло во второй раз отправился во Францию, повидался и переговорил с Демаре, но сделанные им предложения были отвергнуты по той же самой причине.

Однако то, что было помехой для Людовика XIV, вовсе не являлось таковым для Филиппа Орлеанского. Регент принял Ло, выслушал изложение его системы и увидел перед собой человека, обещавшего уменьшить налоги и увеличить доходы; регент был наделен одним из тех авантюрных умов, которые ищут неведомое и жаждут невозможного.

План был необычайный, дерзкий, и, следовательно, он должен был понравиться принцу; в итоге тот одобрил его.

Этот план включал в себя две совершенно различные составляющие: 1) создание учетного банка, 2) образование торговой компании, имеющей целью извлекать доходы из стран, которые известны тем, что таят в себе огромные богатства.

Второго мая 1716 года был издан указ об учреждении общего для всего королевства банка, названного банком «Ло и Компания».

Кроме того, Ло был назначен управляющим торговой компании, получившей название Западной компании, так как она должна была вести торговлю на берегах Миссисипи.

Эта компания обладала собственностью Сенегальской компании и исключительным правом на торговлю с Китаем.

Мы проследим далее историю двух этих учреждений, историю их развития и упадка.

Что же касается Ло, то завершим в нескольких словах его портрет: в то время, к которому мы подошли, это был высокий человек лет сорока пяти – пятидесяти, с добрым и спокойным лицом, достаточно хорошо говоривший по-французски, чтобы доходчиво разъяснять на нашем языке довольно непонятные вопросы своей системы.

Как и все гениальные люди, для которых жизнь есть не что иное, как борьба, он почти не обращал внимания на врагов, имевшихся у него, и сравнивал их с мухами, которые уселись ему на лицо и которых он сгоняет ладонью.

Тем временем регент, пользуясь благоприятным отношением к нему Англии, послал Дюбуа в Лондон, чтобы заключить там договор о Тройственном альянсе.

Это доброе согласие едва не было нарушено бегством Якова III, который покинул герцогство Барское, проехал через Париж и в Бретани поднялся на борт судна.

Бегство претендента на английский престол наделало много шума. Людовик XIV всегда открыто поддерживал Стюартов и всегда питал надежду восстановить их на троне. Но после смерти короля политика изменилась, и регент, которому будущее могло уготовить судьбу Вильгельма Оранского, видел в Англии своего естественного союзника, а в Испании – своего врага.

Еще при жизни Людовика XIV герцог Ормонд и Болингброк приезжали изъявить покорность Якову III, жившему тогда в Сен-Жермене.

Эти два вождя партии тори, изгнанные из Англии, предложили осуществить высадку в Шотландии. Граф Мар предсказывал, что во всех трех королевствах вспыхнет вооруженное восстание, и, в самом деле, 20 сентября 1715 года, находясь во главе трех сотен своих вассалов, он поднял в Каслтауне королевский штандарт Якова III Английского, являвшегося одновременно Яковом VIII Шотландским.

Молодой принц не мог позволить своим верным шотландцам погибать из-за него, не поддержав их своим присутствием; он решил возглавить восставших и покинул Бар, чтобы пересечь Францию.

Лорду Стэру было известно об этом отъезде, и, надеясь помешать принцу прибыть в Шотландию, он рассчитывал на два средства.

Первое состояло в том, чтобы просить регента, в силу добрых отношений, существовавших между ним и королем Англии, задержать претендента на его пути через Францию.

Регент, которому лорд Стэр предъявил это требование, приказал г-ну де Контаду, майору своей гвардии, немедленно отправиться в Шато-Тьерри и задержать там Якова III на его пути; однако г-н де Контад был знатным вельможей, понимавшим, что регент не может дать приказ арестовать Якова III. Ему было достаточно лишь обменяться взглядами с принцем; он отправился в дорогу вечером 9 ноября и въехал в одни ворота Шато-Тьерри в то самое время, когда претендент выехал оттуда через другие.

Утром 10 ноября претендент прибыл в Париж, остановился в небольшом доме в Шайо, принадлежавшем г-ну де Лозену, встретился там с королевой, своей матерью, и в тот же самый вечер, в почтовой карете г-на де Торси, выехал по Орлеанской дороге.

Второе средство, придуманное лордом Стэром для того, чтобы помешать претенденту прибыть в Бретань, заключалось в его убийстве, и именно на этом средстве он остановился, когда ему стало известно о тонко рассчитанной оплошности г-на де Контада.

В Париже находился в то время некий полковник Дуглас, который прежде командовал полком ирландцев, состоявших на жалованье у Франции, а затем был уволен в отставку; это был человек из приличного общества, учтивый, весьма светский, имевший славу храбреца, но, как всем было известно, чрезвычайно бедный.

Лорд Стэр вызвал его, открылся ему и предложил избавить Англию от этого последнего Стюарта, который уже во второй раз намеревался оспорить трон своих предков.

Какое обещание было дано Дугласу? На каких условиях было заключено это цареубийственное соглашение? Никто этого не знает. Дуглас согласился исполнить страшное поручение, взял с собой двух надежных и вооруженных до зубов людей и отправился подстерегать принца на дороге, по которой тот должен был проехать.

В Нонанкуре полковник Дуглас остановился, вышел из экипажа, перекусил, с чрезвычайным старанием навел справки о почтовой карете, дав ее описание, и, поскольку ему ответили, что такая карета там еще не проезжала, вспылил, начал браниться и угрожать, говоря, что его хотят обмануть.

В эту минуту на почтовую станцию прибыл кавалер, покрытый потом и пылью. Кавалер отвел Дугласа в сторону и что-то тихо ему сказал; несомненно, он сообщил полковнику, что потерял следы принца, ибо гнев Дуглас усилился.

Станционный смотритель, его звали Лопиталь, в это время отсутствовал, однако жена его оказалась на месте. Это была честная и порядочная женщина, обладавшая умом, сильным характером и мужеством; она распознала в Дугласе англичанина или шотландца, подумала, что речь идет о претенденте, догадалась, что у этих людей дурные намерения в отношении принца, и решила спасти его.

И потому она во всем пошла навстречу Дугласу и его приспешникам, ни в чем им не отказывала, пообещала задержать как можно дольше выдачу лошадей путешественникам, а тем временем, если Дуглас и его люди соблаговолят сообщить ей, где они будут находиться, известить их о прибытии кареты.

Однако Дуглас был недоверчив: он уехал вместе с одним из своих людей, оставив двух других на почтовой станции, и засел в засаде на дороге; только эти два человека знали место засады, и кавалер, незадолго до этого присоединившийся к нему, должен был с помощью слуги, оставшегося подле него, известить полковника о приезде кареты, как только она будет замечена.

Бедная женщина ощутила сильное замешательство, оказавшись перед лицом двух этих людей; к счастью, рассудив, что один из двоих прибыл в ту минуту, когда человек, выглядевший главарем шайки, поднялся из-за стола, и, следовательно, вновь прибывший еще не успел перекусить, она предложила ему позавтракать; но, вместо того чтобы потчевать его рядовым вином, она подала ему лучшего своего вина, удерживала его за столом как можно дольше и опережала все его желания.

Тем временем ее старший слуга, к которому она питала полное доверие, встал на часах у ворот; он получил приказ появиться на пороге, как только заметит карету, но ни слова при этом не произносить; однако карета запаздывала, и кавалер заскучал за столом, а так как он сильно устал во время проделанного им пути, г-жа Лопиталь убедила его пройти в одну из спален и прилечь на кровать, положившись на своего слугу и на нее. Кавалер приказал этому слуге не покидать порога дома и известить его, как только карета появится.