Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 38 страниц)

Регент, поставленный в еще более затруднительное положение, чем прежде, вынужден был заявить кардиналу, что больная пребывает в тяжелейшем состоянии и потому с визитом следует повременить. Кардинал, уставший от своих тщетных настояний, удалился, приказав перед этим кюре усердно блюсти обязанности своего священнического сана.

Испытывая сильное облегчение после ухода кардинала, регент очень хотел бы избавиться и от кюре. Однако тот прочно обосновался на посту у дверей спальни принцессы, и в течение двух дней и двух ночей, когда ему нужно было отойти, чтобы отдохнуть или что-нибудь поесть, его заменяли два священника, стоявшие на часах. В конце концов, когда опасность миновала, церковника сняли с караула, и больная обрела возможность думать лишь о восстановлении своего здоровья.

Несмотря на свой гнев против священников, она была охвачена страхом перед адом. Он производил на нее впечатление тем более сильное, что здоровье ее полностью не восстановилось, а ее любовная страсть была как никогда горячей. Рион, пользуясь советами герцога де Лозена, своего дяди, решил воспользоваться настроением любовницы, чтобы подтолкнуть ее к браку, который должен был успокоить ее совесть и обеспечить ей плотские наслаждения. Герцог де Лозен разработал план, обдумал все средства и все уловки, и Рион действовал сообразно его замыслу.

Они не встретили большого противодействия со стороны женщины, обезумевшей от любви, страшащейся дьявола и давно уже попавшей в рабство. Риону нужно было лишь приказать, чтобы она повиновалась; так он и поступил, и от замысла до его исполнения не прошло и четырех дней…

Герцогиня Беррийская умерла спустя очень короткое время.

Принцесса заболела 26 марта; Пасха в тот год пришлась на 9 апреля, и в Страстной вторник герцогиня была уже вне опасности. Следует знать, что у парижских приходов есть обычай разносить в течение Страстной недели облатки всем больным, если только те не принимают их для предсмертного причащения; достаточно лишь, чтобы эти люди были не в состоянии идти в церковь, дабы исполнять там пасхальные обряды. Так что были сразу две причины отнести облатку принцессе: состояние ее здоровья и праздничное время. Однако народу не суждено было увидеть исполнения этого святого долга, мотивы отказа стали известны, и из-за этого Пасхальная неделя прошла в Париже особенно тягостно.

Хотя принцесса и стояла на пути к выздоровлению, она была еще далеко не в состоянии выдерживать тяготы путешествия. Тем не менее, несмотря на все увещания, с которыми к ней обращались, в Страстной понедельник она отправилась в путь, намереваясь обосноваться в Мёдоне. Ее брак уже свершился, то есть она и Рион получили благословение весьма сговорчивого и хорошо оплаченного священника. Этого было вполне достаточно для того, чтобы успокоить или предвосхитить угрызения совести женщины, но явно не хватало для того, чтобы удостоверить бракосочетание принцессы крови, внучки короля.

Регент знал об этом браке, но противился ему довольно вяло. Он полагал, что если дочь снова впадет в состояние, в котором она уже побывала, то откровенность, проявленная в отношении кюре, сделает его более податливым и вынудит его избежать огласки. Однако снисходительность герцога была непостижима и заставляла думать, что между отцом и дочерью существует близость, превосходящая отцовскую и дочернюю любовь, и что отец опасается, как бы в приступе бешеной досады дочь не сделала некоего признания. К несчастью, все было вполне вероятно со стороны двух этих людей, настолько лишенных щепетильности и нравственных правил…

Через несколько дней принцесса пригласила своего отца приехать отужинать в Мёдоне, где она хотела устроить празднество. Дело было в первых числах мая… Она пожелала, чтобы ужин проходил на террасе, несмотря на все сделанные ей предостережения по поводу вечерней прохлады и опасности возврата болезни, ибо здоровье ее не укрепилось должным образом.

И то, что ей предвещали, произошло: у нее началась лихорадка, которая ее уже не отпускала. Поскольку регент оправдывал редкость своих визитов к ней занятостью делами, она приняла решение переехать в замок Ла-Мюэт, близость которого к Парижу должна была обязать отца видеться с нею чаще.

Переезд из Мёдона в Ла-Мюэт усугубил осложнения ее болезни. К середине июля ее здоровье настолько ухудшилось, что пришлось произнести при ней страшное слово «смерть». Однако принцесса не была испугана этим: она приказала отслужить в ее спальне мессу и приняла причастие при открытых дверях, как если бы давала праздничную аудиенцию. Мужество вдыхала в нее и поддерживала в ней гордыня, ибо, как только церемония завершилась, принцесса отпустила присутствующих и поинтересовалась у своих близких, не так ли умирают с величием…

Поскольку у врачей уже не оставалось надежды, было предложено дать ей эликсир Гарюса, который был тогда в большой моде. Гарюс прописывал его лично и при этом прежде всего запрещал давать больному какое-либо слабительное, говоря, что иначе его элексир обратится в яд. В течение нескольких минут больная, казалось, ожила, и это улучшение ее состояния продолжалось до следующего дня. Утверждают, что Ширак, оберегая честь врача, способного скорее пожертвовать больным, чем уступить славу излечения знахарю, дал принцессе слабительное, после чего ей тотчас же стало смертельно плохо, она впала в агонию и умерла в ночь с 20 на 21 июля. Гарюс во всеуслышание обвинил Ширака в убийстве, но тот ничуть не смутился, с презрением посмотрел на знахаря и покинул Ла-Мюэт, где ему нечего было больше делать.

Так в возрасте двадцати четырех лет скончалась принцесса, прославившаяся в равной степени умом, красотой, безрассудством и пороками. Ее мать и бабка встретили известие об этой смерти, выказывая более благопристойности, чем печали. Отец же ее пребывал в глубочайшей скорби, но вскоре, возможно даже не задумываясь об этом, он ощутил облегчение от того, что ему более не приходится испытывать на себе капризы и взрывы ярости безумицы и терпеть докуку от ее нелепого замужества…

Герцог де Сен-Симон утверждает, будто при вскрытии тела герцогини Беррийской обнаружилось, что она уже снова была беременна. В любом случае, после своих родов времени она даром не теряла. Однако Сен-Симон должен был быть осведомлен в этом вопросе, так как его жена, будучи придворной дамой принцессы, присутствовала при этом вскрытии.

Сердце ее отнесли в монастырь Валь-де-Грас, а тело – в Сен-Дени. При ее погребении не было траурной церемонии, и тело покойницы не окропляли святой водой; траурный кортеж был скромен, а во время церковной службы благоразумно воздержались от надгробного слова…

Еще одна пустячная подробность может дать некоторое представление о характере принцессы. В начале своей болезни она дала обет в течение полугода одеваться во все белое и так же одевать своих слуг и, дабы исполнить этот обет, приказала отделать карету, конскую упряжь и лакейские ливреи серебром, желая несколько облагородить роскошью эту монашескую набожность".

("Тайные записки о царствованиях Людовика XIV и Людовика XV" Дюкло.)

G

"Компания Индий выпустила с позволения короля около двухсот тысяч акций, каждая из которых оценивалась в две тысячи ливров звонкой монетой или приравненными к ней банковскими билетами; сумма эта подлежала выплате частями, раз в три месяца, но первые пятьсот ливров следовало заплатить немедленно, и за эти пятьсот ливров вам вручалась расписка; сама акция выдавалась только после полной выплаты двух тысяч ливров, а расписку давали с непременным условием, что если в очередной квартал вы не произведете в срок полагающейся платы, то все выплаченные вами ранее суммы погашаются и переходят в собственность компании. Все те, кто получал деньги в виде прибыли от городских ценных бумаг или от своих кредиторов и кто имел лишь не приносящие дохода банковские билеты, были вынуждены приобретать эти акции, тем более что цена в две тысячи ливров за каждую акцию казалась небольшой в сравнении с огромной выгодой, на которую все надеялись, и с доходами, которые именовались дивидендами. Все мчались на площадь, находившуюся возле улицы Урс, чтобы купить подорожавшие акции, не имея, впрочем, возможности поступить по-другому и с выгодой разместить деньги иначе. Это привело к тому, что акции стали торговаться на десять, двадцать, пятьдесят, сто и, наконец, на двести или триста ливров дороже, а к концу декабря они поднялись в цене на тысячу ливров; в итоге еще до того, как происходил второй платеж, акции торговались по три тысячи ливров. Так что человек, имевший десять акций, которые обошлись ему в пять тысяч ливров, в декабре обладал тридцатью тысячами ливров, а тот, у кого было сто акций, вместо пятидесяти тысяч ливров имел сто тысяч экю.

Правда, все эти суммы исчислялись в банковских билетах, но билеты признавались тогда наличными деньгами; и заметьте, что первые, прежние акции, именовавшиеся Западными и стоившие всего двести франков, торговались вдвое дороже новых, то есть по две или три тысячи экю, что было огромной прибылью, даже если вы не делали ничего, кроме того что позволяли времени спокойно течь.

Однако существовал способ получать еще большую прибыль: он состоял в том, чтобы покупать акции, когда они торговались дешевле (ибо цена акций постоянно менялась по воле Всеобщего банка и крупных коммерсантов) и продавать их, когда они снова дорожали. К примеру, я купил сегодня десять акций по цене на сто процентов выше первого платежа (то есть дороже на пятьсот ливров), а на другой день продал их по цене на сто двадцать процентов выше первоначальной (то есть дороже на шестьсот ливров). Таким образом, на десяти акциях я заработал в один миг тысячу ливров. А поскольку те, кто разбирался в подобной торговле, в течение одного дня покупали и продавали по нескольку сотен акций, то за один месяц они зарабатывали в совокупности по нескольку сотен миллионов экю; это привело к тому, что на глазах у всех за необычайно короткие сроки возникали огромные состояния, исчислявшиеся тридцатью, сорока, шестьюдесятью или восьмьюдесятью миллионами; поскольку эти миллионы доставались легко, на них за любую цену покупали имения, дома, драгоценности и прочее дорогое движимое имущество, ну а самые умные изымали наличные деньги из банка и прятали под землей, чтобы вынуть их оттуда в случае надобности; но, поскольку хороший капитал горячит кровь и наполняет сердце радостью, нашлось совсем немного тех, кто не выставлял наружу свое богатство и не давал знать о нем то ли покупкой поместий, то ли щедрыми подарками. Регент дарил своим любовницам фартуки, наполненные банковскими билетами.

Однако самыми умными их всех, кто разбирался в этом деле, были иностранцы: заработав на обмене и увеличении цены акций, они шли со своими банковскими билетами в банк, уносили оттуда звонкую монету и, нагруженные ею, возвращались в свои страны, оставив французов, а в особенности парижан, с их бесполезными бумажными деньгами; это было огромным несчастьем для Французского государства, равно как и для Всеобщего банка, который вновь задумался о возможности оказаться сорванным; в конце концов это и стало причиной его краха, ибо, когда Ло заметил, что происходит, у него уже не было времени исправлять сложившееся положение, и это вынудило его принять жесткие решения, вследствие чего все оказались обворованы.

Пока же, пользуясь безумием парижан, Ло выставлял напоказ чудеса Миссисипи, края, известного под названием Флорида; он сделал все для того, чтобы Флорида прослыла новоявленной землей обетованной, и, как говорили, вырвал ее из рук Кроза, которому даровал ее король; он сделал ее главным местопребыванием новой власти, откуда все, кто намеревался купить в тех краях земли, населить их людьми и возделывать, могли извлекать богатства, владея там небольшими местностями. И потому он стал давать в аренду земли в этом краю, который, по его словам, был в три или четыре раза больше Франции, отличался благоприятным климатом, орошался огромным числом больших и малых рек, самой известной и самой величественной из которых была река Миссисипи, давшая имя всему краю.

Эта река, которая текла с севера Новой Франции и, проделав путь в пятьсот или шестьсот льё, впадала в Мексиканский залив, считалась весьма пригодной для ведения крупной торговли и сообщения северных земель с южными землями – края, занятого в тех широтах французами наряду с Антилами, Сан-Доминго и другими владениями, которые со временем могли бы облегчить торговлю с Гаваной, Мексикой и прочими испанскими землями, и сделать это тем легче, что король Испании был принцем династии Бурбонов, вполне способным в один прекрасный день стать нашим другом, хотя регент и объявил ему в том году войну. В глазах людей прозорливых такой замысел не был лишен определенного смысла. Чтобы прийти к конечной цели этого плана было еще легче, Ло и созданная им компания решили воспользоваться начавшейся войной и отняли у испанцев Пенсаколу, единственный порт вблизи берегов Миссисипи, поскольку устье этой реки, наполовину засыпанное песками, не позволяло входить в него крупным кораблям. Порт Пенсакола должен был стать пакгаузом для флота и товаров Французской компании, которая, постоянно держа в этом месте значительное число военных кораблей, являла бы собой грозную силу для соседей и иноземцев. Ко всеобщему сведению объявлялось, что земли эти по природе своей изобилуют шелковичными червями, что их можно там разводить и, таким образом, обходиться без заграничных шелков; что там имеются различные руды металлов, особенно олова и меди, но также и золота и серебра; это не вполне отвечало действительности, но, тем не менее, было правдой, что племена Новой Мексики и соседние с ними, приходя торговать с иллинойсами, племенами Новой Франции, приносили туда эти металлы в немалом количестве; они приносили бы их и больше, если бы этим людям предлагали интересные товары, отвечающие их вкусам. Табак, кофе, лен и конопля могли бы обильно произрастать на этой распаханной целине; бескрайние леса могли бы обеспечить древесиной постройку кораблей в данном краю и даже во Франции; короче, используя труд местных дикарей, землевладельцы могли бы получать огромные прибыли. Чтобы добиться денежного успеха, француз, падкий на наживу, не считается ни с трудами, ни с опасностями; однако он хочет немедленно получить награду за свой труд, чтобы пользоваться ею, и редко тревожится о будущем и о потомстве. Когда эти мнимые богатства разожгли алчность нации, Ло предложил продажу тамошних земель, и вот в чем заключалось сделанное им предложение, которое должно было сделать ее более легкой. Он продавал одно квадратное льё за три тысячи ливров и брал на себя обязательство поставлять черных рабов в количестве, достаточном для обработки земли, однако землевладелец сам должен был посылать туда других поселенцев, чтобы учредить там колонию и управлять ею. Что же касается компании Миссисипи, то она обеспечивала лишь перевозку и брала на себя издержки тех людей, которых туда посылали, равно как и негров, которых она должна была поставить.

В итоге все эти дальние края были пущены в продажу, и наши славные парижане, заимевшие большое число банковских билетов или уже не знавшие, что делать с бумажными деньгами, которые они получили в качестве возмещения от своих должников, целыми квадратными льё скупали эти неведомые земли, полагаясь на рассказы об их превосходном местоположении и уже воображая себя могущественными князьями или знатными вельможами.

Было занятно видеть, как они бежали сломя голову, чтобы попасть в списки покупателей; два или три квадратных льё казались им богатейшим и превосходнейшим поместьем; попадались покупатели, которые приобретали от десяти до ста квадратных льё, что в итоге составляло крупную провинцию, и тратили на это сумму, весьма незначительную для тех, кто заработал столько миллионов и кто на мгновение уже представлял себя наследственным монархом на другом краю света, тогда как здесь он впадал в нищету!

Теперь известно, что первоначальные замыслы Ло могли бы иметь удачное и полезное завершение, если бы он ограничился выпуском банковских билетов в объеме одного миллиарда двухсот миллионов ливров, не увеличил бы настолько число акций и не поднял бы их стоимость так высоко. Имей этот иностранец добрые намерения, он придал бы своей системе ее естественные пределы. Он был в достаточной степени наделен умом, чтобы видеть, что это бескрайнее изобилие бумажных денег, которые он вбросил во Французское королевство и количество которых достигло восьми или девяти миллиардов ливров, в конечном счете неизбежно разорит государство (которое он к тому же понемногу обирал), как бы богато оно ни было имевшимся у него золотом и серебром, ибо заграница не брала бумажные деньги в уплату за то, что Франция была должна ей или покупала у нее, в то время как сама она платила нам или отдавала за покупки во Франции наши бумажные деньги, в чем мы не могли отказать ей в силу наших законов.

Это убедительно доказывает, что цель шотландца состояла в том, чтобы ограбить Францию, а не обогатить ее. Это заставляет полагать, что все его обещания относительно владений в Миссисипи, которые он предлагал на манер шарлатана, были рассчитаны лишь на то, чтобы пустить пыль в глаза людям и подтолкнуть их к ловушкам, которые он нам расставил".

("Неизданные документы, касающиеся царствований Людовика XIV, Людовика XV и Людовика XVI".)

H

"Двадцать шестого числа сего месяца [июль 1721 года] из Рима была доставлена кардинальская шапка для аббата Дюбуа, архиепископа Камбре. Король вручил ее аббату во время воскресной мессы. Говорят, что маршал де Вильруа добивался этого сана для своего сына, архиепископа Лионского. Есть большое различие между двумя этими людьми, и потому все негодуют. Зрелище человека, не имеющего ни совести, ни веры и занимающего одно из первых мест в церковной иерархии, наносит большой ущерб религии. Он должен быть доволен тем, что благодаря должности архиепископа стал князем Империи и князем Церкви!.. Уже поговаривают, что папа выступил лучшим поваром на свете, сделав из макрели краснобородку. Но я, со своей стороны, еще до того как услышать это, сказал, что папа хороший красильщик, если сумел перекрасить макрель в пурпурный цвет.

Ходят слухи, что эта кардинальская шапка, которой добивались через посредство иностранных государей, то есть императора и испанского короля, обошлась регенту в четыре миллиона!.." («Дневник Барбье».)

* * *

ПЕСЕНКА ОБ АББАТЕ ДЮБУА

Посланник ловкий Дюбуа

Из Англии вернулся в здешние края

И, только лишь ступив на землю, средь полей

Заметил трех соседних королей.

"Подпишем тотчас с ними договор, – промолвил он, —

Предложим им за это миллион, дон-дон!

А будет мало им таких сластей,

Подарим заодно и пару областей.

Из умников, как я, готовят школьных сторожей,

Да я и был им в юности своей;

Ну а теперь из умников, как я,

Министров делают друзья…"

* * *

"Когда господин регент дал аббату Дюбуа должность архиепископа Камбре, граф де Носе, ближайший фаворит регента, сказал ему: «Как, монсеньор, вы дали этому человеку должность архиепископа Камбре? Но вы же сами говорили мне, что это ни на что не годная сволочь!» – "В этом-то и дело, – ответил регент. – Я сделал Дюбуа архиепископом, чтобы вынудить его впервые причаститься".

И вот сегодня г-н Дюбуа стал кардиналом!.." («Дневник Барбье».)

* * *

ПЕСЕНКА О КАРДИНАЛЕ ДЮБУА

(На мотив «Твой нрав, Катрин…»)

Внимайте новости, друзья,

Что прилетела к нам вчера!

Роган, прислужник Дюбуа,

Был встречен в Риме на ура.

Его послал туда аббат

С заданьем шапку прикупить.

И вот вернулся он назад,

Чтоб хитрую башку покрыть.

Есть повод ликовать, француз!

Восторг наш папой не ослаб,

Ведь он и тут не впал в конфуз

И в рака превратил мерзейшую из жаб!

Он доказал, такое чудо нам являя,

Что папа подлинно непогрешим,

И, истину сию без устали вещая,

Душою мы не покривим.

Его преосвященства мыслей доброта,

А также нрав благой и прямота речей

Во Франции известны неспроста,

Равно как чистота его кровей!

Но всем известны, сверх того,

Род тех услуг, что регенту оказывает он.

Коль так, за службу, что привычна для него,

На шапку красную нацелилась Фийон!

* * *

Дабы унизить кардинальский сан,

Предметом сделав вечного стыда,

Его святейшество придумал план:

Надеть пурпурный плащ на Дюбуа.

* * *

САТИРА НА КАРДИНАЛА ДЮБУА

И КАРДИНАЛА ДЕ РОГАНА

Скуфейников несметная орава

Молилась Мому, божеству забавы,

Как вдруг сей бог, всегда благой,

Надумал лик явить им свой

И, обращаясь к ним, изрек:

"Ну что, скуфейный полк,

Своими ты правами пренебрег,

Ведь всяк из вас, возьмите в толк,

В родстве со скуфией жреца,

Что властью царской наделяет подлеца!

Ее цвета вы вправе были сами выбирать,

Но ныне я указ решил издать,

Что скуфия моя с сегодняшнего дня

Должна быть цвета яркого огня!

Тревожиться вам боле нет причин,

Какой у вас был прежде чин.

Замечу кстати, что введенный в Риме сан

Одобрил я, как и просил поповский клан,

И что кичливый римский двор

Заставить чтить глупейший этот вздор

Европу всю – как люд, так и князей, —

Не смог бы никогда без помощи моей.

О вы, скуфейники, любезные мои сыны,

Решил я, хоть вы и грешны,

Навеки к римлянам вас приравнять,

Чтоб всю ораву вашу стали почитать.

Я вам дарую столько прав и льгот,

Что удивится весь честной народ;

Как Дюбуа и как Роган, его лакей,

Сидеть вы будете в компании царей.

И попик, что известен гонором своим,

В ораве вашей дикой будет не чужим.

Что до Рогана, то похотливый сей прелат

Уж оттого безумно будет рад,

Что булла папская его похвалит нрав

И подтвердит законность прав

На титул липовый, какой срамная мать

Сыночку умудрилась передать.

Подобные решения обязаны вы чтить

И день за днем в свои анналы заносить!

Я подтвердил, что кардиналов рать,

Как нашу скуфию, должны все почитать;

Так облачайтесь, как они:

Носите котту и камаль в любые дни;

Отныне будьте все равны

И, как они, на пакости годны.

В интриги их поспешно мы войдем

И регента в свои ряды возьмем,

А сами лигу создадим скорей,

Чтоб всех разумных одолеть людей".

I

(Отрывки из «Дневника Барбье».)

"15 октября 1721 года. – В Париже великая новость! Я уже говорил прежде о некоем Картуше, знаменитом разбойнике, которого повсюду искали, но так и не сумели найти. Многие полагали, что рассказы о нем – какая-то небылица, однако его существование оказалось более чем правдой: сегодня утром, в одиннадцать часов, он был задержан; однако еще ни одному грабителю не оказывали такого почета, какой был оказан ему.

Толки, которые он возбуждал, заставили регента опасаться его, и потому был отдан приказ отыскать этого человека, но, вследствие расчета части двора, по Парижу распустили слух, что разбойника уже нет в живых, что он умер в Орлеане и даже что все разговоры о нем – сплошные сказки, дабы сам он и не подозревал о желании схватить его.

Картуш был обнаружен отчасти благодаря краже, которую он совершил ночью в доме какого-то кабатчика, при соучастии трех женщин с заплечными корзинами для переноски вещей (двух из этих сообщниц схватили, и они во всем признались), отчасти благодаря состоявшему у него в шайке солдату-гвардейцу, который его выдал. Этот солдат-гвардеец вполне заслуживал колесования, однако пребывал в полном спокойствии. Паком, заместитель командира полка французских гвардейцев, человек ловкий, знавший об их знакомстве, приказал схватить солдата и отвести в Шатле, чтобы отдать его под суд, если он не пожелает указать, где скрывается Картуш. Солдат согласился на это и послужил доносчиком. Ле Блан, государственный секретарь по военным делам, вмешавшийся в этот розыск, поручил поимку разбойника одному из наиболее храбрых сержантов гвардии, который отобрал сорок самых решительных солдат и вместе с другими сержантами взял их с собой. Они имели приказ схватить Картуша живым или мертвым, то есть стрелять в него, если он обратится в бегство.

В тот вечер Картуш лег спать около шести часов и дремал в одном из кабачков квартала Ла-Куртий, прямо в постели хозяина заведения, держа на столе рядом с собой шесть заряженных пистолетов. Солдаты, примкнув штыки к ружьям, окружили дом. С ними был и Дюваль, командир ночного дозора. Разбойника схватили прямо в постели; по счастью, обошлось без боя, иначе он убил бы кого-нибудь из солдат. Его скрутили веревками и в карете отвезли в дом г-на Ле Блана, который не стал на него смотреть, поскольку был болен и лежал в постели; однако братья г-на Ле Блана и маркиз де Тренель, его зять, поглядели на преступника во дворе дома среди большого числа находившихся там офицеров и служащих. Был дан приказ препроводить арестованного в Шатле пешком, чтобы народ увидел его и узнал о его задержании. Он был в черном, в связи с трауром по великой герцогине Тосканской, умершей за две недели до этого.

Вел он себя, говорят, вызывающе, скрежетал зубами и говорил, что связали его напрасно и что в тюрьме он долго не пробудет. Народ считает его отчасти колдуном, но я полагаю, что все его колдовство закончится, когда ему заживо переломают кости.

Так что при большом стечении народа, пребывавшего в удивлении, его препроводили в Большой Шатле и поместили в камеру, привязав там к столбу, чтобы он не мог разбить голову о стену. У дверей камеры поместили четырех стражников. Никогда еще не предпринимали подобных мер предосторожности против одного заключенного. Завтра его будут допрашивать…

Этот Картуш прославился на своем поприще. С ним происходит то, что никогда не происходило ни с кем.

В понедельник, 20 октября, в Итальянском театре объявили о постановке комедии "Картуш", где Арлекин, очень ловкий малый и хороший актер, проделывает сотню всяких фокусов.

Во вторник, 21-го, во Французском театре играли небольшую пьесу "Картуш", довольно милую, сочиненную актером Леграном. Все пребывают в удивлении; более того, люди здравомыслящие находят, что крайне дурно изображать на театральной сцене человека, который существует в действительности, которого ежедневно допрашивают и которого в конце концов заживо колесуют; это крайне неприлично.

В ночь с понедельника на вторник Картуш надумал посмотреть, как играют его роль на сцене. Он находился в камере еще с одним человеком, который не был связан и, по воле случая, оказался каменщиком. Они проделали дыру в сточной трубе, ведущей в ров, и вывалились наружу без всякого вреда для себя, поскольку во рву протекают воды реки, уносящие с собой все стоки. Вынув огромный тесаный камень, они проникли в подвал зеленщика, лавка которого находилась под аркадой. Заметьте, что каменщик, ломая трубу, разжился железной палкой. Из подвала беглецы поднялись в лавку зеленщика, которая была закрыта лишь на небольшой засов, однако они не могли разглядеть этого в темноте. На их беду, в лавке оказалась собака, поднявшая адский шум. Услышав эти звуки, служанка вскочила с постели, подбежала к окну и изо всех сил закричала: «Караул, грабят!» Зеленщик, держа в руке свечу, спустился в лавку и уже готов был выпустить их наружу, как вдруг случилась новая беда: четверо солдат ночного дозора возвращались с дежурства, развлекаясь по дороге тем, что пили водку; они вошли в лавку, узнали Картуша, у которого на руках и ногах были оковы, и снова водворили его в тюрьму, войдя туда через передний вход. Тюремщики были ужасно напуганы ввиду приказов, которые дал регент по поводу поимки этого человека.

Теперь Картуш находится уже не в камере, а в комнате, где его держат крепко-накрепко связанным по рукам и ногам. Тем не менее он снова повторяет, что в тюрьме долго не пробудет. Он отпирается от всего, сохраняет полнейшее хладнокровие и с легкомысленным видом шутит с магистратами, которые его допрашивают; такое поведение вызывает удивление, ибо он выглядит личностью мелкой и крайне незначительной.

По приказу регента его превосходно кормят: на обед у него суп, хорошее вареное мясо, а иногда и закуска с тремя кружками вина каждый день.

Можно сказать, что человек этот весьма необыкновенный. Стоит посмотреть, как он будет умирать. Все, кто имеет доступ в тюрьму, ходят на него смотреть. Зеленщик заработал кучу денег, показывая зевакам лаз, проделанный грабителем…

Ноябрь. – Накануне дня Всех Святых, в одиннадцать часов вечера, без всякого шума, Картуш был переведен в Консьержери. Сейчас он находится в башне Монтгомери, в очень тесной камере.

Никто не заходил в необычайности своего поведения так далеко, как этот негодяй.

Солдата, который его предал, зовут Дю Шатле; это дворянин весьма благородного происхождения, но при этом злодей хуже Картуша. Он участвовал в убийстве, происходившем позади картезианского монастыря, и ради удовольствия мыл руки в крови убитого. Вероятно, его поместят в тюрьму, даровав ему перед этим помилование, подписанное регентом. Всего набралось уже сорок семь арестантов, как мужчин, так и женщин, но каждый день хватают еще кого-нибудь из этой шайки.

Первый президент Парламента разослал циркуляционное письмо всем парламентским советникам, приглашая их собраться во Дворце правосудия на другой день после красной мессы, для того чтобы Уголовная палата провела суд над преступником. Докладчиком в этом суде выступает г-н де Буэ.

Господин Лоранше, заместитель прокурора, трудился над выводами судебного расследования, которые должны привести Картуша к колесованию…

Четверг, 2 7 ноября. – Знаменитый Картуш подвергся пытке, но не на дыбе, а испанским сапогом, поскольку у него оказалась грыжа. Однако он ни в чем не признался. В полдень его должны колесовать вместе с четырьмя другими преступниками, и одновременно еще двух повесят. Никогда еще Гревская площадь не была заполнена людьми так, как в этот день! Комнаты, выходящие окнами на нее, были по большей части взяты внаем. В два часа пополудни вздумали объявить, что кого-то за кем-то послали. Это дало людям возможность потерпеть еще какое-то время. Поскольку темнеет сейчас рано, четыре пыточных колеса убрали, и там осталось только одно колесо, предназначенное ему. Картуш появился на Гревской площади в пять часов. Увидев лишь одно колесо, он почувствовал себя задетым и попросил разрешения поговорить с г-ном Арно де Буэ, докладчиком на его суде, которому оказывал помощь советник Ружо; оба они находились в это время в ратуше. Его привели туда. Поскольку его поведение должно было быть необычайным до самого конца, он выдал одного за другим огромное число своих сообщников и оставался в ратуше до двух часов пополудни пятницы, когда его живьем колесовали. Всю ночь все только и делали, что приезжали в фиакрах на Гревскую площадь, и она по-прежнему была заполнена людьми, ожидавшими казни.