Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц)

Герцог Бурбонский прекрасно осознавал важность уступки, которой от него требовали, но не осмелился вызвать неудовольствие епископа; и потому он позволил наставнику короля целиком и полностью завладеть этой областью государственного управления.

Министры быстро поняли сложившееся положение: начиная с этого времени епископ Фрежюсский стал невидимым, но подлинным коллегой герцога Бурбонского.

И потому, перед тем как идти к королю, они непременно приносили епископу папку со своими бумагами, делая это тайком, и он, тоже тайком, знакомился с этими бумагами и указывал министрам путь, которым они должны были следовать и добиться одобрения которого со стороны короля он брал на себя.

Как видим, в действительности г-н де Флёри был больше, чем первым министром, ибо герцог Бурбонский, полагая, что он всем руководит, лишь подчинялся.

Госпожа де При была взбешена при виде того, что распределение бенефициев ускользнуло из ее рук, однако она тотчас рассудила, что ей, действующей в одиночку, следует запастись терпением и постараться присоединить к власти герцога Бурбонского другую власть, столь же могущественную, если это возможно.

Вот ради этого она и ловчила, делая Марию Лещинскую королевой Франции.

Сколько же адской тьмы было в душе этой двадцатипятилетней женщины!

Достигнув цели, к которой она стремилась, и черпая уверенность в дружеских чувствах к ней королевы и в равнодушии короля к государственным делам, маркиза полагала, что если ей удастся отстранить епископа Фрежюсского от исполняемых им обязанностей, то вся власть перейдет в ее руки.

И в самом деле, герцог Бурбонский, следуя примеру регента, каждый день приходил заниматься с королем государственными делами, или, лучше сказать, заниматься ими в его присутствии. А поскольку епископ Фрежюсский непременно присутствовал при этих занятиях, то это мешало, но не герцогу – один, он так или иначе приноровился бы к чему угодно, – это мешало, повторяю, г-же де При. И потому г-жа де При придумала средство избавиться от этого докучливого свидетеля: оно состояло в том, чтобы уговорить короля заниматься государственными делами в покоях королевы, подобно тому как Людовик XIV занимался ими в покоях г-жи де Ментенон; наставник, которому было чему учить юного государя, но никак не мужа, не последовал бы, вероятно, за ним в покои королевы, и тогда она, г-жа де При, заняла бы там место епископа Фрежюсского.

Как только этот план был задуман, его исполнение не заставило себя ждать. При первой же встрече с королем герцог Бурбонский стал побуждать его заниматься государственными делами у королевы. Король согласился на это, и герцог предупредил его величество, что в следующий раз явится прямо на новое место, назначенное для их работы.

Епископ Фрежюсский, ничего не знавший обо всех этих кознях, в обычное время явился в кабинет его величества. Король еще был там, но минут через десять он вышел оттуда и отправился к королеве. Епископ, ничуть не беспокоясь заранее по поводу этого ухода, какое-то время ждал возвращения короля; затем, видя что герцог Бурбонский не пришел в положенный час в кабинет, он заподозрил какой-то подвох, расспросил слуг и узнал, что король работает с герцогом Бурбонским у королевы. Епископ тотчас же возвратился к себе домой и написал своему ученику письмо, наполненное грустью, но при этом нежное и ласковое, в котором он извещал его, что намерен удалиться от двора и закончить свои дни в уединении.

Вручить это письмо королю было поручено Ньеру, его первому камердинеру.

Десять минут спустя епископ Фрежюсский уже ехал по дороге к Исси, направляясь в обитель сульпицианцев, куда он порой приезжал отдохнуть.

Король, окончив свои занятия с герцогом Бурбонским, вернулся в свои покои, несколько встревоженный тем, как поведет себя дальше епископ Фрежюсский.

Однако вместо епископа он обнаружил там его письмо.

Подобное бегство уже удалось однажды епископу Фрежюсскому, и достигнутый тогда успех показал ему, что средство это верное. В этот раз Людовик XV был удручен не меньше, чем тогда: он рыдал и, желая скрыть от всех свои слезы и свою грусть, удалился в гардеробную комнату. Но Ньер, несомненно имевший указания на этот счет, помчался уведомить о том, что происходит, герцога де Мортемара, первого дворянина королевских покоев. Через несколько минут г-н де Мортемар уже находился подле короля.

Людовик XV все еще был в своей гардеробной и продолжал плакать.

– Государь, – сказал Мортемар, – я прошу прощения у вашего величества, но я и в самом деле не понимаю, как это король может плакать. Да, вследствие какой-то интриги епископ Фрежюсский был удален от вас, ну и что? Скажите всего-навсего: "Я хочу снова увидеть епископа Фрежюсского" и пошлите за ним.

– Но кому это поручить? Кто осмелится взять на себя исполнение такого приказа и тем самым поссориться с герцогом Бурбонским?

– Кто осмелится? Я, государь! Напишите вашей рукой пару строчек – и вы увидите!

– Ну ладно, Мортемар! – промолвил король. – Все, что ты сделаешь, будет одобрено мною, лишь бы только епископ Фрежюсский возвратился.

Мортемар не заставил его повторять эти слова. Черпая силу в свободе действий, которой наделил его государь, он отправился прямо к герцогу Бурбонскому и объявил ему волю короля, причем не как его желание, а как приказ. Вначале герцог Бурбонский стал возражать, но Мортемар понимал, что если ему не удастся преодолеть это противодействие, то он пропал; и потому он от имени короля потребовал, чтобы нарочный, которого следовало отправить в Исси за епископом Фрежюсским, был отправлен на его глазах, и не покидал кабинет герцога до тех пор, пока не увидел, что курьер пустился в галоп.

Как только Мортемар ушел, герцог Бурбонский позвал к себе г-жу де При и собрал ее совет четырех. Положение было серьезным. Один из братьев Пари предложил похитить епископа на пути из Исси в Версаль и увезти его в какую-нибудь отдаленную провинцию, где он по именному королевскому указу оставался бы в ссылке. В случае, если король потребует к себе епископа Фрежюсского, ему ответят, что тот отказался возвратиться. И тогда, дабы развлечь короля, надо будет пустить в ход всю обольстительность королевы, устраивать грандиозные охоты и придумывать, если только такое возможно, новые увеселения. В итоге молодой государь забудет своего старого наставника, и отсутствующий окажется в его глазах виновным.

Замысел был дерзким, однако, как раз по причине своей дерзости, он вполне мог увенчаться успехом. Но, к несчастью для заговорщиков, нарочный, посланный к епископу, проявил куда большую расторопность, чем от него ожидали; да и епископ, со своей стороны, вместо того чтобы заставить себя упрашивать, тотчас же отправился в обратный путь; так что, когда спор о том, как лучше всего помешать епископу вернуться, еще продолжался, он уже был у короля.

Во время короткого пребывания епископа в Исси, продолжавшегося всего лишь полдня, Горацио Уолпол, живший с 25 мая 1724 года в Париже в качестве посла Великобритании, был единственным человеком, который его посетил; узнав об отъезде епископа, он тотчас выехал в Исси и, прибыв туда почти одновременно с ним, засвидетельствовал ему свою дружбу.

Епископ Фрежюсский никогда не забывал об этом визите.

Понятно, что по возвращении епископа в Версаль между ним и первым министром вспыхнула борьба; при этом герцог выказывал прелату все знаки уважения, а г-жа де При подражала в этом отношении герцогу, но все их потуги были тщетными: отставка первого министра была делом решенным.

Хотя и ощущая нависшую над ними угрозу, герцог Бурбонский и г-жа де При не думали, однако, что их падение так близко. Епископ Фрежюсский продолжал оказывать герцогу Бурбонскому все почести, полагающиеся особе его звания. Что же касается г-жи де При, то епископ виделся с ней не чаще и не реже, чем прежде, всем своим видом показывая, что ее присутствие нисколько не тревожит его и что он не хранит к ней никакого злого чувства из-за случившегося.

Одиннадцатого июня король должен был уехать в Рамбуйе, и герцогу Бурбонскому было назначено сопровождать его в этой поездке. Король уехал первым, велев герцогу не задерживаться.

Как видим, Людовик XV не так уж плохо играл свою маленькую роль.

Герцог уже приготовился ехать, как вдруг в его покои явился капитан гвардейцев и от имени короля объявил ему, что он должен удалиться в Шантийи и пребывать там до тех пор, пока королю не будет угодно дать ему приказ противоположного характера.

Что же касается г-жи де При, то она именным королевским указом ссылалась в свое поместье Курб-Эпин.

Вначале бедная изгнанница полагала, что это несчастье временное, нечто вроде тучи, которая пробегает мимо и на минуту заволакивает солнце; перед тем как уехать, она вызвала к себе одного из своих любовников, имя которого история не сохранила: вероятно, маркиза сделала это для того, чтобы сказать ему те слова прощания, сказать какие герцогу Бурбонскому у нее уже не было возможности. Прощание это было как нельзя более нежным, если верить словам соседей, оказавшихся посвященными в эту сокровенную тайну благодаря оплошности г-жи де При, которая, несомненно вследствие охватившей ее озабоченности, забыла задернуть занавеси окна в своей спальне.

Накануне отъезда она выглядела улыбающейся и обещала своим друзьям, что вернется в самом скором времени, ибо и в самом деле не верила, это изгнание будет длиться долго.

Однако надежды ее рухнули, когда, едва приехав в поместье, она узнала, что у нее забрали должность придворной дамы королевы и отдали ее маркизе д’Аленкур. Ей тотчас стало ясно, что она изгнана из Версаля навсегда, и вся та душевная бодрость, которую она выказывала, улетучилась вместе с надеждами.

Тем не менее с помощью развлечений она пыталась бороться с тоской, подтачивавшей ее здоровье; она устраивала в Курб-Эпине званые ужины, ставила спектакли, играла в них сама и, по словам маркиза д'Аржансона, "с таким чувством и блеском продекламировала однажды наизусть триста стихов, как если бы ее нынешняя жизнь была сплошным благоденствием".

Однако, невзирая на все это, ее охватила такая упорная, такая неотступная, такая неистовая тоска, что она стала худеть на глазах у окружающих, при том что врачи не могли приписать ее болезни никакой другой причины, кроме нервов и всплесков истерии. И тогда маркиза отчетливо поняла, что для нее все кончено, ибо она утратила не только королевскую милость, но и красоту. В итоге она решила отравиться и заранее назначила день и час своей смерти, настроенная ничего не менять в своем решении.

Она объявила о своей смерти, словно пророчица, сказав, что расстанется с жизнью в такой-то день и такой-то час Понятно, однако, что никто не хотел верить словам этой новоявленной Кассандры.

В то время у нее был любовник – умный, великодушный и статный малый, которого звали д'Анфревиль. Маркиза объявила ему, как и другим, о своей смерти, предсказав, как мы уже говорили, день и час, когда это произойдет.

За два дня до указанного момента она подарила д'Анфревилю алмаз, стоивший сто луидоров, и одновременно поручила ему отвезти в Руан, некой особе, чье имя он должен был хранить в тайне, горсть алмазов на сумму более пятидесяти тысяч экю.

Когда д'Анфревиль, исполнив это поручение, вернулся к маркизе, он уже не застал ее в живых: она умерла в назначенный день и час.

Осмотр тела покойной не оставил никаких сомнений в причине ее смерти: маркиза отравилась, и ее предсмертные боли оказались настолько чудовищными, что ступни ее были вывернуты задом наперед.

Сохранился очаровательный портрет маркизы, написанный Ван Лоо и гравированный Шеро-младшим; художник изобразил ее держащей на пальце канарейку, которую она учит говорить.

Что же касается г-на де При, то он всегда делал вид, будто не знает о связи своей жены с герцогом Бурбонским, связи, от которой, впрочем, сам он не получил никакой пользы. Когда маркиза была отправлена в ссылку одновременно с принцем, он то и дело останавливал своих друзей, чтобы сказать им:

– Госпожа де При оказалась вовлечена в опалу герцога Бурбонского! Вы что-нибудь в этом понимаете? Что общего, черт побери, между моей женой и герцогом Бурбонским, я вас спрашиваю?

Тем не менее, каким бы полным ни было его неведение или какой бы бесстыдной ни была его наглость, несчастный маркиз был вынужден однажды понять, хотя и вопреки собственной воле, что его супружеская честь чем-то чрезвычайно задета. Находясь в спальне короля и опираясь на стол, к которому он стоял спиной, маркиз откинул голову настолько близко к свече, что его парик загорелся; к счастью, он стоял перед зеркалом и одним из первых заметил, что произошло. Он поспешно сорвал с себя парик, а затем, ногами сбив с него огонь, тотчас снова надел его на голову. Но, каким бы коротким ни был этот пожар, по комнате распространился очень сильный запах. Ровно в эту минуту туда вошел король.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Да тут скверно пахнет! Какая мерзкая вонь, господа, словно от паленых рогов.

Услышав подобное замечание, присутствующие, при всей своей внешней серьезности, не удержались от смеха: они принялись хохотать, а несчастный маркиз смог укрыться от этого обескураживающего веселья, лишь бросившись бежать со всех ног.

III

Флёри становится государственным министром. – Всеобщий мир в Европе. – Череда смертей. – Герцог Вандомский, великий приор. – Вольтер и г-н де Роган-Шабо. – Доктор Изе.

Кардинал Мазарини, умирая, дал Людовику XIV совет не иметь более первого министра; г-н де Флёри, вероятно, придерживался мнения Мазарини, ибо, хотя после небольшого государственного переворота, о котором мы только рассказали, ему было очень легко занять эту должность, принадлежавшую прежде герцогу Бурбонскому, он удовольствовался правом заседать в королевском совете и званием государственного министра.

В то самое время, когда все ясно осознали приход г-на де Флёри к власти, для Франции, да и для всей Европы начинается период мира, похожего скорее на оцепенение, чем на покой; и тогда историки начинают отмечать ряд малозначительных событий, которые, по всей видимости, нарушают жизнь народов.

Это землетрясение в Палермо, пожар в лесу Фонтенбло, северное сияние в Париже, моровая язва в Константинополе и череда смертей.

Герцогиня Орлеанская, урожденная принцесса Баден-Баденская, умирает после родов на двадцать первом году жизни.

София Доротея, единственная дочь Георга Вильгельма, герцога Брауншвейг-Целльского, королева Великобритании, умирает в Альденском замке.

Герцог Пармский, Франческо Фарнезе, умирает бездетным в возрасте сорока девяти лет; ему наследует его родной брат.

Луи Арман Бурбонский, принц де Конти, о котором мы не раз говорили, умирает в возрасте тридцати одного года.

Наконец, герцог Вандомский, великий приор Франции, умирает в возрасте семидесяти одного года.

Скажем несколько слов об этом человеке, в лице которого пресекся род Сезара де Вандома, внебрачного сына Генриха IV и Габриель д'Эстре, герцогини де Бофор.

Великий приор был братом того прославленного герцога Вандомского, который с такой легкостью являл свое лицо врагам и свой зад – друзьям. Боевое крещение он прошел в сражениях с турками в Кандии под начальством своего дяди – того героя времен регентства Анны Австрийской, того короля Рынка времен Фронды, который бежал из Венсена, чтобы предпринять бесполезную экспедицию в Джиджелли и умереть столь таинственным образом в Кандии.

Великому приору было всего лишь семнадцать лет, когда он вернулся из этого крестового похода; затем он отличился в ходе вторжения в Голландию, был ранен в сражении при Марсалье и произведен в генерал-лейтенанты в 1693 году; он служил вместе со своим братом, иногда под его командованием, но только до 1705 года, будучи столь же храбрым, как он, но менее ленивым, чем он, и, возможно, более распутным.

И в самом деле, по милости одной дамы он не участвовал в сражении при Кассано и вследствие этого проступка впал в немилость к королю; тогда он уехал в Рим и несколько лет провел в путешествиях. Король, негодуя на его беззаботное поведение, пригрозил лишить его бенефициев. Однако приор тотчас же отказался от них сам, сохранив за собой только пенсион. Захваченный в плен имперцами во время проезда через Гризон, он вернулся во Францию лишь в 1712 году, то есть в тот самый год, когда его брат умер от несварения желудка, находясь в Винаросе, в Испании.

После этой кончины великий приор оказался последним в роду Вандомов, который его брат, прославленный воин, никоим образом не позаботился продолжить; что же касается самого великого приора, то он еще в юности вступил в Мальтийский орден и, следовательно, не мог иметь детей.

В 1715 году он был назначен главнокомандующим войсками своего ордена, с тем чтобы оборонять Мальту, осадить которую угрожали турки. Однако великий приор напрасно проделал путь на Мальту, ибо она так и не была осаждена; так что г-н де Вандом возвратился во Францию, дабы спокойно завершить ту превосходную жизнь, какую он вел в своем восхитительном уединении в Тампле.

Там великий приор жил среди литераторов, составив из них обычную свою компанию. Шольё и Ла Фар ежедневно были его сотрапезниками; Вольтер шутливо называл его светлейшим сочинителем песен, и как раз во время одного из таких вечерних приемов у него вырвалась прелестная острота:

– Так кто мы тут все, принцы или поэты?

Великий приор умер среди этих тамплиеров, как он обычно называл своих друзей, 24 января 1727 года.

Поскольку мы упомянули сейчас имя Вольтера, скажем, по какой причине он покинул Францию и отправился путешествовать по Англии.

Вольтер, следует сказать, состоял в дружеских отношениях не только с великим приором, но и с принцем де Конти, герцогом де Сюлли и многими другими.

Обедая однажды у герцога де Сюлли, он вступил в ссору с г-ном де Роган-Шабо, что вынудило его покинуть Францию.

В ходе разговора г-н де Роган высказал какое-то суждение, которое Вольтер, с привычной ему вольностью, тотчас оспорил; удивленный тем, что ему возражает человек, которого он вовсе не знал и который явно не принадлежал к его кругу, г-н де Роган презрительным тоном спросил, кто этот молодой человек, позволяющий себе говорить столь громко.

– Этот молодой человек, – ответил ему поэт, – первый в роду, тогда как вы – последний.

Тогда тем дело и кончилось.

Однако неделю спустя, когда Вольтер снова обедал у герцога, ему доложили, что какой-то человек ждет его у дверей, чтобы поговорить с ним о весьма важном деле. Вольтер спустился вниз.

У дверей он увидел карету с открытой дверцей и опущенной подножкой. Но едва он собрался сесть в карету, как находившийся в ней человек внезапно схватил его за ворот, не давая ему возможности защищаться, в то время как другой принялся бить его палкой.

Между тем г-н де Роган-Шабо, стоявший в нескольких шагах от кареты, кричал своим слугам:

– Не забывайте, что это Вольтер! Не бейте его по голове, из нее еще может выйти что-нибудь дельное!

Это издевательство продолжалось до тех пор, пока г-н де Роган не произнес:

– Довольно!

Вольтер, вне себя от ярости, вернулся к г-ну Сюлли и стал просить его помочь ему отомстить за оскорбление, касавшееся и самого герцога, поскольку Вольтер был его гостем в то время, как он был позван вниз. Однако г-н де Сюлли отказался исполнить просьбу поэта.

Вольтер отомстил ему за это тем, что вычеркнул из "Генриады" имя его предка.

Принц де Конти, узнав об этом происшествии, случившемся в 1725 году, промолвил:

– Вот палочные удары, которые нанесены были скверно, а приняты хорошо!

Однако Вольтер решил отомстить за себя. Он на три месяца затворился в своем кабинете и течение этих трех месяцев учился одновременно фехтованию и английскому языку: фехтованию – для того, чтобы драться на дуэли с г-ном де Роганом, а английскому языку – чтобы жить в Англии, когда поединок состоится.

По прошествии этих трех месяцев поэт послал шевалье де Роган-Шабо вызов на дуэль, составленный в выражениях, которые не позволяли тому ответить отказом.

Согласие на поединок было дано, и секунданты уже назначили день, когда он должен был состояться; однако в это время родственники шевалье де Рогана стали ходатайствовать перед герцогом Бурбонским, требуя подвергнуть Вольтера тюремному заключению. Вначале герцог отказал им в этой просьбе, но просители возобновили свои попытки, показав принцу четверостишие Вольтера, в котором тот нападал на герцога и признавался в любви к г-же де При.

Вольтер был арестован и во второй раз отправлен в Бастилию, где ему пришлось пробыть полгода.

В тот день, когда его отпустили на свободу, он получил приказ покинуть Францию.

И потому Вольтер находился в это время в Англии, так что театр явно пребывал в таком же сонном состоянии, как и политика, и в нем точно так же недоставало событий.

Поэтому парижское общество заинтересовалось двумя достаточно необычными происшествиями, одно из которых незадолго до этого случилось в Париже, а другое – в Виллер-Котре.

Начнем с Парижа: по месту и почет.

Доктор Изе, профессор медицинского факультета, получил записку с приглашением явиться к шести часам вечера на улицу По-де-Фер, расположенную возле Люксембургского дворца.

Посреди этой улицы доктор увидел человека, жестом давшего ему знать, что это он ожидает его. Доктор тотчас вышел из портшеза и последовал за незнакомцем, который провел его шагов на десять от того места, где остановился портшез, и постучал в какую-то дверь.

Дверь отворилась; незнакомец сделал доктору знак войти первым. Доктор повиновался. Но стоило ему переступить порог, как дверь за ним закрылась. Доктор поискал глазами своего провожатого, однако тот остался на улице.

Необычность приема несколько удивила Изе. Однако в эту минуту показался привратник, сказавший ему:

– Входите, сударь, вас ожидают на втором этаже.

Поднявшись на второй этаж, доктор увидел перед собой дверь; он отворил ее и вошел в прихожую, сплошь обитую белой тканью. Не успел он прийти в себя от удивления, которое вызвали у него эти необычные обои, изготовленные из тончайшей шерсти, как вдруг какой-то лакей, с головы до ног одетый в белое, с напудренными добела локонами и белым кошельком для волос, подошел к нему, держа в руке две салфетки, и попросил разрешения обтереть ему башмаки.

Изе ответил, что это совершенно ненужная предосторожность, поскольку он только что вышел из экипажа и не имел времени запачкать себе ноги; однако слуга не принял во внимание подобной отговорки и, заявив, что в доме чересчур чисто, чтобы пренебрегать такой предосторожностью, встал на одно колено перед доктором и обтер ему башмаки. Когда это было проделано, лакей распахнул другую дверь и впустил доктора во вторую комнату, точно так же обтянутую белой тканью. Там его ожидал другой лакей, одетый и напудренный так же, как первый. Он принял его из рук своего сотоварища и повел в третью комнату, такую же белую, как и две первые, и где, как и в них, все было белым: стенные ковры, кровати, кресла, стулья, канапе, столы и пол; возле камина, на кушетке, возлежала какая-то крупная белая фигура в белом ночном колпаке, в белом домашнем халате и с закрытым белой маской лицом.

Увидев врача, человек в белом сделал лакею знак удалиться.

Лакей повиновался.

– Доктор, – произнес человек в белом, обращаясь к Изе, – предупреждаю вас, что в меня вселился дьявол.

Сказав это, он замолчал.

Изе тотчас стал расспрашивать его, чтобы узнать, каким образом дьявол мог в него вселиться, но на все вопросы доктора незнакомец ничего не отвечал и, как если бы он был глухой, занимался тем, что, не обращая никакого внимания на доктора, то надевал, то снимал одну за другой шесть пар белых перчаток, лежавших рядом с ним на столе.

Странность обстановки начала воздействовать на нервную систему доктора; ему стало ясно, что он оказался заперт в одной комнате с сумасшедшим, и оставалось только догадываться о том, что может произойти дальше. Так что доктором начал овладевать страх, и этот страх стал еще сильнее, когда, оглядевшись вокруг, Изе увидел, что повсюду в комнате развешаны ружья и пистолеты, которые, хотя по цвету они и не отличались от всего остального, были, тем не менее, вполне реальным огнестрельным оружием.

Впечатление, произведенное на доктора этим наблюдением, было настолько сильным, что он вынужден был сесть на стул, чтобы не упасть.

Наконец, превозмогая страх, он произнес, обращаясь к белой фигуре:

– Я жду ваших распоряжений и прошу вас дать мне их как можно скорее, поскольку все мое время расписано по часам.

– Какое значение имеет ваше время, – ответил человек в белом, – коль скоро вам хорошо заплатят!

Ответить на это было нечего. Так что доктор ничего и не ответил и стал ждать, когда незнакомец изъявит свою волю.

Еще четверть часа прошло в таком же молчании.

Затем призрак дернул за белый шнурок: зазвонил колокольчик, и в комнату вошли два лакея, одетые в белое.

– Подайте бинты, – сказал человек в белом, обращаясь к лакеям.

– Так речь идет о кровопускании? – спросил доктор.

– Да, вы выпустите у меня пять фунтов крови.

Удивление Изе усилилось.

– И кто же предписал вам подобное кровопускание? – спросил он у призрака.

– Я сам. Ну же, исполняйте.

Рядом находились два лакея, так что сопротивляться не приходилось. Изе вынул из кармана футляр с хирургическими инструментами и приготовился исполнить странную прихоть больного. Однако, поскольку руки у него сильно тряслись, он решил пустить кровь из ноги, а не из руки, ибо отворять кровь из ноги легче.

Лакеи принесли все необходимое для этой процедуры. Белый призрак снял с себя пару чулок из тончайшего белого льна, потом другую пару, потом третью – и так вплоть до шестой.

Когда был снят последний чулок, взору врача явилась прелестнейшая ступня, и, глядя на нее, он начал понимать, что имеет дело с женщиной.

Он хотел сделать еще какое-то замечание, но белый призрак вытянул ногу и произнес:

– Пускайте кровь!

Нога была такой же тонкой, изящной и аристократической, как и ступня.

Изе отворил кровь; однако на втором тазике пациенту стало плохо.

Изе хотел воспользоваться этим обстоятельством, чтобы сорвать с пациента маску, тем самым дав ему возможность свободнее дышать, но этому воспротивились лакеи.

Больного положили на пол, и, пока он находился в обмороке, доктор перевязал ему ногу.

Через несколько минут человек в белом пришел в чувство и приказал согреть ему постель, что и было тотчас исполнено.

Больной лег в постель.

Слуги удалились.

Изе подошел к камину, чтобы вытереть ланцет, и был целиком поглощен этим занятием, как вдруг, взглянув в зеркало, увидел, что человек в белом поднялся с постели и, прыгая на одной ноге, в два или три прыжка очутился возле него.

На этот раз доктор и в самом деле решил, что имеет дело с дьяволом, и хотел было обратиться в бегство; однако призрак вовсе не намеревался преследовать его: он взял со стола пять экю, отдал их врачу и поинтересовался, доволен ли тот такой платой.

Изе, жаждавший поскорее уйти, ответил, что он вполне доволен.

– Ну что ж, тогда ступайте прочь! – произнес человек в белом.

Доктор, только этого и желавший, опрометью выбежал из спальни.

В комнате, смежной со спальней, он обнаружил лакеев, которые со свечами в руках стали освещать ему путь, все время оборачиваясь назад и смеясь.

Изе вышел из терпения и, испытывая перед лакеями куда меньший страх, чем перед призраками, поинтересовался у своих провожатых, что означает вся эта шутка.

– У вас есть повод жаловаться, сударь? – спросили лакеи.

– Но… – выдавил из себя доктор.

– Вам хорошо заплатили?

– Да.

– Вам причинили какой-нибудь вред?

– Нет.

– Ну тогда идите за нами и не говорите ничего, ибо говорить тут не о чем.

И лакеи проводили доктора до самого портшеза, дабы он не мог сказать, что к нему хоть в чем-то было проявлено недостаточное внимание.

Изе был крайне недоволен этим вечером. Он вернулся к себе домой, решив никому ничего не рассказывать о том, что с ним произошло. Однако на другой день к нему пришли спросить, как он чувствует себя после кровопускания, сделанного им накануне. И тогда доктор стал рассказывать всем о своем приключении, которое в итоге стало известно повсюду, возбудив много предположений и наделав много шума.

Вторая история имела более трагический конец, и в ее развязку, словно бог из машины в античном театре, был вынужден вмешаться король.

Дворянин, ехавший вместе со своим слугой по лесу Виллер-Котре, внезапно был остановлен на повороте дороги каким-то молодым человеком, который, держа в каждой руке по пистолету, пригрозил пустить ему пулю в лоб, если он тотчас не отдаст все имеющиеся при нем деньги и драгоценности. Дворянин отдал ему свой кошелек, в котором лежало пятьдесят луидоров, золотые часы с цепочкой, тоже золотой, и золотую печатку.

Дворянин полагал, что этим он и отделался, однако грабитель, заставив его и слугу спешиться, отнял еще и двух его лошадей и тем самым поставил его перед выбором: продолжать путь или вернуться в город, откуда он выехал часа за полтора до этого.

Дворянин и его слуга стали советоваться между собой, и тут хозяин вспомнил, что где-то рядом живет в небольшом замке один из его друзей. Этот друг был храбрый офицер, вместе с которым он служил в одном полку в последние годы царствования Людовика XIV.

Он сориентировался и, в самом деле, пройдя четверть льё, увидел дом, который искал.

Его ожидал там искренний и сердечный прием. Дворянин тотчас рассказал владельцу замка о своем приключении, и, как он и надеялся, его бывший товарищ по оружию предложил ему деньги и верховую лошадь, но прежде всего ужин.

В тот момент, когда два старых друга садились за стол, в обеденный зал вошел молодой человек.

Гость едва не вскрикнул от удивления: вошедший молодой человек был тем, кто его ограбил.

Однако он удивился еще больше, когда его друг представил ему этого молодого человека как своего сына.

Молодой человек, казалось, не узнал в госте ограбленного им путешественника, учтиво поклонился ему и без всякого смущения принялся за ужин.

Сразу по окончании ужина гость попросил позволения удалиться в предоставленную ему комнату. Владелец замка отвел туда своего друга, которого сопровождал его лакей, заявивший, что ему нужно помочь хозяину раздеться.

Но, едва они остались наедине, лакей сказал своему хозяину:

– Ах, сударь, мы с вами попали в разбойничий притон: сын владельца дома – это тот человек, что нас ограбил, а наши лошади стоят в ихней конюшне, я их признал!

Однако в приеме, оказанном ему сельским помещиком, ощущалась сердечность, которую нельзя было изобразить, а в голосе его слышалась прямота, которая не могла быть притворной. Гость все это осознавал. И потому, ни минуты не колеблясь, он направился прямо в спальню своего друга, который уже лежал в постели и спал. Разбудив его, он сказал ему, что человек, ограбивший их за четыре часа до этого, был не кто иной, как его сын, что он долго не решался сообщить другу эту страшную новость, но в конце концов, разобравшись в своей душе и совести, счел своей обязанностью поведать ему тайну, которая рано или поздно будет самым грубым образом открыта ему властями.