Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц)

совет по делам военно-морского флота, руководимый маршалом д’Эстре;

государственный совет, руководимый герцогом д’Антеном;

совет по делам веры, руководимый кардиналом де Ноайлем.

После того как эти советы были созданы, он занялся выполнением сделанных им обещаний, что крайне редко случается с теми, кто приходит к власти.

Парламент получил право ремонстраций, отнятое у него в царствование Людовика XIV.

Господин де Мем, первый президент Парламента, вовремя сумевший переметнуться от герцога Менского к герцогу Орлеанскому, получил должность главного смотрителя мостов и дорог королевства, которая была создана исключительно для него и которой было суждено умереть вместе с ним.

Жоли де Флёри и д’Агессо вошли в совет по делам веры.

Маркиз де Рюффе, генерал-лейтенант королевской армии, был назначен помощником гувернера его величества.

Маркиз д’Асфельд был назначен членом совета по военным делам и генеральным контролером фортификаций.

Маркиз де Симьян был назначен главным королевским наместником в Провансе.

Аббат де Флёри, автор «Церковной истории», был назначен исповедником короля.

Эта последнее назначение, хотя оно и являлось синекурой, ибо августейшему кающемуся едва исполнилось пять лет, было, тем не менее, весьма показательным, ибо со времен Генриха IV место королевского исповедника постоянно занимали иезуиты.

Отец Ле Телье, видя себя оставшимся без должности и не зная, какими впредь будут его обязанности, спросил об этом у регента.

– Это меня не касается, – ответил принц, – поинтересуйтесь у вашего начальства.

Что же касается приказа, данного Людовиком XIV на ложе смерти, отвезти юного короля в Венсен, где воздух был здоровее, то регент, вместо того чтобы увидеть в этом помеху, усмотрел в этом облегчение для себя, так как Венсен расположен к Парижу ближе, чем Версаль, а Париж был средоточием дел герцога и, главное, его удовольствий.

Тем не менее, поскольку придворные врачи, действуя, несомненно, из соображений личного удобства, заявили, что воздух Версаля не хуже любого другого, регент собрал парижских врачей, и те, вероятно по тем же соображениям личного удобства, высказались за Венсен.

Вследствие этого юный король был доставлен в донжон Венсенского замка 9 сентября, то есть в тот самый день, когда гроб с телом мертвого короля был доставлен в Сен-Дени.

Иностранные дворы возместили Людовику XIV ущерб за оскорбления, нанесенные его мертвому телу парижской чернью.

В Вене император надел траур, словно по отцу, и там были запрещены все развлечения во время карнавала, хотя он начался лишь четыре месяца спустя.

В Константинополе было совершено торжественное богослужение, и граф дез Адлер, французский посол при Оттоманской Порте, испросил аудиенцию у султана, чтобы официально уведомить его о кончине Людовика XIV.

Султан тотчас принял его, и визирь сказал ему:

– Вы потеряли великого государя, а мы великого друга и доброго союзника: его высочество и я оплакиваем его смерть.

В то время как за границей покойному Людовику XIV оказывали эти высшие почести, д’Аржансон явился сказать регенту, что покойного короля называют банкротом.

– Ну и какое средство против этого вы видите? – спросил регент.

– Необходимо арестовать тех, кто распускает подобные злые толки, – ответил начальник полиции.

– Вы ничего в этом не смыслите, – промолвил принц. – Нужно заплатить по долгам покойника, и тогда все эти люди замолчат.

III

Регент и его семья. – Герцогиня Беррийская. – Мадемуазель де Шартр. – Мадемуазель де Валуа. – Луи Орлеанский, герцог Шартрский. – Юные принцессы.

В двух предыдущих главах мы набросали портреты главных действующих лиц, послуживших переходной ступенью между двумя совершенно различными эпохами, которые именуют веком Людовика XIV и Регентством. Мы сказали о том, что представляли собой герцог Менский, герцогиня Менская и граф Тулузский, слегка наметили силуэт Филиппа II Орлеанского, коротко сказали о второй мадемуазель де Блуа, его жене, но никоим образом не говорили об остальных членах его семьи, то есть о вдовствующей герцогине Орлеанской, второй супруге Месье и матери регента; о герцогине Беррийской, старшей дочери регента, о мадемуазель Луизе Аделаиде Шартрской, о Луи Орлеанском и о мадемуазель Шарлотте Аглае де Валуа, сыгравших важную роль в жизни своего отца.

Три другие дочери, из которых одна вышла замуж за принца Астурийского, вторая была помолвлена с инфантом доном Карлосом, а третья стала женой принца де Конти, не имели ни политического веса, ни скандальной известности, так что если мы и будем заниматься ими, то лишь следуя нуждам нашего повествования.

Поскольку политическая поляна очищена двумя указами Парламента, г-жа де Ментенон удалилась в Сен-Сир, герцог Менский укрылся в Со, а граф Тулузский – в Рамбуйе, отец Ле Телье сослан в Ла-Флеш, покойный король погребен в Сен-Дени, а юный король водворен в Венсен, то Пале-Рояль, этот привал, который Регентство устроило на пути из Версаля в Тюильри, оказался обособлен, и нам позволено сменить глухие стены, возведенные кардиналом Ришелье, на прозрачные стеклянные перегородки.

Благодаря своему возрасту и масштабам своей личности первой идет вдовствующая герцогиня Орлеанская, которую сын так нежно любил, так терпеливо выслушивал и которой, как правило, он не повиновался.

Шарлотта Елизавета Баварская стала второй женой Месье, сменив очаровательную и кокетливую Генриетту Английскую, которая умерла в 1670 году, отравленная, по всей вероятности, шевалье де Лорреном и маркизом д’Эффиа.

Новая герцогиня Орлеанская родилась в Гейдельберге 7 июля 1652 года, на седьмом месяце беременности своей матери.

Позволим чистосердечной принцессе самой изобразить свой телесный портрет. Ее нравственный портрет мы позаимствуем у Сен-Симона, Дюкло и других авторов того времени. Вот что говорит она сама:

«Следует признаться, что я ужасающе некрасива, о чем, впрочем, мне ничего не стоит сказать. У меня неправильные черты лица, маленькие глаза, короткий и толстый нос, плоские и растянутые губы, отвислые щеки и крупное лицо – все это не делает мой облик привлекательным; при этом я малорослая, кургузая и толстая… Чтобы узнать, предвещают ли мои глаза ум, их следует рассматривать в микроскоп или через очки, иначе судить о них будет трудно, и, вероятно, на всем свете не найти рук грубее моих…

В детстве я всегда отдавала предпочтение шпагам и ружьям перед куклами и очень хотела быть мальчиком, что едва не стоило мне жизни. И в самом деле, услышав, что Мари Жермен сделалась мужчиной благодаря тому, что она постоянно прыгала, я, дабы подобное изменение произошло и со мной, стала совершать такие страшные прыжки, что лишь чудом не сломала себе шею».

При всем том принцесса Шарлотта взрослела и, взрослея, становилась ужасной дурнушкой, как она сама говорит о себе.

Однако она была принцессой, а это давало полную уверенность в том, что ей, при всем ее уродстве, удастся выйти замуж.

Впрочем, несмотря на свое уродство, она сумела вызвать подлинную любовную страсть. Этим странным влюбленным был Фридрих, маркграф Баден-Дурлахский. Он сделал все, что мог, чтобы заставить принцессу полюбить его, но странное дело: хотя он был молод и красив, ужасная дурнушка не была расположена к нему. Несчастному маркграфу понадобилось огромное время, чтобы утешиться после этой неудачи, и на принцессе Гольштейнской он женился лишь по принуждению, под нажимом своих родственников, да и то лишь когда у него пропала всякая надежда жениться на принцессе Пфальцской.

Но этим дело не кончилось. Ее задумали выдать замуж за Фридриха Казимира, герцога Курляндского. Он был влюблен в другую женщину, и эта другая женщина была принцесса Марианна, дочь герцога Ульриха Вюртембергского; однако родители герцога Курляндского обратили взор на принцессу Пфальцскую и, отказав сыну в согласии на желанный ему брак, потребовали, чтобы он посетил Гейдельберг, ибо питали надежду, что чары принцессы Шарлотты с успехом подействуют в ее пользу; но стоило ему бросить на нее взгляд, как он обратился в бегство и испросил разрешения отправиться в армию, предпочитая скорее погибнуть, чем жениться на подобном чудовище.

Принц Казимир все еще спасался бегством, а принцесса Пфальцская все еще смеялась, вспоминая впечатление, которое она произвела на своего жениха, как вдруг прибыли посланцы короля Людовика XIV, предложив ей вступить в брак с герцогом Филиппом I Орлеанским.

Объяснить, какая причина подвигла великого короля к заключению этого брачного союза, легко. Благодаря своему собственному браку с дочерью Филиппа IV он ступил ногой в Испанию; благодаря браку Генриетты Английской и Месье он ступил ногой в Англию; благодаря брачному союзу Месье с дочерью предпоследнего курфюрста из Пфальцской ветви Циммернов он ступал ногой в Германию.

Для принцессы Шарлотты этот брак был событием огорчительным: ей предстояло занять место принцессы, умершей насильственной смертью; она выходила замуж за принца, обладавшего странными наклонностями, которые были общеизвестны; наконец, она должна была появиться при королевском дворе, где, по ее словам, лицемерие считалось умом, а чистосердечие – глуповатостью.

И потому она чинила этому брачному союзу все возможные препятствия, однако здесь были замешаны государственные интересы, и ей пришлось подчиниться.

По прибытии в Сен-Жермен ей почудилось, что она свалилась туда с луны. На брата короля она произвела то впечатление, какое производила обычно, то есть показалась ему уродливой. Увидев ее, он обратился в бегство, как это прежде сделал герцог Курляндский.

Король Людовик XIV, поскольку не он взял ее в жены, был с ней, напротив, чрезвычайно мил. Он наведался к ней, сопроводил ее к королеве, сказав при этом: «Не беспокойтесь, сударыня, ибо она будет страшиться вас больше, чем вы будете страшиться ее», а во время всех торжественных приемов садился возле нее, указывая ей, когда она должна вставать и когда садиться.

У герцога Орлеанского не было сына от первой жены, и Людовик XIV пожелал, чтобы у брата появился сын от его второй жены, так что герцогу пришлось приняться за дело.

В 1674 году, после трех лет брака, вызывавшего у Месье чувство отвращения, родился Филипп Орлеанский, а в 1676 году родилась Елизавета Шарлотта Орлеанская.

Тотчас же после исполнения своего долга Месье попросил у жены позволения спать отдельно от нее, на что принцесса, имевшая крайне малую склонность к брачным отношениям, охотно согласилась.

При всем том она пробудила необычайно восторженное чувство дружбы у княгини Монако, Екатерины Шарлотты де Грамон. Нетрудно понять, как герцогиня Орлеанская, с ее немецкой строгостью в вопросах нравственности, воспринимала первые знаки этой привязанности, столь мало соответствовавшей ее холодности. Несчастная княгиня Монако была безутешна и, пребывая в отчаянии, говорила принцессе:

– Бог ты мой, да из чего вы сделаны, сударыня, что вас не трогает ни любовь мужчин, ни любовь женщин?

Без слов ясно, что славная принцесса питала ненависть к г-же де Ментенон, всячески отдалявшей от нее дофину. Увидев, что дофина неприветлива с ней, герцогиня Орлеанская направилась прямо к г-же де Ментенон.

– Сударыня, – сказала она ей, – госпожа дофина оказывает мне плохой прием; это терпимо, если она будет соблюдать по отношению ко мне приличия, и ссориться с ней я не намерена; но если она станет чересчур груба, я спрошу у короля, угодно ли ему такое поведение.

Эта угроза привела к тому, что г-жа де Ментенон и дофина если и не искренне, то хотя бы внешне изменили отношение к принцессе.

Госпожа де Фьенн, супруга ординарного шталмейстера герцогини Орлеанской, отличалась необычайным остроумием, однако она была насмешлива и ее злой язычок не щадил никого – даже короля, даже герцога Орлеанского, а тем более герцогиню Орлеанскую; но однажды принцесса взяла ее за руку и, отведя в сторону, сказала ей:

– Сударыня, вы чрезвычайно остроумны и очень милы, однако у вас есть какая-то особая манера изъясняться, с которой король и его королевское высочество смирились, ибо они к ней привыкли; но я прибыла из Германии, у меня к такому привычки нет, а поскольку, вероятно, ее у меня так и не будет и меня страшно сердит, когда надо мной смеются, я хочу дать вам небольшой совет: если вы не будете меня задевать, у нас сложатся добрые отношения, но если вы будете обращаться со мной так же, как с другими, я не скажу вам ни слова, но зато пожалуюсь вашему мужу, и если он вас не исправит, то я прогоню его с должности!

Госпожа де Фьенн прекрасно поняла, насколько опасно было подшучивать над подобной женщиной и прикусила свой язычок; благодаря этому она пребывала в прекрасных отношениях с принцессой, к великому удивлению двора и самого короля, задававшегося вопросом, почему г-жа де Фьенн, с язвительностью говорившая обо всех, даже о нем, способна хранить столь полное молчание в отношении принцессы Пфальцской. Это удивляло его настолько, что как-то раз он осведомился о причине такого молчания у своей невестки, и та вполне простодушно раскрыла ему тайну.

Принцесса проводила жизнь, сочиняя письма, в которых она рассказывала о самых тайных государственных делах всем друзьям, какие у нее были на свете, а прежде всего тем, что обитали по другую сторону Рейна.^[1]

Понятно, что для принцессы Пфальцской с ее строгим характером герцогиня Беррийская должна была быть тем же, чем Юлия была для Августа, то есть ее незаживающей раной.

Герцогиня Беррийская была старшей дочерью герцога Орлеанского; в возрасте семи лет ее поразила болезнь, которую все врачи сочли смертельной, вследствие чего они оставили ее на произвол судьбы. И тогда герцог Орлеанский приказал перенести в его покои колыбель бедной малышки, заботился о ней на свой лад и вылечил ее. И потому Мария Луиза Орлеанская была любимой дочерью своего отца; как говорят некоторые историки, даже чересчур любимой.

Эти слухи, на которые мы только что намекнули, особенно широко распространились в то время, когда речь зашла о браке мадемуазель Орлеанской с герцогом Беррийским; однако они нисколько не повлияли на Людовика XIV, и брачный союз был заключен. Тотчас же после этого герцог Орлеанский снискал дружбу своего зятя, позволившего ему вести себя с принцессой столь же свободно, как в ту пору, когда она жила в Пале-Рояле. Они часто ужинали вместе, и прислуживала им одна лишь мадемуазель де Вьенн, наперсница герцогини, бесстыдная развратница, годная на все что угодно и способная выполнить любое поручение.

Стоило герцогине Беррийской выйти замуж, как она вступила в любовную связь с Ла Э, королевским пажом, ставшим шталмейстером ее мужа. По словам Сен-Симона, это был высокий худой человек с нескладной фигурой, костистым лицом, глупой и хлыщеватой внешностью, наделенный небольшим умом, но добряк. Она предложила ему бежать вместе с ней и добраться до Голландии, однако это предложение испугало Ла Э, и он обо всем рассказал герцогу Орлеанскому.

Понадобилось все влияние отца на дочь, чтобы ей стало понятно, что есть определенное отличие в положении принцессы крови во Франции и любовницы захудалого дворянина в Голландии.

В конце концов герцогиня Беррийская уступила уговорам, и эта мимолетная прихоть была забыта.

Герцогиня Беррийская была прекрасно сложена, пока излишества не испортили ее фигуру, и красива, пока кожа ее не покрылась красными пятнами; однако ей недоставало изящества и взгляд ее был бесстыден. Подобно своему отцу и своей матери, она обладала удивительным даром речи, способностью высказать все что угодно, и, когда ей было угодно высказаться, говорила с ясностью, определенностью и точностью, используя необычные обороты и выбирая выражения, которые неизменно поражали всех. С одной стороны боязливая, но лишь в отношении пустяков, а с другой стороны пугающе смелая и безумно надменная, она, по словам Сен-Симона, была образчиком всех пороков, за исключением скупости, образчиком тем более опасным, что невозможно было обладать большей ловкостью и большим умом.

Сестра герцогини Беррийской, вторая дочь герцога Орлеанского, мадемуазель Луиза Аделаида Шартрская, имела прекрасное телосложение и была самой красивой из сестер. У нее были красивые глаза, превосходный цвет лица, изумительная кожа, отличная фигура, изящные руки и похожие на жемчужное ожерелье зубы, не менее красивые десны и свежие щеки, в которых белизна и румянец соединялись самым естественным образом, без всяких ухищрений с ее стороны. Она отлично танцевала, еще лучше пела, обладала прекрасным голосом и читала ноты с листа: однако в разговоре она немного заикалась.

К тому же у нее были совершенно мужские вкусы: она любила шпаги, ружья, пистолеты, собак и лошадей, обращалась с порохом, как канонир, сама устраивала фейерверки, не боялась ничего на свете, пренебрежительно относилась к нарядам, украшениям и цветам – короче говоря, терпеть не могла все то, что обычно нравится женщинам.

Она служила помощником своему отцу в его занятиях химией, механикой и хирургией.

Ее сестра, мадемуазель де Валуа, была не столь красива, как она; тем не менее в ней чувствовалось то, что женщины называют жизнью; у нее были красивые золотистые волосы, белоснежные зубы, приятные на вид глаза, хороший цвет лица и прекрасная кожа, однако все это портили большой нос и выступающий клык, который, казалось, выскакивал из ее рта каждый раз, когда она смеялась. У нее была коренастая фигура и утопленная в плечи голова, а походкой она напоминала старуху, хотя ей было от силы пятнадцать лет. Госпожа Орлеанская имела привычку говорить:

– Я была бы самой ленивой особой на свете, не будь у меня моей дочери Шарлотты Аглаи, которая еще ленивее, чем я.

Излечить принцессу от этого недостатка был призван герцог де Ришелье.

Прочие дети герцога Орлеанского были еще слишком малы, чтобы обладать хоть какой-нибудь значимостью.

Луи Орлеанскому, герцогу Шартрскому, родившемуся 2 сентября 1705 года, было всего тринадцать лет, и он обещал быть принцем бесстрастным, набожным и безликим, как если бы три его сестры забрали себе всю кровь Орлеанов и Мортемаров.

Четвертая дочь регента, Луиза Елизавета, мадемуазель де Монпансье, которой предстояло выйти замуж за принца Астурийского, родилась 11 декабря 1709 года, а пятая, мадемуазель де Божоле, – 18 декабря 1714 года.

Что же касается младшей дочери герцога Орлеанского, то она еще не появилась на свет.

IV

Регентство, его министры и его советники. – Господин де Вильруа, воспитатель его величества. – Господин де Виллар. – Господин д’Юксель. – Господин д’Аркур. – Господин де Таллар. – Господин де Ноайль. – Господин де Торси. – Руйе де Кудре. – Аббат Дюбуа.

Сын воспитателя короля, и сам ставший королевским воспитателем, маршал де Вильруа был высоким, статным мужчиной с приятной внешностью, созданным, казалось, специально для того, чтобы руководить балом или быть судьей на рыцарской карусели, равно как и исполнять в Опере роли королей и героев. Сильный и крепкий, вытворявший со своим мощным телом все что угодно, причем без всякого вреда для себя, не считавшийся ни с бессонными ночами, ни с усталостью, проводивший в седле дни и ночи напролет, щедрый во всем, в любых обстоятельствах сохранявший благородство манер, азартный и умелый игрок, не придававший никакого значения ни проигрышу, ни выигрышу, обладавший речью и привычками вельможи, который долгое время формировался при дворе, он был безмерно кичлив, но столь же смирен и раболепен, когда ему казалось необходимым пресмыкаться перед королем или перед г-жой де Ментенон.

К тому же он был плохим, никудышным военачальником, неспособным руководить сражением. Фёкьер говорит о нем и о князе де Водемоне в связи с осадой Намюра:

«Казалось, что г-н де Вильруа и г-н де Водемон спорят между собой, кто из них больше наделает ошибок; однако в этом вопросе г-н де Вильруа взял верх над г-ном де Воде-моном. Бесстрастно наблюдая за блистательной обороной, которой командовал г-н де Буффлер, он в течение месяца не вынимал шпаги из ножен, в то время как ему нужно было сделать лишь один шаг, чтобы освободить крепость от осады».

Именно тогда, по словам г-жи де Куланж, Вильруа был поднят на смех в сатирических песенках; вот одна из них, едва ли не самая пикантная:

Когда в войне столетней победить

Карл Валуа надежду потерял,

Бог деву Жанну д’Арк избрал,

Чтоб Францию смогла освободить.

Но ты, король Луи, сбрось бремя с плеч:

Надежней, чем у Жанны, во сто крат

У Вильруа есть в ножнах меч —

По целомудрию он деве брат.

На протяжении всей последующей кампании он находил возможность оставаться совершенно незамеченным, хотя был главнокомандующим французской армией, действовавшей в Нидерландах.

Рисвикский мир вернул Вильруа покой, но, на его несчастье, война за Испанское наследство заставила его снова отправиться в поход; он вступил в Италию, имея целью заставить герцога Савойского и Катина напасть на принца Евгения в Кьяри; сражение было проиграно, а Катина ранен. Три месяца спустя Вильруа дал неприятелю возможность захватить Кремону, а вместе с ней и его самого.

Принц Евгений отпустил Вильруа на свободу, не взяв с него выкупа, ибо полагал, что, отослав его во Францию, причинит ей достаточно вреда. И в самом деле, Людовик XIV, упрямо продолжавший поддерживать того, кого он называл своим фаворитом, ибо все нападали на Вильруа, вернул ему командование армией в Италии. Следствием этой снисходительности стало поражение при Рамильи; двадцать тысяч солдат, убитых или взятых в плен, вся пушки и все знамена, брошенные на поле боя, двенадцать мощных крепостей в Брабанте и во Франции, оставленные нами и захваченные врагом, дали разгадку великодушию принца Евгения, которое никто не мог понять.

Узнав о разгроме при Рамильи, Людовик XIV, подобно Августу, потребовал обратно свои легионы у Вара.

Госпожа де Ментенон, поддерживавшая г-на де Вильруа, сказала королю:

– Государь, следует вознести Господу свои горести.

– Ах, сударыня, тридцать батальонов, оказавшихся в плену, это такое огромное жертвоприношение!

Тем не менее г-же де Ментенон удалось взять верх над гневом короля, и Людовик XIV лишь проникся еще большей нежностью к Вильруа; он встретил его у самого порога своей комнаты и, в то время как все ожидали услышать страшный взрыв негодования, сказал маршалу:

– Господин маршал, в нашем возрасте удачливы уже не бывают.

Король упрямился до самого конца и, умирая, назначил г-на де Вильруа воспитателем малолетнего Людовика XV.

Маршал де Виллар, шедший непосредственно после маршала де Вильруа, имел предком судейского секретаря из Кондрьё; его отец был самым статным и самым привлекательным человеком во Франции, чрезвычайно храбрым и чрезвычайно ловким в обращении с оружием, а поскольку в те времена дуэли устраивали весьма часто, он заслужил в них добрую славу, которую окончательно утвердила оказанная ему честь послужить секундантом герцогу Немурскому в его поединке с герцогом де Бофором. Слава г-на де Виллара после этой схватки стала тем больше, что сам он после гибели герцога Немурского уложил на месте своего противника. Известность, которую он приобрел после этой победы, способствовала тому, что принц де Конти ввел его в число своих приближенных. В итоге, когда кардинал Мазарини задумал выдать свою племянницу замуж за принца де Конти, он воспользовался Вилларом в качестве своего представителя, благодаря чему тот занял куда более высокое положение в свете, никогда не забываясь и оставаясь учтивым и скромным, в то время как его красивое лицо и прекрасная фигура обеспечивали ему доступ в покои дам. В те времена, когда вдова Скаррон была бедна, он оказывал ей помощь. Госпожа де Ментенон, никогда не забывавшая своих друзей, помнила о Вилларе и, укрепив его собственное положение при Людовике XIV, позаботилась и о положении его сына.

Маршал де Виллар, которым мы теперь занимаемся, в полную противоположность Вильруа получил в сражении при Денене возможность спасти Францию, которую Вильруа погубил при Рамильи. Ходили упорные толки, что эта достопамятная победа была одержана не благодаря его военному гению, а благодаря случаю. Однако Виллар ни в коем случае так не считал; у него было достаточно ума, чтобы посредством уверенности в себе заставить замолчать глупцов, в чем ему помогала легкость, богатство и плавность его речи, тем более досадные для людей вышестоящих, что делалось это всегда с умением сводить разговор к самому себе, превозносить себя и похваляться своей способностью все предвидеть и все обдумывать.

Он получил титул герцога после битвы при Гохштедте и был возведен в достоинство пэра после битвы при Мальплаке; это удивило всех, так как обе они закончились нашим поражением.

Это был высокий смуглый человек, хорошо сложенный, в старости сделавшийся тучным, но бремени лет никак иначе не ощущавший, с живым, открытым и немного безумным лицом, которому вполне соответствовали его жесты и его манера держать себя.

Он обладал непомерным честолюбием, не брезгуя никакими средствами в достижении своих целей; высоким мнением о себе, которое ему удалось передать королю; блистательной храбростью в сочетании с огромной энергичностью; несравненной дерзостью и наглостью, которая выдерживала все и не останавливалась ни перед чем; к этому добавлялись бахвальство и жадность, доходившие до крайних пределов и никогда не покидавшие его.

Впрочем, лавры победителя при Денене не оберегли г-на де Виллара от беды, достаточно распространенной во всякие времена, но как никогда часто случавшейся в ту эпоху. Маршальша, дабы оправдаться, перекладывала вину на некие привычки, которые маршал приобрел во время походной жизни. Она обвиняла его в распутстве самого низкого пошиба; и правду сказать, сама она выбирала себе кумиров получше. Она бегала за регентом, графом Тулузским и герцогом де Ришелье.

Маршал, как утверждали, посмеивался над обвинениями, которые выдвигала его жена, и весьма мало интересовался ее любовными приключениями; они оба были склонны прощать друг друга.

Маршал д’Юксель, носивший фамилию Бле, всей своей карьерой был обязан родству с Беренгеном, который состоял в должности шталмейстера королевы-матери и о котором мы пространно говорили в нашей истории Людовика XIV.

Беренгена и его жену очень любила мадемуазель Шуан, ставшая супругой Великого дофина, подобно тому как госпожа де Ментенона стала супругой короля; по их просьбе она согласилась принять его.

Если к дофину подбирались при посредстве мадемуазель Шуан, то к мадемуазель Шуан подбирались при посредстве ее собачки. Эта собачка была маленькой злобной тварью, чрезвычайно сварливой и вечно раздраженной, и задобрить ее удавалось только с помощью кроличьих голов – лакомства, ценимого ею превыше всего.

Господин д’Юксель, который в ту пору еще не был маршалом, но хотел им стать, начал подкупать дофина косвенным образом.

Два-три раза в неделю он самолично приносил в вышитом носовом платке кроличьи головы собачке мадемуазель Шуан, а в те дни, когда он не приносил их, он посылал с этим угощением своего ливрейного лакея.

Однако стоило дофину умереть, и г-н д’Юксель не только перестал появляться у мадемуазель Шуан, но еще и делал вид, что никогда не видел ни ее самое, ни ее собачку. Когда ему говорили о той или другой, он отвечал, что не понимает, о чем ему хотят сказать, и что ему никогда не доводилось знавать этих особ.

Это был высокий и толстый человек, крайне нескладный, двигавшийся всегда очень медленно, словно едва волоча ноги; с крупным лицом, сплошь покрытым красными прожилками, однако довольно приятным, хотя и казавшимся насупленным из-за толстых бровей, из-под которых смотрели два маленьких юрких глаза, не позволяя ничему ускользнуть от их взгляда. По первому впечатлению он казался грубым ярмарочным скототорговцем; при этом он был крайне сладострастен, любил изысканные застолья, сопровождаемые античным развратом, и делал все это совершенно бесстыдно, ничуть не скрывая; его постоянно окружали молодые офицеры, которых, по словам Сен-Симона, он превратил в домашнюю челядь; раболепный, изворотливый и льстивый с теми, кого ему следовало бояться или на кого ему можно было уповать, он нещадно помыкал всеми остальными.

Что же касается г-на де Таллара, то это был человек совсем иного склада. Лишь граф д’Аркур и он могли соперничать между собой в остроумии, тонкости, хитрости, ловкости, способности вести интриги, желании общаться с другими людьми, очаровывая их и командуя ими. Оба они обладали огромным прилежанием, необычайной последовательностью и легкостью в работе. Ни тот, ни другой не делали даже малейшего шага, не имея перед собой реальной и четкой цели. Они были схожи честолюбием и в равной мере желали добиться успеха, неважно какими средствами. Оба были добрыми, учтивыми, приветливыми и доступными в любое время; обоих боготворили их генералы, оба преуспели благодаря постоянной службе, будь то на полях сражений или в посольствах. Д’Аркур метил выше, ибо он чувствовал у себя за спиной поддержку со стороны г-жи де Ментенон; Таллар был более изворотливым, ибо при всех своих заслугах он делал карьеру, опираясь лишь на помощь своей матери, племянницы первого маршала де Вильруа, которая была хорошо принята в высшем свете и проталкивала туда своего сына с молодых его лет.

Что же касается внешности Таллара, то он был малого роста, взгляд имел завистливый, полный душевного огня и хитрости, но выражавший все эти качества так, что их нисколько нельзя было разглядеть; худой и болезненный на вид, он обладал большим и тонким умом, но, по словам Сен-Симона, никогда не имел покоя из-за своего честолюбия.

Возвращаясь к графу д’Аркуру, чтобы завершить его портрет, скажем, что это был яркий и разносторонний гений с очаровательным остроумием, но, как и Таллар, наделенный безграничным честолюбием, надменностью, презрением к другим, невыносимой жаждой власти, на словах чрезвычайно добродетельный, но в сущности не останавливавшийся ни перед чем, чтобы достичь своей цели. Впрочем, развращенный в меньшей степени, чем д’Юксель и даже Таллар, он изящно сочетал в своем внешнем виде облик воина и облик придворного. Тучный и малорослый, он обладал каким-то особенным уродством, которое вначале поражало; однако у него были необычайно живые глаза, пронзительный, надменный и вместе с тем добрый взгляд; физиономия его искрилась таким умом, что ее с трудом можно было счесть уродливой; кроме того, он очень сильно прихрамывал, поскольку вывихнул себе ногу, упав с крепостной стены Люксембурга в ров. Он нюхал табак ничуть не меньше маршала д’Юкселя, хотя это выглядело у него менее непристойно, но, заметив однажды отвращение, которое вызывал вид табака, рассыпавшегося по всей его одежде, у короля, внезапно отказался от этой привычки; отказу от нее приписывали апоплексические удары, случившиеся у него впоследствии и ставшие причиной столь страшной его смерти.