Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

Отчаяние отца, как нетрудно понять, было настолько сильным, что он тотчас лишился чувств, но вскоре, придя в себя и одновременно впав в гнев, соскочил с кровати и бросился в спальню сына, который уже спал или притворялся спящим.

На столике у его изголовья лежали кошелек, золотые часы и золотая печатка, а рядом с ними два пистолета, причастных к совершенному ограблению.

Видя, что отец обнаружил предметы, только что перечисленные нами, сын догадался, что его преступление открыто, и хотел бежать, но в ту минуту, когда он соскочил с постели, отец схватил пистолет и, когда молодой человек пробегал мимо него, направляясь к двери, выстрелил.

Сын, смертельно раненный, упал, вскрикнул и испустил последний дух.

На другой день сельский помещик отправился в Версаль и сознался во всем королю.

Король, не колеблясь ни минуты, помиловал его.

Однако событиями, которые вскоре более всего стали занимать столицу, оттеснив на задний план все прочие, явились кончина дьякона Пари и чудеса, происходившие на его могиле.

Франсуа Пари был бедным дьяконом, сыном советника Парижского парламента, родившимся в Париже 30 июня 1690 года. Подобно святому Августину, начинал он довольно плохо. Переданный своей матерью, весьма благочестивой женщиной, на попечение регулярных каноников конгрегации Святой Женевьевы, он начал с того, что разучился читать; затем, по наущению своих товарищей, он решил однажды устроить пожар в коллеже, собрав для этого груду горючих материалов. Хотя это преступление так и не было совершено, дьякон Пари упрекал себя за него до конца своих дней; вполне возможно, что это явилось одной из причин самоистязаний, в которых протекала его жизнь. Наконец, отозванный обратно в родительский дом и доверенный учителю, с которым у него сложились дружеские отношения, он вошел во вкус работы и наверстал упущенное время. По завершении курсов гуманитарных наук и философии он вступил в бенедиктинский монастырь Сен-Жермен-де-Пре, монахам которого, с их уединенными и благочестивыми занятиями, ему нравилось подражать. Оттуда он перешел в семинарию Сен-Маглуар и занялся там изучением древнееврейского и древнегреческого языков, поскольку ему хотелось читать Священное Писание в подлиннике. В минуты досуга он занимался преподаванием катехизиса, на свои собственные деньги покупая книги, необходимые для христианского воспитания детей. И потому его отец, считавший его за дурака и умерший в 1714 году, оставил ему лишь четверть своего состояния. Однако это был не единственный ущерб, который предстояло претерпеть несчастному проповеднику. Джон Ло вынудил его принять в качестве погашения значительного долга бумажные деньги, на чем он потерял более половины суммы. Но все эти финансовые неудачи не помешали Франсуа Пари заниматься богословием. Он оказался хорошо подготовлен к спорам по поводу буллы "Unigenitus". С горячностью, присущей его религиозным убеждениям, Пари снова и снова протестовал против этой буллы. Именно тогда ему предложили должность кюре церкви Сен-Ком; однако для этого ему необходимо было пойти на сделку со своей совестью и подписать требуемый документ. Так что он отказался от этой должности и удовольствовался званием дьякона, которое было дано ему двумя годами ранее.

Вслед за тем он решил предаться уединению и учредить нечто вроде нового Пор-Рояля, если ему это удастся. И потому он занялся поисками безлюдного места, что довольно трудно найти в окрестностях Парижа. Он посетил Мон-Валерьян, Ла-Трапп и скит подле Мелёна, но в конечном счете удалился в небольшой домик, который еще и сегодня показывают в начале предместья Сен-Марсо. Именно там он основал свой Пор-Рояль, собрав вокруг себя несколько священников, которые были беднее его самого и которых он кормил за счет остатков отцовского наследства, в то время как сам жил своим трудом. Здоровье его и так было слабым, а этим постоянным трудом, сопровождаемым постами и умерщвлениями плоти, оно оказалось погублено окончательно. Он пребывал в убеждении, что страдает за Церковь Христову, которая, на его взгляд, была поругана буллой "Unigenitus". Вследствие избытка смирения он счел себя недостойным вкушать Тело Господа Иисуса Христа и однажды два года оставался без причастия. Наконец, изнурив себя самоистязаниями, он заболел, приобщился перед смертью Святых Даров, принесенных ему приходским священником церкви Сен-Медар, и скончался 1 мая 1727 года, в возрасте тридцати семи лет.

Так что слава о святости дьякона Пари была огромной. Уже давно не случалось никаких чудес, и потому многие стали подумывать о том, что после долгих лет распутства, через которое прошло общество, какие-нибудь чудеса ничуть не помешали бы.

И вот спустя четыре дня после погребения дьякона Пари чудеса начали происходить на его могиле.

Прежде всего это произошло с неким Леруа, который калекой явился на кладбище Сен-Медар, где был похоронен блаженный Пари, а вышел оттуда бодряком, оставив свои костыли на могиле святого. Лежавший на этой могиле огромный камень высотой около фута служил сценой, на которой обычно устраивали свои радения его набожные почитатели. С утра до вечера упомянутый камень осаждала беспрестанно обновлявшаяся толпа, которая стекалась из округи радиусом в двадцать льё, чтобы увидеть эту святыню, потрогать ее и приложиться к ней устами. Больные ложились на него и вскоре начинали ощущать нервное возбуждение, нередко перераставшее в конвульсии. Отсюда и название "конвульсионеры", которое народ дал фанатикам дьякона Пари. Одни извивались и корчились, словно эпилептики; другие метались, вертелись, прыгали и скакали, подобно тем, кого некогда называли больными пляской святого Витта. Женщины, естественно, участвовали в качестве главных актеров в этом странном представлении, которое без всякого перерыва продолжалось в течение пяти с половиной лет внутри ограды небольшого кладбища Сен-Медар. Вначале там было семь или восемь истеричных девиц, которых священник из Труа, некто Вайян, приводил в возбуждение своими таинственными пророчествами. Но по прошествии всего лишь четырех месяцев секта конвульсионеров стала насчитывать уже шестьсот человек, как мужчин, так и женщин.

Стоило случиться одному чуду, как за ним последовало десять, двадцать других чудес, происходивших на той же сцене, на глазах у зрителей, готовых верить чему угодно и нисколько не подчиняться доводам разума. Каждое чудо влекло за собой удивленный и восторженный крик, вселявший веру во все сердца. Хромые начинают ходить, слепые – видеть, глухие – слышать, умирающие возвращаются к жизни, и свидетелями этого становятся два десятка адвокатов и врачей, которые составляют протоколы по поводу каждого из таких чудесных исцелений. В числе этих свидетелей, доброхотных или уверовавших, оказывается советник Парижского парламента Луи Базиль Карре де Монжерон, чья жизнь с этого времени будет целиком посвящена прославлению чудес блаженного дьякона. Среди деятельных вождей секты конвульсионеров оказывается шевалье де Фолар – знаменитый военный теоретик, испытанный воин и глубоко эрудированный комментатор Полибия.

Эти сверхъестественные телодвижения, происходившие по милости святого, должны были являть собой необычайное зрелище, так что любопытство парижан было возбуждено в высшей степени, и люди приходили прогуливаться по кладбищу Сен-Медару, которое было чересчур тесным для того, чтобы вместить и актеров, и зрителей. При этом удивительным образом возросла вера в чудеса: кругом продавалось множество крестиков, медальонов и ладанок, освященных на могиле святого; продавалась земля, благоговейно собранная рядом с этой могилой; продавались также тысячи гравюр и янсенистских книжек, благодаря которым культ дьякона Пари, а заодно и доктрины янсенистов распространялись вплоть до самых дальних провинций.

Вскоре секта конвульсионеров сформировалась и приняла размеры, вызывавшие беспокойство у Церкви и государства. Священник Вайян, ученики которого именовали себя вайянистами, утверждали, что их учитель был пророком Илией собственной персоной, спустившимся с Небес, куда он был вознесен при жизни; его помощник Жан Огюстен Уссе, естественно, выдавал себя за пророка Елисея и в свой черед имел учеников, которых именовали елисианцами или августинцами. Третий глава секты, Александр Дарно, тоже сделался проповедником и во всеуслышание провозгласил себя пророком Енохом. Всех трех пророков поочередно заключали в Бастилию, где первый оставался узником в течение двадцати двух лет, прежде чем отправиться умирать, по-прежнему в качестве заключенного, в донжон Венсенского замка. Однако их наставления принесли плоды, а их последователи обгоняли друг друга в сумасбродстве. Всякие границы религиозного безумия превосходили в особенности августинцы: они устраивали ночные шествия, выходя на них с веревкой на шее и факелом в руках; посредством самого невероятного распутства они готовились подвергнуться мученичеству на этом свете и вкушать райское блаженство на небесах.

Конвульсионеры именовали себя братьями и сестрами; они общались между собой с помощью сокровенных знаков, особого языка и тайных оборотов речи, доступных лишь посвященным. Общая денежная касса, которую пополняли неведомые руки, была открыта для всех верующих. Роли в обрядах конвульсионеров были жестко распределены: прозревающие служили пророками, ясновидцами; на них также было возложено провозглашение велений Провидения, изложенных в духе Апокалипсиса; фигуристы изображали в пантомимах сцены страстей Христовых и мученичества святых; секуристы оказывали собственно конвульсионерам большую и малую помощь: большая помощь, она же губительная, заключалась в том, чтобы самым жестоким образом бить человека, топтать его ногами и истязать всеми возможными средствами; малая помощь состояла в том, чтобы подхватывать его при падении, оберегать от чересчур сильных ударов и надзирать за пристойностью его одежды. Что же касается рядовых конвульсионеров, то они подразделялись на зачинщиков и зачинщиц, лаятелей и мяукалок, исступленных и просветленных. Истерия, магнетизм, падучая болезнь, подражание и притворство – вот что служило причинами возникновения этих коллективных конвульсий.

Они распространялись, подобно эпидемии, продолжались в течение четырех лет, в определенном смысле поощряемые полицией, позволявшей им возникать среди бела дня на кладбище Сен-Медар, и не прекратились, а лишь изменили свой характер, когда парижский архиепископ Вентимий запретил культ дьякона Пари и когда это кладбище было закрыто королевским указом от 7 января 1731 года, а закоренелых конвульсионеров подвергли тюремному заключению. То, что называли культом блаженного Пари, обрело тогда убежище в подвалах и на чердаках квартала Сен-Медар; испытания, через которые надлежало проходить последователям этого культа, стали страшными, жестокими, кровавыми и отвратительными. Сектанты точь-в-точь копировали последние эпизоды страстей Христовых: они наперегонки сбегались, чтобы совершить эти подвиги и испытать на себе страдания Христа; их пригвождали к кресту, в бока им вонзали острие копья, на голову им надевали терновый венец, их бичевали до крови. Но все это доставляло им лишь чувственное наслаждение и сладострастное удовольствие, которые давали о себе знать судорогами, вздохами и обмороками. С особым наслаждением отдавались этим мучениям женщины. То на их голову, живот или спину обрушивалась сотня ударов, а эти несчастные требовали бить их сильнее, восклицая: "Как же сладко!"; то они заставляли подвешивать их головой вниз; то им клещами выкручивали груди или расплющивали их между двумя досками. Все эти ужасы происходили в присутствии сборища людей, предававшихся размышлениям и молитвам.

Сьер Карре де Монжерон, хорошо осведомленный об этих коллективных конвульсиях и о чудесах, которые на них происходили, написал толстый том в четвертую долю листа, украшенный гравюрами и озаглавленный: "Правда о чудесах, сотворенных благодаря заступничеству блаженного Пари". В упомянутой книге автор рассказал о наименее непристойных происшествиях данного рода, участником и свидетелем которых он стал, а к своему рассказу присовокупил свидетельства врачей и прочие документальные подтверждения. Чрезвычайно гордясь тем, что в этой книге ему удалось поведать миру о стольких дивных делах, он преподнес ее королю, герцогу Орлеанскому, первому президенту и многим другим. На следующую ночь его арестовали и поместили в Бастилию, а затем сослали в Авиньон и еще куда-то. Тем не менее он продолжал собирать и вносить в свой перечень сведения о делах и поступках конвульсионеров. В 1741 году он опубликовал второй том своего сочинения, а в 1748-м – третий. Смерть не дала ему времени издать четвертый том, но до последних дней своей жизни он в своем фанатичном рвении не переставал ободрять мяукалок и зачинщиц, которых ему доводилось бичевать плетью и дубасить дубиной своими собственными руками. (Заметим, что эпоха конвульсионеров внесла в разговорный язык слово "дубасить".) Так не он ли, Карре де Монжерон, возродился позднее в облике маркиза де Сада?

Тем временем кладбище Сен-Медар было закрыто, и на могиле дьякона не происходило более чудес, что служило подтверждением замечательной надписи, появившейся на воротах кладбища в день его закрытия:

Король своим указом одернул Небеса:

Запрещено отныне Богу творить здесь чудеса.

Конвульсионеры продолжали устраивать свои тайные сборища, невзирая на указы короля и Парламента, невзирая на упорные розыски, предпринятые полицией, которой руководил Эро, неумолимый и страшный агент иезуитов. Гонения поддерживали этот скрытый огонь, вместо того чтобы погасить его. Бесполезно было проводить обыски домов, рассылать повсюду шпионов и надзирателей, платить за доносы, тревожить семьи, истязать подозреваемых и подвергать их тюремному заключению – каждый день становилось известно, что очередной сектант распят на кресте и получил от этого немалое удовольствие; что большая и малая помощь оказали благотворное действие на какое-то черствое сердце; что дьякон Пари исцелил неизличимого больного, поставил на ноги паралитика, вернул слух глухому и зрение слепому. Учение янсенистов распространялось все больше, но при этом росло и негодование иезуитов.

Янсенисты и конвульсионеры издавали свою собственную официальную газету, носившую название "Церковные новости" и выходившую еженедельно. Эта газета служила помощником и рупором противников буллы "Unigenitus"; она предоставляла приют жалобам гонимых, а также их надеждам. Одному Богу известно, что только ни пытались сделать, чтобы уничтожить, приостановить или парализовать это издание, которое без указания своих имен редактировали вожди янсенистов и конвульсионеров. Очень часто властям удавалось захватить печатные станки, наборные кассы с литерами и целый тираж номера, но немедленно, в тот же день, этот номер печатали снова в другом месте, в какой-нибудь ризнице, в подвале монастыря, на борту речного судна, в чердачных комнатах Дворца правосудия, Лувра, Тампля, а то и в доме комиссара полиции, арестовавшего его первый тираж. Затем газета рассылалась, как обычно, ее подписчикам и почитателям. Начальник полиции усиливал бдительность и строгость; его агенты выслеживали новое логово, где укрылся этот неуловимый Протей; вскоре из надежного источника становилось известно, что газета печаталась на такой-то улице, в таком-то доме. Дом и улицу оцепляли, шпионы и переодетые полицейские сторожили все выходы, комиссар проникал в дом, обыскивал его от подвала до чердака и не находил там ничего, напоминавшего "Церковные новости". Он удалялся, смущенный и раздосадованный, но в ту минуту, когда он переступал порог дома и выходил на улицу, на голову ему обрушивалась целая пачка еще влажных, только что вышедших из-под печатного станка газет, и он никак не мог выяснить, откуда на него излился этот дождь янсенистских газет, словно брошенных вверх из преисподней самим дьяволом.

Тем временем король, подобно дьякону Пари, тоже творил чудеса: королева была беременна, и Франция с беспокойством ожидала ее родов.

Однако на этот раз Франция обманулась в своих чаяниях: королева разрешилась двумя дочерьми.

Подобная плодовитость давала надежду на будущее; тем не менее Людовик XV решил привлечь на свою сторону Бога. С этой целью он вместе с супругой прилюдно причастился 8 декабря 1728 года, и девять месяцев спустя королева произвела на свет дофина.

Это событие стало причиной безумного восторга не только во Франции, но и во всей Европе, мир в которой оно упрочило. Все воздавали хвалу Богу, столь неоспоримо выказавшему свою готовность вмешаться в людские дела, повсюду устраивались благодарственные молебны. Король присутствовал на молебне, который служили в соборе Парижской Богоматери, а затем вместе с принцами крови и высшими сановниками своего двора ужинал в городской ратуше. В честь рождения наследника престола была отчеканена медаль, на лицевой стороне которой были изображены король и королева, а на обороте – Кибела, восседающая на земном шаре и держащая в руках дофина, с надписью по кругу: «Vota orbis» («Чаяния всего мира»).

Заметим, что в начале первой беременности королевы русская императрица Екатерина I скончалась в Санкт-Петербурге, а в Вестминстере был погребен Ньютон.

IV

Возвращение герцога де Ришелье. – Смерть маркизы де Нель, маршала д'Юкселя, герцога де Вильруа и Адриенны Лекуврёр. – Подробности, касающиеся смерти последней. – Восстание на Корсике. – Рождение герцога Анжуйского. – «Церковные новости». – Арест трех редакторов и их выставление у позорного столба. – Виктор Амедей отрекается от престола в пользу своего сына. – Жизнеописание г-жи ди Верруа. – Виктор Амедей готовит заговор, чтобы снова вступить на престол. – Его арест и заключение в замок Риволи. – Прусский король арестовывает своего сына. – Герцог Орлеанский удаляется от государственных дел. – Король становится садовником.

Начало 1729 года ознаменовалось важным событием, в котором нуждался Париж, чтобы выйти из того оцепенения, в каком он оказался.

Речь идет о возвращении герцога де Ришелье из Вены, где он находился в качестве посла.

Еще за три месяца до его приезда, в награду за огромные услуги, которые он оказал королю, находясь в должности посла при императорском дворе, король позволил ему носить ленту ордена Святого Духа.

Первого января 1729 года герцог был приглашен на капитул, и король вручил ему орденскую звезду.

Помимо этого, единственными важными событиями тех дней продолжают оставаться смерти и рождения.

Умирает маркиза де Нель, и ее дочь, графиня де Майи, которой, как мы вскоре увидим, предстоит играть важную роль при дворе, назначается на ее место придворной дамы королевы.

Кроме того, умирают маршал д’Юксель, маршал де Вильруа и мадемуазель Адриенна Лекуврёр.

Смерть первых трех лиц не произвела ни на кого особого впечатления: маркиза де Нель уже давно болела, маршалу д'Юксель было семьдесят девять лет, а г-ну де Вильруа то ли семьдесят шесть, то ли семьдесят семь.

Но мадемуазель Лекуврёр пребывала в расцвете молодости и таланта, и к тому же это несчастье окружали весьма странные обстоятельства.

Вот какие разговоры ходили в то время.

Хотя, прежде чем рассказывать о смерти мадемуазель Лекуврёр, скажем несколько слов о ее жизни.

Адриенна Лекуврёр была дочерью обосновавшегося в Париже бедного шляпника из города Фим в Шампани. Место для своей мастерской он выбрал по соседству с Французским театром, и это соседство внушило юной Адриенне мечты о театральной сцене, которые она осуществила, дебютировав 14 марта 1717 года в роли Монимы, а немного времени спустя исполняя роли Электры и Береники. Через месяц после своего дебюта она была принята в королевскую театральную труппу, в составе которой ей предназначалось играть трагические и комические роли.

Ее театральная карьера продолжалась тринадцать лет, и все эти тринадцать лет прошли для нее среди возрастающих успехов и постоянных рукоплесканий публики.

Мадемуазель Лекуврёр принадлежала к той редкой школе драматических актеров, которые обладают трагедийной манерой речи и, даже нарушая размер стиха, умеют сохранить у стихотворного периода его поэтическое благозвучие.

Не будучи высока ростом, она настолько хорошо умела приподнять себя, что всегда казалась на голову выше всех прочих женщин, и потому про нее говорили, что это царица, заблудившаяся среди комедианток.

Ее привычный репертуар, в котором она выказывала свое явное превосходство, включал роли Иокасты, Паулины, Гофолии, Зенобии, Роксаны, Гермионы, Эрифилы, Эмилии, Мариамны, Корнелии и Федры.

Одна из историй, случившихся с Адриенной, наделала много шума в свете. Когда 28 июня 1726 года граф Саксонский, ее любовник, был единогласно избран герцогом Курляндским, она, желая помочь ему завоевать его герцогство, которое оспаривали у него Польша и Россия, заложила свое столовое серебро за сумму в сорок тысяч ливров.

И граф Саксонский, нуждавшийся в этот момент в деньгах и собравший все свои личные средства и все средства своих друзей, не только принял от своей любовницы этот дар, но и рассказывал в самых знатных домах о ее преданности.

К несчастью для Адриенны, затея графа не увенчалась успехом.

Вынужденный покинуть Курляндию в 1727 году, граф Саксонский, этот несостоявшийся герцог, вернулся в Париж и снова вступил в связь с принцессой, чье королевство, при всей его эфемерности, было куда прочнее его герцогства.

До сих пор были только факты; приведем теперь догадки и предположения.

Месяца за два до смерти Адриенны Лекуврёр герцогиня Луиза Анриетта Франсуаза Лотарингская, четвертая жена Эмманюэля Теодора де Ла Тур д’Оверня, герцога Буйонского, влюбилась в графа Саксонского.

Герцогиня Буйонская, в то время дама двадцати трех лет, была натурой горячей, вспыльчивой, капризной, а главное, необычайно падкой до мужчин. Скандальная хроника утверждает, что ее любовные пристрастия не имели границ и простирались от принцев до комедиантов.

И вот, как уже было сказано, герцогиню охватила любовь к графу Саксонскому; однако он, непонятно почему, строил из себя Ипполита и не желал откликнуться на эту причуду, но вовсе не потому, что притязал на верность Адриенне, а, несомненно, из прихоти, похожей на ту, какая влекла к нему герцогиню Буйонскую.

Отвергнутая женщина всегда ищет как можно менее унизительную причину проявленного к ней безразличия; та, на которой остановилась герцогиня Буйонская, заключалась, по ее мнению, в том, что привязанность графа Саксонского к Адриенне не позволяла ему иметь другую любовницу.

И потому она сочла Адриенну препятствием, мешающим графу Саксонскому ответить на ее любовь, и решила отомстить за обиду, отделавшись от соперницы.

Мы не из тех авторов, кто верит в виновность принцев по одной-единственной причине, что, будучи принцами, они обязаны быть виновными. Нет, мы из тех, кто отмечает все звучавшие слухи, и, следовательно, лишь повторяем то, что говорилось в те времена, но действуем при этом не по образцу общественного обвинителя, а по образцу простого рассказчика.

"Разоблаченная Бастилия" упоминает в числе прочих лиц, заключенных в 1730 году под стражу, об аббате Буре, арестованном «по делу герцогини Буйонской и комедиантки Лекуврёр».

Вот существо дела, вследствие которого аббат Буре был заключен в тюрьму. Все эти подробности мы заимствуем из письма мадемуазель Аиссе к г-же Каландрини. Письмо датировано мартом 1730 года. Так что содержавшиеся в нем новости были совершенно свежими, ибо мадемуазель Лекуврёр умерла 20 марта.

Решив уничтожить преграду, стоявшую на ее пути, герцогиня Буйонская приказала изготовить отравленные пастилки; затем, поскольку надо было отыскать средство подложить эти пастилки мадемуазель Лекуврёр, она избрала одного молодого аббата, имевшего славу неплохого художника, орудием своей мести.

Аббат был беден, и, когда однажды он прогуливался по саду Тюильри, не зная, удастся ли ему в этот день пообедать, к нему подошли двое неизвестных, которые после довольно продолжительного разговора предложили ему средство вытащить его из нищеты: средство это состояло в том, чтобы под прикрытием своего таланта художника проникнуть в дом Лекуврёр и дать ей отведать пастилок, которые заранее будут ему вручены. Бедный аббат отказывался и, приводя в качестве возражения чудовищность подобного преступления, изо всех сил противостоял настояниям, которые становились все более упорными; однако незнакомцы отвечали ему, что, поскольку он посвящен в тайну, у него уже нет возможности идти на попятную и, если он не исполнит то, чего от него ждут, ему несдобровать.

Испугавшись, аббат пообещал все исполнить.

Тогда его привели к герцогине Буйонской, которая повторила те же посулы и угрозы и вручила ему пастилки; аббат взялся привести ее замысел в исполнение в течение недели.

Вскоре после этого мадемуазель Лекуврёр получает анонимное письмо; в нем ее настоятельно просят прийти одной или с какой-нибудь особой, в которой она уверена, как в самой себе, в Люксембургский сад. Там у пятого дерева на одной из аллей, указанной в письме, она обнаружит человека, который должен сообщить ей нечто крайне важное. Поскольку письмо пришло, а точнее говоря, было получено – ибо мадемуазель Лекуврёр, выехав из дома утром, вернулась к себе с одним своим другом и мадемуазель Ламот, своей приятельницей, довольно поздно – так вот, повторяем, поскольку письмо было получено в самый час свидания, она тотчас села в карету вместе с двумя сопровождавшими ее лицами и велела кучеру ехать к Люксембургскому саду.

Войдя в сад, она нашла означенную аллею и у подножия пятого дерева действительно увидела мужчину, который приблизился к актрисе и рассказал ей о возложенном на него гнусном поручении, заявив при этом, что он неспособен на подобное злодеяние, но добавив, что непременно будет убит, если не совершит его.

Адриенна поблагодарила молодого человека и сказала ему, что раз уж он решил вести себя достойно, то, по ее мнению, ему надо довести дело до конца и немедленно донести о готовящемся преступлении начальнику полиции. Аббат ответил, что вначале у него было такое намерение, однако его остановило могущество врагов, которых он нажил себе; но, поскольку она сама подала ему совет, находящийся в согласии с его первоначальными побуждениями, он готов вернуться к своему прежнему намерению и последовать ее подсказке.

Адриенна пользуется этой решимостью аббата, предоставляет ему место в своей карете и привозит его к г-ну Эро, тогдашнему начальнику полиции.

Господину Эро излагают причину этого визита.

Начальник полиции спрашивает аббата, с собой ли у него те пастилки, какие ему дали; вместо ответа аббат вынимает их из своего кармана и вручает г-ну Эро.

Подзывают собаку, дают ей одну из этих пастилок, и через четверть часа собака подыхает.

– Которая из двух принцесс Буйонских вручила вам эти пастилки? – спросил аббата начальник полиции.

– Герцогиня, – ответил аббат.^[18]

– Это меня не удивляет… А когда она сделала вам это предложение? – продолжал расспрашивать его г-н Эро.

– Позавчера.

– Где?

– В саду Тюильри.

– Через кого?

– Через двух людей, которых я не знаю.

– И они сказали, что говорят с вами от имени герцогини Буйонской?

– Более того, они отвели меня к ней.

– И герцогиня подтвердила вам все то, что эти два человека вам говорили?

– От слова до слова.

– Достанет ли у вас смелости отстаивать свои показания?

– Прикажите посадить меня в тюрьму и устройте мне очную ставку с герцогиней Буйонской.

Начальник полиции задумался на минуту.

– Нет, – сказал он, – всегда будет время прибегнуть к этому.

Затем, спросив у аббата его адрес, он велел ему ехать домой, а мадемуазель Лекуврёр сказал те привычные слова, какие присущи всем начальникам полиции в прошлом, настоящем и будущем:

– Будьте спокойны, я позабочусь о вашей безопасности.

Едва мадемуазель Лекуврёр и аббат Буре удалились, начальник полиции уведомил кардинала об этом происшествии. Кардинал пришел в бешенство и вначале настаивал на гласном расследовании, но друзья и родственники Буйонов были против того, чтобы выставлять на свет эту постыдную историю. Тем не менее через некоторое время, непонятно через кого и каким образом, она выплыла наружу и наделала ужасный шум.

Деверь герцогини Буйонской поговорил с братом об этих толках и сказал ему, что его жене следует во что бы то ни стало очиститься от подобного подозрения, а для этого надо добиться именного указа об аресте, чтобы упрятать аббата в тюрьму. Выхлопотать именной указ было нетрудно. Несчастного аббата арестовали и препроводили в Бастилию. Там его стали допрашивать, но в ответ он лишь повторял то, что сказал прежде. Ему угрожали, но он настаивал на своем показании. Ему сулили золотые горы, но он не дал себя подкупить.

Так что его продолжали держать в тюрьме, между тем как расследование дела не продвинулось ни на шаг.

И тогда Адриенна написала письмо отцу аббата, жившему в провинции и не знавшему о несчастье, которое случилось с его сыном. Бедный старик поспешно приехал в Париж, стал хлопотать о расследовании дела и добиваться, словно милости, проведения суда над сыном. Видя, что все его требования не приносят никакой пользы, он обратился с ходатайством непосредственно к кардиналу, после чего тот поинтересовался у герцогини Буйонской, угодно ли ей, чтобы это дело было расследовано, ибо совесть не позволяет ему держать в тюрьме невинного человека. Герцогиня Буйонская предпочла суду освобождение узника из-под стражи, и аббат вышел из Бастилии.

В течение двух последующих месяцев старик Буре оставался в Париже и присматривал за сыном; но по прошествии этих двух месяцев, когда отец уехал к себе в провинцию, а сын имел неосторожность остаться в своей квартире, аббат внезапно исчез, и о нем ничего больше не было слышно.

Узнав об этом исчезновении, Адриенна поняла, что жажда мести, испытываемая герцогиней Буйонской, всего лишь приутихла на время, а теперь вспыхнула с новой силой.

Прошло две недели, в течение которых Адриенна ничего не слышала ни об аббате, ни о герцогине. Наконец однажды вечером, после того как отыграли основную пьесу (Адриенна исполняла в ней роль Федры), герцогиня Буйонская пригласила актрису в свою ложу. Удивившись подобному приглашению, мадемуазель Лекуврёр ответила, что она неодета и это не позволяет ей предстать в таком виде перед герцогиней. Однако герцогиня не сдавалась и велела передать актрисе, что, каков бы ни был ее туалет, она заранее ее прощает.