Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)

– Госпожа герцогиня чересчур снисходительна, – сказала Адриенна, – и даже если она прощает меня за то, что я появлюсь в таком виде в зале, то публика мне этого не простит. Тем не менее скажите ей, что, дабы повиноваться, насколько это в моих силах, ее приказу, я буду стоять после спектакля у выхода из ее ложи.

Герцогине Буйонской пришлось удовольствоваться этим ответом, и у выхода из своей ложи она действительно увидела ожидавшую ее мадемуазель Лекуврёр. Герцогиня стала всячески расхваливать ее изящество и красоту и превозносить ее игру; несомненно, этими прилюдными знаками доброжелательности, которую знатные особы нередко проявляли по отношению к актерам, она хотела развеять носившиеся тогда слухи.

Через день Адриенна почувствовала себя плохо прямо во время пьесы, в которой она играла, и у нее не было сил доиграть свою роль до конца. Об этом пришлось оповестить зрителей, и, когда спектакль закончился, публика, не вполне успокоенная любезностью, которую герцогиня Буйонская выказала актрисе, стала с величайшей тревогой задавать вопросы о самочувствии мадемуазель Лекуврёр. Ответы были неутешительные: актриса настолько ослабела, что пришлось на руках отнести ее в карету.

Начиная с этого вечера мадемуазель Лекуврёр явно стала чахнуть, однако она пыталась бороться с болезнью и 15 марта снова появилась на сцене в роли Иокасты.

Только тогда публика смогла составить себе понятие о перемене, происшедшей в актрисе: она с трудом говорила и едва держалась на ногах; все полагали, что она будет не в состоянии доиграть свою роль в трагедии до конца.

После "Эдипа" шла комедия "Флорентиец". Все считали невозможным, что Адриенна станет исполнять свою роль в этой комедии, как вдруг, ко всеобщему удивлению, она вновь вышла на сцену. Видно было, как она борется с недугом и берет над ним верх; в тот вечер она была очаровательна.

Это было ее прощание со зрителями.

Четыре дня спустя она умерла в страшных судорогах. Когда ее тело вскрыли, оказалось, что все кишки у нее покрыты язвами.

Пошел слух, что она была отравлена с помощью промывательного.

Но это еще не все: гонениям со стороны духовенства предстояло придать этой смерти наглядное пояснение, что было совершенно лишним после распространившихся слухов об отравлении.

Актрисе было отказано в погребении по церковному обряду, так что в час ночи носильщики тайком похоронили ее вблизи берега Сены, на углу Бургундской улицы.

Существует превосходный портрет Адриенны Лекуврёр в образе Корнелии; он написан Куапелем и гравирован Древе-сыном.

Герцог Буйонский, муж герцогини, которую все открыто обвиняли в том, что она отравила мадемуазель Лекуврёр, пережил актрису всего лишь на два месяца.

Примерно в это же самое время корсиканцы предприняли первую попытку поднять восстание против генуэзцев, восстание, которому предстояло завершиться присоединением Корсики к Франции за два года до рождения Наполеона.

Мы уже говорили о той всеобщей радости, с какой было встречено известие о рождении дофина; не меньшая радость охватила всех, когда было объявлено о рождении у короля второго сына, названного герцогом Анжуйским. С этого времени, если бы только не произошла одна из тех роковых случайностей, какие преследовали потомство Людовика XIV, старшая линия королевского дома уже не подвергалась опасности пресечься.

Между тем война янсенистов и молинистов продолжалась; споры вокруг буллы "Unigenitus", всего лишь одним из эпизодов которых являлись сборища конвульсионеров на кладбище Сен-Медар, за неимением более важных событий занимали все умы. Критики буллы кипели гневом против нее и издавали, как мы уже говорили, направленный против ее сторонников еженедельник, который был наполнен остроумием, язвительностью и желчью и носил название "Церковные новости".

Выше мы рассказывали о том, что происходило в связи с этим изданием и как полицейских агентов ежедневно дурачили газетчики и печатники. В конце концов им надоело иметь дело с агентами, и они решили одурачить самого начальника полиции.

Однажды какой-то незнакомец письменно предложил г-ну Эро довольно странное пари, а именно: в условленный час, через указанную заставу, несмотря на бдительность служащих, даже если эта бдительность будет усилена вдвое, пятьдесят экземпляров запрещенной газеты попадут в город. Господин Эро письменно ответил, что он принимает пари.

Немедленно был отдан приказ раздевать догола всех, кто войдет в город через указанную заставу в условленный час, то есть в три часа пополудни.

При третьем ударе башенных часов появляется какой-то человек, его задерживают и препровождают в таможню.

После того, как его обыскивают с головы до ног, становится ясно, что он не мог спрятать на себе даже клочка промокательной бумаги; так что его отпускают и приступают к обыску следующего.

Однако обысканный человек ссылается на свидание, назначенное на определенный час, утверждает, будто он потеряет значительную сумму, если не сумеет доказать, что был задержан обстоятельствами непреодолимой силы, и проявляет при этом такую настойчивость, что начальник таможенной конторы выдает ему свидетельство, удостоверяющее, что он явился на заставу ровно в три часа пополудни, но удерживался там до четырех часов вследствие обыска, которому его подвергли.

Обзаведясь этим свидетельством, он продолжает свой путь, сопровождаемый спаниелем, на которого никто не обратил внимания, и идет в управление полиции.

Придя туда, он привязывает выданное ему свидетельство к концу шнурка, который висит между ног спаниеля, и просит служащего полицейской конторы отвести собаку в кабинет начальника полиции.

Собака вбегает в кабинет. Господин Эро читает свидетельство, болтающееся между ее ног, пытается разобраться в происходящем, заглядывает под брюхо собаки, откуда свешивается шнурок с привязанным к нему свидетельством, замечает, что шкура спаниеля – это накладная шкура, покрывающая собаку на целую треть меньшую, чем она кажется, и находит между накладной и настоящей шкурами пятьдесят экземпляров газеты.

Господин Эро честно признался, что он проиграл, и отправил означенную в пари сумму по указанному адресу.

Наконец, при том что никто не мог изобличить его во лжи, он задержал трех бедолаг, которые, по его утверждению, были печатниками, авторами и редакторами "Церковных новостей", и выставил их у позорного столба, а затем отправил в ссылку.

Тем не менее газеты продолжали появляться в положенный день и час.

В тот самый день, когда трех янсенистов выставили у позорного столба, был арестован и брошен в Бастилию г-н де Монжерон, поднесший королю первый том своего сочинения, в котором истолковывались чудесные исцеления на могиле дьякона Пари.

С этого времени г-н де Монжерон воспринимался как мученик. Повсюду продавали картинку, на которой он был изображен стоящим на коленях перед статуей святого дьякона в ту минуту, когда в дом к нему являются полицейские чины, чтобы арестовать его.

Кстати говоря, эта странная секта конвульсионеров, которая, по мнению всех историков, угасла в 1756 году, существует еще и в наши дни. Автор настоящей книги знаком с семьей конвульсионеров, где экстатические припадки все еще происходят, и видел, как там оказывают так называемую большую помощь, то есть наносят удары палкой и дубиной несчастной семидесятилетней старухе, у которой регулярно, каждые три месяца, случались конвульсии, если только при первых же нанесенных ей ударах сам он не спасался бегством, испуганный одновременно жестокостью, с которой их наносили мучители, и сладострастием, с которой жертва воспринимала эту странную подготовку к экстазу.

Не стоит и говорить, что медики нисколько не были ответственны за подобное лечение и использование этого страшного лекарства происходило в тесном кругу.

Тем временем еще один король последовал примеру Карла V, Кристины Шведской и Филиппа V и проникся отвращением к трону, о чем впоследствии ему предстояло пожалеть. Этим королем был Виктор Амедей II, который оставил корону своему сыну Карлу Эммануилу и, покинув Турин, уехал в Шамбери, где рассчитывал жить в качестве частного лица под именем графа Тендского.

Склонила короля к отречению от престола не столько череда превратностей его бурной жизни, сколько его любовь к прекрасной графине ди Сан-Себастьяно. Поэтому, едва приехав в Шамбери, он открыто сделал для нее то, что король Людовик XIV тайно сделал для г-жи де Ментенон: он женился на ней.

Среди смут, которые лишили его герцогства и наделили королевством, Виктор Амедей всю жизнь разрывался между двумя любвями: любовью к г-же ди Верруа, о которой мы уже говорили и которая привезла во Францию противоядие, предоставленное ею для исцеления Людовика XV, и любовью к графине ди Сан-Себастьяно, которой предстояло сопровождать его из великолепия королевского дворца в добровольное уединение, а из добровольного уединения – в тюрьму.

Поскольку мы упомянули сейчас имя г-жи ди Верруа, которой спустя несколько лет предстояло покинуть этот мир, скажем еще несколько слов об этой удивительной женщине, которая прожила одну из самых насыщенных жизней своего времени и кончила тем, что умерла с прозвищем Царицы Сладострастия, успев заслужить перед этим прозвище Царицы Добродетели.

Графиня ди Верруа была дочь герцога де Люина от его второй жены, одновременно приходившейся ему теткой, ибо она являлась сводной сестрой его матери, знаменитой герцогини де Шеврёз, которой мы посвятили столько страниц в нашей истории Людовика XIV. От этого второго брака герцог де Люин имел много детей, а так как он не был богат, то старался как можно скорее сбывать с рук своих дочерей.

Родившаяся 18 сентября 1670 года Жанна д’Альбер де Люин, которой мы теперь занимаемся, вышла замуж за графа ди Верруа, чья мать, придворная дама герцогини Савойской, была вдовой и пользовалась большим уважением.

Граф ди Верруа явился с молодой женой к пьемонтскому двору. Он был молод, красив, прекрасно сложен, богат и чрезвычайно учтив. Все эти качества пленили его супругу и внушили ей глубокую и подлинную любовь к мужу. Так что первые годы их брачного союза протекали в счастье, которое ничто не могло потревожить.

Герцог Савойский виделся с графиней ди Верруа у ее свекрови и влюбился в нее. Любовь государя недолго остается скрытой от окружающих, в особенности от той, на кого она направлена. Графиня ди Верруа заметила ухаживания герцога Савойского и сообщила о них свекрови и мужу, которые ограничились тем, что похвалили ее за благоразумие, но не придали новости никакого значения. Видя эту снисходительность, герцог Савойский удвоил старания и, вопреки собственным привычкам и склонностям, стал устраивать празднества, делая графиню ди Верруа их царицей. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, с какой целью устраивались подобные увеселения. Она стала придумывать благовидные предлоги и два раза подряд отказалась появляться на этих празднествах. Понятно, что ее отсутствие было замечено, и, вместо того чтобы быть признательными ей за такую жертву, муж и свекровь поставили ей это отсутствие в вину. Тогда она призналась мужу, что герцог Савойский влюблен в нее, что знаки внимания с его стороны, его заботы, да и его слова не оставляют у нее никаких сомнений на этот счет; однако граф ди Верруа ответил ей, что если даже герцог Савойский и влюблен в нее, то ни чести ее мужа, ни его положению не подобает, чтобы она замечала это. И тогда герцог Савойский, видя, что ничто не препятствует его любви, сделался смелее и открылся в своей страсти молодой женщине, которая снова обратилась к мужу и свекрови, умоляя их увезти ее в деревню или, по крайней мере, позволить ей удалиться туда. Но в ответ на эту просьбу свекровь и муж вспылили, заявив, что она желает их разорения. У бедняжки оставалось лишь одно средство: она притворилась больной, добилась, чтобы ей было предписано отправиться на воды в Бурбон, и написала письмо своему отцу, заклиная его оказаться в Бурбоне одновременно с ней, ибо ей необходимо доверить ему чрезвычайно важный секрет. К предписанию врача пришлось прислушаться. В итоге вдовствующая графиня ди Верруа и ее сын согласились на то, чтобы больная выехала за пределы герцогства Савойского, но в сопровождении дяди мужа, аббата делла Скалья. Лучшего опекуна желать не приходилось, поскольку аббату было около семидесяти лет и он слыл за человека необычайной святости.

Однако графиня ди Верруа была так хороша собой, что могла ввести в искушение и святого. Старый негодяй, как называет его Сен-Симон, влюбился в свою племянницу, и потому, когда графиня увиделась со своим отцом и рассказала ему о той опасности, какая подстерегает ее по возвращении в Пьемонт, аббат пообещал оберегать племянницу и воспрепятствовать всяким покушениям на ее честь.

Это обещание успокоило герцога де Люина и графиню ди Верруа. Герцог де Люин возвратился в Париж, а графиня ди Верруа, после трех месяцев отсутствия, вернулась в Пьемонт.

Однако по дороге туда аббат в свой черед признался племяннице, что все, сделанное им ради того, чтобы удержать ее подле себя, объясняется любовью, которую он питает к ней; почти с ужасом отвергнув эту любовь, графиня ди Верруа поняла, что она не только не имеет защитника в лице аббата, но и превратила его в своего злейшего врага.

Приехав в Турин, она застала герцога Савойского еще более влюбленным, а графа ди Верруа и его мать еще более снисходительными, чем прежде.

И тогда у несчастной женщины, которую оттолкнула свекровь, оставил без поддержки муж и преследовал своими домогательствами дядя, осталась только одна возможность: броситься в объятия герцога.

Разразился скандал, муж, свекровь и дядя впали в отчаяние и громко возмущались, но было уже поздно; к тому же герцог заставил их умолкнуть.

Герцог безумно любил графиню ди Верруа. Почти сразу же она стала пользоваться у него таким же фавором, каким г-жа де Ментенон пользовалась у Людовика XIV. Герцог Савойский проводил заседания совета министров в ее покоях, осыпал ее всевозможными почестями, угадывал ее желания и опережал их, дарил ей пенсионы, драгоценности, мебель и дома^[19], но зато был ревнив как тигр и всегда держал ее чуть ли не взаперти, поскольку и сам предпочитал уединение. В разгар этого фавора графиня ди Верруа внезапно заболела: ее отравили. К счастью, у герцога Савойского имелось противоядие, которое он еще прежде давал ей на всякий случай. Оно оказалось действенным, и графиня ди Верруа выздоровела. Спустя какое-то время она заболела оспой. Герцог не хотел никого допускать к больной и сам день и ночь ухаживал за ней, как сиделка, пока она не оказалась вне опасности. Но взамен всех этих доказательств любви графиня ди Верруа желала лишь одного: немного свободы. Ибо с каждым днем ее достославный любовник становился все более ревнивым, хотя она никогда не давала ему повода к ревности, и все больше держал ее взаперти. В конце концов такая жизнь сделалась невыносимой для несчастной фаворитки. У нее был брат, которого она очень любила, шевалье де Люин; она написала ему, приглашая его приехать повидаться с ней в Турин и назначая эту встречу как раз на то время, когда герцог должен будет отправиться в Шамбери.

Шевалье де Люин прибыл в Турин, проявив при этом такую же пунктуальность, с какой его отец некогда приехал в Бурбон. Как и с отцом в свое время, она была откровенна с братом и призналась ему в желании вырваться на свободу. Они условились предпринять попытку бежать и добраться до Франции. Графиня ди Верруа начала с того, что стала тайно отправлять из герцогства свои деньги и драгоценности; затем, путем продажи различных поместий, она выручила весьма значительные суммы, которые проделали тот же путь, что и первые отосланные ею деньги. Наконец, в одну прекрасную ночь, под водительством своего брата, она верхом выехала из Турина, добралась до Генуи, села на корабль, отправлявшийся в Марсель, и благополучно прибыла туда.

Герцог был в ярости, однако власть его не простиралась далее пределов его герцогства, и, пока он злился на беглянку, она уже добралась до Парижа и укрылась в монастыре.

Но, само собой разумеется, графиня ди Верруа покинула навязанную ей тюрьму вовсе не для того, чтобы подвергнуть себя добровольному заточению. Она вышла из монастыря, купила дом, стала давать роскошные пиры, и, поскольку это была очаровательная женщина, исполненная остроумия и все еще блиставшая молодостью и красотой, вокруг нее вскоре сложился целый двор, посреди которого она ощущала себя королевой куда больше, чем прежде в Пьемонте. Услуга, которую она оказала малолетнему королю, предоставив ему противоядие, сходное с тем, какое в свое время спасло от смерти ее самое, окончательно придала ей положение в свете. Сто тысяч франков, которые она ежегодно тратила на картины, художественные редкости и денежные пособия бедным художникам и литераторам, доставили ей похвалы со стороны Ла Фая и Вольтера. Эта восхитительная жизнь длилась до 1736 года, когда графиня умерла, оставив своим друзьям завещательных отказов на полмиллиона и сочинив себе эпитафию, которую она просила поместить на ее надгробии.

Вот эта эпитафия; она обладает двумя достоинствами – краткостью и правдивостью:

Почиет здесь глубоким сном

Та самая Царица Сладострастья:

Не дожидаясь рая в бытии ином,

Она заранее его вкусила счастье.

Графиня ди Верруа оставила после себя сына и дочь, которые были признаны герцогом Савойским. Сын умер молодым и не был женат; дочь вышла замуж за князя ди Кариньяно, потомки которого до сих пор царствуют в Сардинии.

Говоря о графине ди Сан-Себастьяно, мы упомянули, что этой любви Виктора Амедея II предстояло сопровождать короля в его добровольное уединение, а из добровольного уединения – в тюрьму. Скажем теперь, как получилось, что, еще царствуя 1 сентября 1730 года, Виктор Амедей оказался узником 8 октября 1731 года, всего лишь спустя год после того, как он сошел с трона и отрекся в пользу своего сына Карла Эммануила.

Дело в том, что, едва сойдя с трона, Виктор Амедей, подобно Карлу V и Кристине Шведской, тотчас же стал сожалеть о короне, которой он пренебрег, и попытался отобрать ее у того, кому он ее передал; однако корону просто так не уступают, даже собственному отцу. В ночь с 28 на 29 сентября 1731 года Виктор Амедей был по приказу своего сына арестован в замке Монкальери и препровожден в замок Риволи. Что же касается его супруги, графини ди Сан-Себастьяно, то она была сослана на окраину Пьемонта.

В то время как в Сардинском королевстве сын брал под арест своего отца, в Пруссии отец брал под арест своего сына.

Тринадцатого сентября 1730 года Фридрих Вильгельм I, сын курфюрста Бранденбургского, сумевшего сделать Пруссию королевством и 18 января 1701 года признанного ее королем, отдал приказ арестовать своего сына, который в сговоре с графом фон Катте и против воли отца хотел покинуть его владения.

Приказ об аресте принца и его сообщника был исполнен.

Примерно в это же время герцог Орлеанский, устав от бесполезной борьбы, которую ему приходилось вести против г-на де Флёри, решил удалиться от государственных дел и полностью посвятить себя благочестию.

Так что он подал королю прошение об отставке с должности главнокомандующего пехотой. Король принял его отставку, а заодно упразднил и эту должность.

Упомянутая должность, уже упразднявшаяся в 1639 году, после смерти герцога д’Эпернона, была восстановлена в 1721 году для герцога Орлеанского, носившего в то время титул герцога Шартрского.

Что же касается Людовика XV, то во время всех только что описанных нами событий самое любимое его развлечение – после охоты, церковных служб и придворных церемоний – состояло в том, чтобы сажать салат-латук и другие растения в небольшом саду, который подарил ему г-н де де Флёри, и наблюдать за тем, как они растут.

Кстати по поводу г-на де Флёри: мы забыли упомянуть в должное время и в надлежащем месте о том, что он был возведен в звание кардинала.

Это звание было даровано ему 11 сентября 1726 года.

V

Состояние двора. – Людовик XV и королева. – Мадемуазель де Шароле, мадемуазель де Клермон и мадемуазель де Санс. – Графиня Тулузская. – Королевские охоты в Рамбуйе и Сатори. – Господин де Мелён. – Вольности в разговорах. – Ла Пейрони и мадемуазель де Клермон. – Поведение Флёри. – Заговор против королевы. – Тост короля Людовика XV. – Беспокойство Флёри. – Герцог де Ришелье. – Госпожа Портайль. – Люжак. – Приказ о пенсионе и козни г-на де Флёри. – Камердинеры его величества. – Госпожа де Майи. – Семья де Нель. – Влюбленный король. – Его робость. – Ошибка королевы. – Герцог де Ришелье. – Первое свидание. – Господин де Флёри старается устроить второе. – Госпожа де Майи одерживает победу. – Ее портрет. – Янсенисты и иезуиты. – Святой Алоизий ди Гонзага. – Мария Алакок. – Отец Жирар. – Катрин Кадьер. – Церковный собор и Парламент. – Господин Эро, начальник полиции.

Невозможно вообразить что-либо более невинное, чем двор короля Людовика XV в ту эпоху, в которую мы теперь вступаем, то есть в первые дни 1732 года.

Своей чистотой юность Людовика XV была обязана опять-таки регенту. Сам по себе развратник, безбожник и богохульник, регент предохранил королевское дитя, которое ему было доверено оберегать, от всякого соприкосновения с тем всеобщим распутством, во главе которого стоял он сам. В итоге из рук этого новоявленного Сарданапала юный Людовик XV вышел в белых одеждах Элиакима.

И потому существование бедной принцессы, которую отыскали в старинном командорстве в Германии, чтобы сделать ее королевой Франции, должно было быть необычайно счастливым, коль скоро она могла быть не только женой своего августейшего супруга, но одновременно и его любовницей! Мария Лещинская была в глазах Людовика XV красивейшей из женщин, и плодовитость королевы свидетельствовала о том, что король не ограничивается всего лишь похвалами в ее адрес Вначале, через десять месяцев после вступления в брак, она произвела на свет первую дочь, затем двух дочерей-близнецов, затем сына – того самого дофина, по случаю рождения которого устраивалось столько празднеств, – затем герцога Анжуйского, которому надлежало упрочить скипетр в руках старшей ветви королевского дома. Пять детей за пять лет! И это при том, что самому отцу этого многочисленного семейства не было еще и двадцати одного года!

Тем не менее короля окружали одни лишь удовольствия. Мы уже говорили о любовных интригах знатных дам того времени. Сплетаясь между собой, все эти любовные интриги образовывали сеть, в которую неизбежно попадало любое сердце, кроме сердца короля. Мария Лещинская была его единственной любовью, а охота – единственным его развлечением.

Охотничьи кортежи эпохи молодости Людовика XV, в которых следовали все эти элегантные амазонки, являли собой сказочное зрелище. Вообразите, как прелестная графиня Тулузская, мадемуазель де Шароле, мадемуазель де Клермон, мадемуазель де Санс – все эти персонажи полотен Ван Лоо, которые благодаря ему остались для нас живыми и через сто лет после их превращенной в миф жизни, заполняющей своим благоуханием всю ту эпоху, – как все эти охотницы, не целомудренные, как Диана, а влюбленные, как Калипсо, во весь опор мчатся по лесам Рамбуйе и Венсена, Булони, Версаля и Сатори, но не в колясках, как принцесса Генриетта, г-жа де Монтеспан и мадемуазель де Лавальер, а верхом на лошадях: напудренные волосы всадниц перехвачены жемчужными и рубиновыми нитями, на голове у них маленькая треуголка, кокетливо сдвинутая на ухо, их тела облачены в стянутую у лифа амазонку с отворотами и спускающимся до самой земли шлейфом, который, однако, не скрывает маленькой ножки, подгоняющей лошадь золотой шпорой.

Впрочем, все эти охоты таили в себе определенную опасность: олени и кабаны дорого продавали свою жизнь вельможным охотникам, преследовавшим их с рогатиной в руках. На одной из таких охот был убит герцог де Мелён, любовник мадемуазель де Клермон: однако юная принцесса проявила при этом такую бесстрастность, что на другой день герцогиня Бурбонская поинтересовалась у кого-то:

– Как вы полагаете, мадемуазель де Клермон заметила, что ее любовник умер?

Затем, по возвращении с охоты, начинались вечерние застолья, веселившие умы этих двадцатипятилетних кавалеров и дам и радовавшие их желудки; ну а ночи проходили в карточной игре, золото лилось на столы сверкающим потоком, и ночи эти были еще более бурными и жаркими, чем дни. Король, подобно своему предку Генриху IV, любил играть в карты; однако Генрих IV всегда выигрывал, а Людовик XV порой оставался в проигрыше. И тогда ему приходилось прибегать к помощи г-на де Флёри. Господин де Флёри ворчал и платил, ибо полагал, что для его честолюбия намного выгоднее, чтобы король посвящал дни охоте, а ночи, даже если это будет стоить казне несколько тысяч ливров, проводил за карточным столом, чем если он начнет вмешиваться в государственные дела.

Во всех этих собраниях царила полнейшая вольность как в поведении, так и в разговоре; впрочем, такова была мода того времени, и принцесса Пфальцская и герцогиня Бургундская научили нас называть вещи их настоящими именами. На протяжении почти целого века французскому языку нисколько не приходилось завидовать в этом отношении латыни.

Вот пример подобной вольности в речах; он попался нам на глаза и, следовательно, просится на бумагу.

Однажды вечером, по возвращении с охоты, в течение которой все целый день носились по лесу, одна из дам, будучи беременной, ощутила те первые боли, какие указывают на скорое наступление родов; все кругом испугались. Дело происходило в Ла-Мюэте, так что перевезти даму в Париж не представлялось возможным, и к тому же, вероятно, не было даже времени вызвать к ней врача. Король пребывал в сильнейшей растерянности.

– Ах, Боже мой! – воскликнул он. – Но если роды вот-вот начнутся, как все говорят, то кто же возьмется их принять?

– Я, государь, – ответил Ла Пейрони, первый королевский хирург, оказавшийся рядом. – Когда-то мне доводилось принимать роды.

– Все так, – возразила мадемуазель де Шароле, – но это занятие требует практики, а вы, возможно, уже утратили навык?

– О! Не беспокойтесь, мадемуазель, – отвечал Ла Пейрони, оскорбленный тем, что его ученость подвергли сомнению. – Умение вытаскивать оттуда детей забывается ничуть не больше, чем умение вставлять их туда.

Мадемуазель де Шароле, из которой каждый год вытаскивали по ребенку, приняла эту колкость на себя и в гневе поднялась с места. Ла Пейрони, довольно встревоженный, следил за ней глазами, однако громкий смех, раздавшийся после того, как дверь за принцессой закрылась, успокоил его.

Коль скоро король рассмеялся, гнев мадемуазель де Шароле сделался бессильным.

Господин де Флёри не принимал участия ни в одном из этих увеселений; в качестве извинения он ссылался на свою старость, и Людовик XV радовался тому, что избавился таким образом от надзора человека, исполнявшего одновременно две должности: наставника и министра; но г-н де Флёри до мельчайшей подробности знал обо всем, что происходило в ближайшем окружении короля; каждый старался сделаться шпионом старого наставника, чтобы заслужить его улыбку, и графиня Тулузская прежде всех.

Поэтому г-н де Флёри ни в чем не отказывал ей.

Именно на этих интимных собраниях, происходивших в Ла-Мюэте и в Рамбуйе, был решен вопрос о сохранении за малолетним герцогом де Пентьевром, сыном графа Тулузского, права унаследовать от отца должность главного адмирала и прочие его посты. На этих собраниях была упрочена будущность герцога д’Антена и маркиза д'Антена, сыновей графини Тулузской от ее первого брака. Опять-таки на этих собраниях была подготовлена опала г-на де Шовелена, министра иностранных дел и хранителя печати. Наконец, именно там, по ее первым признакам, была замечена и развилась та склонность к удовольствиям, которую отказы королевы исполнять супружеские обязанности зародили в конечном счете в сердце короля.

С самым большим нетерпением наблюдала за развитием этой склонности мадемуазель де Шароле; уже два или три года она не спускала глаз с юного государя, которому последовательно приписывали в качестве любовниц – хотя и без всякой достоверности, основываясь на одних только предположениях, – графиню Тулузскую, г-жу де Нель, г-жу де Роган и даже герцогиню Бурбон-скую.

Несмотря на все эти успехи в любовных делах, о которых тогда ходили слухи, король по-прежнему проявлял робость, и предприимчивая принцесса решила взять над ней верх. Однажды она сочинила стихи, собственноручно переписала их, не стараясь изменить свой почерк, и сунула их в карман Людовику XV. Вот эти стихи:

Вы нелюдимы без просвета,

Но взор пленяет ваших глаз!

Да разве можно в ваши лета

Холодным быть из раза в раз?

Коль хочет вам Амур давать уроки,

Не стоит спорить, надо уступить:

Ведь он царил еще в тот век далекий,

Когда ваш род и не мечтал царить.

Стихи были посредственными, но они обладали одним достоинством: в них ясно высказывалось то, что требовалось высказать, и хроника, из которой мы их позаимствовали, утверждает, что время, потраченное мадемуазель де Шароле на то, чтобы сочинить их, не пропало даром.

Однако мадемуазель де Шароле была чересчур ветреной любовницей для того, чтобы долгое время удерживать после себя Людовика XV, и вскоре было замечено, что если она и заставила короля изменить супружеской любви, то лишь на короткое время.

И в самом деле, Мария Лещинская по-прежнему владела сердцем своего мужа и обладала неограниченной властью во всем, что не касалось г-на де Флёри. Перед лицом г-на де Флёри всякое влияние терпело неудачу, даже королевское. Особенно неуступчив был этот скупой министр в отношении денег. Королева, добрая и благодетельная, легко расходовала те небольшие суммы, какими она располагала на дела милосердия. Как-то раз, в Компьене, она оставила все деньги и драгоценности, какие у нее были, монастырским общинам и артиллерийской школе, и по возвращении в Париж ей пришлось занимать деньги, чтобы делать ставки в карточной игре.

Госпожа де Люин, свидетельница этого безденежья, тщетно пыталась уговорить Марию Лещинскую потребовать прибавку к положенному ей пенсиону; однако королева решительно отвергла это предложение, заявив, что, вне всякого сомнения, ничего, кроме унизительного отказа, она от первого министра не получит. Тогда г-жа де Люин решила предпринять подобную попытку самостоятельно и, по собственному почину явившись к кардиналу, обрисовала ему положение, в котором оказалась королева. В ответ кардинал ограничился словами, что он обсудит это дело с генеральным контролером Орри.