Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)

Девятого июля 1737 года великий герцог Тосканский, Гастон, казалось торопившийся отдать свое герцогство императору, умирает на шестьдесят шестом году жизни: это был последний из Медичи, род которых правил во Флоренции двести тридцать семь лет. Как только о его смерти объявляют официально, принц де Кран от имени герцога Лотарингского приносит клятву сенаторам.

Третьего февраля 1739 года король Сардинский и 21 апреля того же года король Испании и король Обеих Сицилий присоединяются к Венскому договору.

Наконец, 1 июня в Париже объявлен мир; тем временем все, что осталось от общества Людовика XIV, уходит из жизни, и складывается общество Людовика XV.

Герцог Бервик умирает в возрасте шестидесяти восьми лет; маршал де Виллар – восьмидесяти одного года; герцог Менский – шестидесяти шести лет; кардинал де Бисси – восьмидесяти одного года; граф Тулузский – шестидесяти четырех лет; маршал д'Эстре – семидесяти шести лет; герцог Мазарини – семидесяти девяти лет; маршал де Роклор – восьмидесяти двух лет; принцесса де Конти – семидесяти двух лет и, наконец, Самюэль Бернар – восьмидесяти шести лет.

От прежнего времени остается один лишь кардинал де Флёри, но и ему, в свой черед, предстоит вскоре умереть.

Вокруг молодого короля, которому едва исполнилось двадцать семь лет, уже толпится молодое поколение. Старший в нем – герцог де Ришелье, но герцог де Ришелье словно не имеет возраста; он является для короля всем: дипломатом, послом, сотрапезником, товарищем на охоте, наставником в любви, наставником на войне; именно он задает тон всей этой сумасбродной молодежи, поэтом которой служит Мариво, живописцем – Ватто, а романистом – Кребийон-сын.

После герцога де Ришелье следует красавец Ла Тремуй, близость которого с королем была настолько нежной, что из-за этого сожгли Дюшоффура; тот самый Ла Тремуй, который в последнюю войну командовал эскадроном и, падая с лошади, заботился лишь об одном – прикрыть лицо руками, чтобы не оказаться обезображенным; затем идут: граф д'Айен, происходивший из того честолюбивого рода Ноайлей, который через посредство г-жи де Ментенон имел чуть ли не родственный союз с Людовиком XIV, подобно тому как Мортемары имели такую же связь с ним через посредство маркизы де Монтеспан; маркиз де Сувре, воспитывавшийся подле короля и состоявший в тесной дружбе с ним; маркиз де Жевр, маркиз де Куаньи, герцог де Ниверне, маркиз д'Антен – короче, все те молодые вельможи, которые только что участвовали в осаде Филипсбурга, одержали победу над имперцами в битвах у Пармы и Гвасталлы и теперь, со шляпой в руке, с присборенными манжетами и с бантом на плече, уже готовились одержать, ничего из этого не измяв, победу над англичанами в битве при Фонтенуа.

Всему этому остроумному, насмешливому и бесчинному обществу никак уже не подходит Версаль с его огромными покоями, длинными галереями и парками с прямыми аллеями. Для ужинов в тесном кругу нужны небольшие покои и гостиные, где не царит этикет, где можно валяться на атласных диванах, видеть свое отражение в зеркалах и беседовать, не заставляя себя повышать голос.

Людовик XV покупает у герцога де Лавальера замок Шуази, и Шуази вскоре станет для Людовика XV тем же, чем был Марли для Людовика XIV.

Лемуан, Куазево, Пигаль и Буше принимаются за работу; одни обтесывают мрамор, другие рисуют на холсте. Целый мир сатиров, нимф, наяд, пастушков и пастушек, увенчанных цветами, украшенных лентами и напудренных, появляется на свет, наполняется жизнью, расходится по садам и заполняет собой стены замка. Однако остаются слуги, эти докучливые свидетели, эти болтливые смутьяны. Лорьо, искусный механик, помогает избавиться от них: он изобретает особые обеденные столы, которые именуются буфетчиками и которые вместе с запиской, где перечислены те вина, кушанья и фрукты, какие желают получить сотрапезники, уходят под пол, а затем, полностью сервированные, появляются снова, и так каждый раз.

Весь этот молодой двор, стремящийся к удовольствиям, обожающий войну и алчущий любви еще больше, чем почестей, был, как нетрудно понять, врагом старого кардинала. Придворные решили сделать попытку наподобие той, какая потерпела провал во времена маркизы де При, в годы министерства герцога Бурбонского; заговорщиками выступили г-жа де Майи, по-прежнему остававшаяся фавориткой короля, Ла Тремуй и Жевр; речь шла о том, чтобы отрешить кардинала от должности и поставить на его место г-на де Шовелена.

Кардинал узнал обо всем от тех, кто входил в окружение графа Тулузского, остававшееся преданным ему.

К несчастью для заговорщиков, г-н де Шовелен поставил себя в скверное положение.

Во время последней войны, когда г-н де Шовелен был министром иностранных дел, пошли слухи, напрасно или справедливо, будто он получил из Вены крупную взятку, имевшую целью побудить его действовать во вред интересам Савойи; и в самом деле, вспомним, что в награду за свое деятельное участие в военном союзе король Карл Эммануил получил всего лишь две небольшие провинции.

Кардинал собрал воедино все эти смутные слухи, придал им должный порядок, чтобы составить из них обвинительный акт, представил этот обвинительный акт королевскому совету и добился приказа об опале г-на де Шовелена.

Двадцатого февраля г-н де Морепа явился к г-ну де Шовелену и вручил ему следующее письмо кардинала де Флёри:

"Дружба, которую я всегда питал к Вам, сударь, удерживала меня до сих пор от того, чтобы нанести Вам удар, который честь, совесть, порядочность и забота о благе государства вынуждают меня нанести Вам сегодня. Кардинал де ФЛЁРИ".

Между тем г-н де Жюмийяк ждал у двери, имея приказ препроводить г-на де Шовелена в Гробуа.

Сокрушив г-на де Шовелена, кардинал обернулся против Ла Тремуя и Жевра. Король хотел было защитить своих друзей, но ему пришлось уступить. Кардинал потребовал отправить их в ссылку и получил согласие на это.

Старый канцлер д'Агессо вновь вступил в должность хранителя печати; г-н Амело, управляющий финансами, был назначен государственным секретарем по иностранным делам, а г-н де Морепа – государственным министром.

Это великое событие было увековечено сатирической песенкой. Вот она:

Февральским днем,

Часу в седьмом,

Промчался Морепа верхом.

Аллилуйя!

Глаза его сверкают злом;

С язвительным смешком

Он к Шовелену входит в дом.

Аллилуйя!

Слова его звучат как гром:

"Приказ подписан королем,

Печать у вас мы заберем!"

Аллилуйя!

Едва он скрылся за углом,

Туда же Жюмийяк бегом:

Ему и дьявол нипочем.

Аллилуйя!

Когда сей гость явился в дом,

Старик был в трепете немом:

Он до беды своей дошел умом.

Аллилуйя!

Обмякнул канцлер, словно снега ком,

И молча, будто с гостем незнаком,

Печать ему отдал с кивком.

Аллилуйя!

Гость молвит в тоне приказном:

"Вас в Гробуа немедля отвезем,

С эскортом, сударь, с ветерком!"

Аллилуйя!

Великой новостью влеком,

Возликовал Париж в один прием,

И все мы взапуски поем:

Аллилуйя!

И в самом деле, Париж всегда поет, когда что-то терпит провал, независимо от того, что проваливается – театральная пьеса или политическая карьера.

Одна лишь г-жа де Майи избежала мести кардинала; дело в том, что, неотступно наблюдая за королем, кардинал понимал, что в скором времени Людовик XV отомстит за него сам.

И действительно, Людовик XV, которому едва исполнилось тридцать лет, уже израсходовал часть отпущенных ему на жизнь удовольствий. Людовик XV пресыщен охотой, Людовик XV пресыщен застольями, Людовик XV пресыщен карточной игрой; Людовик XV скучает среди своего остроумного, элегантного, чувственного и наполненного благоуханием двора; Людовик XV печален, он подшучивает над смертью, однако боится ее. Лишь одно может оживить Людовика XV, испытавшего уже все перемены, кроме одной: перемены в любви.

Но, как нам предстоит вскоре увидеть, она утомит его, как и все прочие.

Между четырьмя сестрами г-жи де Майи была одна, грезившая о необычайной славе: она хотела разделить с сестрой королевскую милость, завладеть сердцем Людовика XV, а затем его умом и, добившись низвержения первого министра, править Францией.

Этой сестрой, еще не вышедшей в то время замуж, была мадемуазель де Нель; ей только что минуло двадцать два года, и она жила в аббатстве Пор-Рояль.

Между тем мадемуазель де Нель не была красива; она не заблуждалась по поводу свой внешности и знала, что король терпеть не мог дурнушек; однако ее отличали дерзкое воображение и отважный, авантюрный характер, и, благодаря силе своего желания, она достигла того, что задумала.

Вот что она писала своей приятельнице г-же де Дре, ставшей канониссой:

«Я буду слать письмо за письмом к моей сестре г-же де Майи; она добра, она призовет меня к себе. Я заставлю короля полюбить меня, выгоню Флёри и буду править Францией».

Все осуществилось в соответствии с желаниями мадемуазель де Нель: г-жа де Майи была растрогана письмами сестры, описывавшей ей беспросветную скуку монастырской жизни, и пригласила к себе бедную затворницу. Мадемуазель де Нель пустила в ход все средства. Людовик XV, в тридцать лет скучавший так же, как Людовик XIV скучал в семьдесят, нашел для себя некоторое развлечение в остроумии вновь прибывшей; и, когда г-жа де Майи разгадала замыслы своей сестры, было уже слишком поздно для того, чтобы воспрепятствовать их исполнению.

И тогда, вместо того чтобы препятствовать любовным связям короля, г-жа де Майи решила потворствовать им; она настолько любила короля, что предпочла скорее владеть им наполовину, чем лишиться его совсем. К тому же г-жа де Майи надеялась, что о проявленной ею снисходительности никто никогда не узнает; однако цель мадемуазель де Нель состояла вовсе не в этом. Она повела дело так удачно, что король признался в своем счастье нескольким придворным, и менее чем через три месяца тайна бедной г-жи де Майи была уже известна всему двору.

И тогда, понятное дело, речь зашла о том, чтобы выдать мадемуазель де Нель замуж. Король очень хорошо умел делать детей, и потому вполне могло случиться непредвиденное происшествие, способное поставить всех в затруднительное положение. Так что новой фаворитке стали приискивать жениха.

Выбор пал на г-на де Вентимия, внучатого племянника архиепископа Парижского, того самого, кто сыграл важную роль в деле о конвульсионерах с кладбища Сен-Медар; дядя очень хотел стать кардиналом. Господин де Тансен только что был назначен кардиналом, а ведь он имел на это звание ровно столько же прав, сколько вот-вот должен был получить архиепископ. Невесте были обещаны приданое в двести тысяч ливров и должность придворной дамы, а жениху – шесть тысяч годового пенсиона и покои в Версале. При этом по поводу кардинальского сана не было сказано ни слова, однако архиепископ не только дал согласие на такой брак своего племянника, но и сам обвенчал его с мадемуазель де Нель.

Однако мало было дать мадемуазель де Нель мнимого мужа, нужно было прямо после ее венчания, в тот же вечер, доставить себе удовольствие заместить этого мужа. И вот каким образом это было устроено: мадемуазель де Шароле, принцесса, с которой было нетрудно договориться, предоставила молодоженам свой Мадридский замок; король, со своей стороны, отправился ужинать во дворец Ла-Мюэт с мадемуазель де Клермон, г-жой де Шале и г-жой де Талейран. Затем, когда все сочли, что свадебный ужин в Мадридском замке подошел к концу, король предложил своим сотрапезницам нанести туда визит. Он сел вместе с ними в карету и прибыл в Мадридский замок; там все шло отлично и выглядело в полном соответствии со свадебными обычаями. Король подключился к игре и вплоть до полуночи играл в каваньолу; в полночь заговорили о том, что пора позволить новобрачным лечь в постель, но Людовик XV заявил, что он желает быть добрым государем до конца. И потому он сопроводил супругов в спальню и подал Вентимию ночную рубашку, что являлось одной из самых больших почестей, какие могли оказать короли. Все, что происходило начиная с этой минуты, покрыто туманом неясности. Какой-то человек вернулся спать в Ла-Мюэт, но маршальша д’Эстре, которая в тот самый вечер сбежала оттуда и отправилась ночевать в Багатель, и г-жа де Рюффек, которая столь же поспешно уехала оттуда в Париж, утверждали, что вовсе не король покинул Мадридский замок, а Вентимий, и что это он приехал ночевать в Ла-Мюэт.

Как бы то ни было, на другой день король присутствует при утреннем одевании г-жи де Вентимий, а после обеда мадемуазель де Шароле представляет его величеству всю семью г-жи де Вентимий.

Начиная с этого времени ее семья пользуется великой милостью со стороны короля: трех сестер г-жи де Майи и г-жи де Вентимий – г-жу де Лораге, г-жу де Ла Турнель и г-жу де Флавакур – представляют ко двору. Старый маркиз дю Люк пользуется фавором своей снохи, чтобы ездить в королевских каретах, хотя по своему происхождению он и так имеет полное право на эту честь. И, наконец, г-н де Вентимий присутствует на всех увеселениях и всех ужинах в Шуази, какие некогда, в царствование Людовика XIV, происходили в Марли.

Тем временем г-жа де Вентимий идет к своей цели, пользуясь помощью своей сестры, г-жи де Майи, которая служит ей и во многом дополняет ее; она завладевает королем, воздействуя на его ум и чувственность, заставляет его забыть о том, что у нее длинная шея, грузная фигура и грубая, развязная походка; король принадлежит ей и только ей, и, как она и предсказывала в письме к своей подруге-канониссе, монахиня из Пор-Рояля уже способна бороться с кардиналом и начинает править Францией.

Между тем произошло событие, вследствие которого каждый осознал меру своей власти.

Герцог де Ла Тремуй, славившийся своей красотой, умер от оспы. Он уже давно избавился от грехов молодости, если только в молодости у него были грехи, которые ему приписывали, и великолепно вел себя во время своей опалы: принесенный Людовиком XV в жертву старому кардиналу, он, прощаясь с королем, в лицо сказал ему:

– Государь, вы более недостойны быть моим другом.

За ним была оставлена лишь должность дворянина королевских покоев.

Ла Тремуй был женат и обожал свою жену; они пообещали друг другу разлучиться на время, если кто-нибудь из них заразится оспой, которой ни он, ни она прежде не болели.

Госпожа де Ла Тремуй заразилась оспой первая, но, поскольку ей самой не было известно, какая у нее началась болезнь, она не предупредила об этом мужа, который, хотя врач и напоминал ему о возможной опасности, пожелал остаться подле больной и продолжать ухаживать за ней. Герцогиня выздоровела, но зато герцог в свой черед заболел и вскоре умер.

Смерть Ла Тремуя вызвала глубокую скорбь у всех парижских дам; его оплакивали как образцового мужа и превозносили как мученика, пострадавшего вследствие супружеской самоотверженности. Стоял даже вопрос о том, чтобы воздвигнуть храм в его честь, собрав для этого деньги по подписке.

Ла Тремуй оставил после себя дочь и сына четырех лет.

Герцог д'Омон, герцог де Жевр и герцог де Мортемар, коллегой которых по своему званию дворянина королевских покоев был Ла Тремуй, потребовали, чтобы его сын унаследовал должность отца.

Однако г-жа де Майи и г-жа де Вентимий ходатайствовали в пользу герцога Люксембургского, а кардинал де Флёри хотел назначить на эту должность своего племянника.

Чтобы добиться своей цели, старый министр употребил один из тех хитроумных приемов, какие были ему присущи.

Он явился к королю и сказал ему:

– Государь, все мои друзья убеждают меня просить ваше величество предоставить вакантную должность дворянина королевских покоев моему племяннику; однако он и так уже настолько осыпан вашими милостями, что я, вместо того чтобы рекомендовать вам кого-нибудь из моей семьи, как все меня убеждают, пришел просить вас оставить эту должность за сыном покойного герцога де Ла Тремуя.

– И вы совершенно правы, господин кардинал, – ответил король. – Я и сам вначале подумал о вашем племяннике, но затем рассудил, что подобная милость доставит ему чересчур много врагов и окажется для него скорее вредной, чем полезной.

Кардинал остолбенел, поскольку никак не ожидал получить такой ответ.

Ему было понятно, какая борьба должна была вот-вот развернуться: в качестве противников он имел двух любовниц короля, причем не двух женщин, которых он мог бы посредством ревности поссорить между собой, а напротив, двух сестер, которые, с тех пор как они переступили через ревность, имели лишь один общий интерес: сохранить для обеих своего августейшего любовника, ибо ни одна из них уже не имела надежду сохранить его для себя одной.

Кардинал, не осмеливаясь более просить за своего племянника, с упорством продолжал держать сторону малолетнего Ла Тремуя и заявил королю, что он дал слово вдове герцога и что если его величество вынудит его изменить этому слову, ему останется лишь просить об отставке, понимая, что он стал ненужным королю.

К тому же, добавил он, его преклонные лета и слабое здоровье требуют покоя и бережного к себе отношения.

С этими словами он, по своей привычке, удалился в Исси.

Кардинал знал, что главной его силой служит его отсутствие.

Как только он уехал, заинтересованные стороны стали действовать свободнее.

Госпожа де Майи и г-жа де Вентимий продолжали выступать за герцога Люксембургского.

Герцогиня де Ла Тремуй, имея поддержку со стороны герцога д'Омона, герцога де Жевра и герцога де Мортемара, коллег ее покойного мужа, во всеуслышание заявляла о правах своего сына.

Что же касается племянника кардинала, то за него некому было ходатайствовать, кроме его дяди, а тот отсутствовал.

Первым чувством Людовика XV было раздражение против кардинала.

С этим чувством он взял перо и написал первому министру, что испытывал бы крайнее огорчение, требуя от него трудов, которые могут нанести вред его покою; если же здоровье кардинала категорически требует, чтобы он удалился от дел, добавил король, то он даст на это разрешение.

Написав письмо, король положил его в карман, дав себе слово отправить его в нужный час.

Между тем кардинал де Флёри обратился с предложениями к г-же де Вентимий. Подобно римскому послу, посланник г-на де Флёри привез ей мир или войну.

Госпожа де Вентимий подумала с минуту, а затем, взяв в расчет слабость короля и вспомнив, что ей двадцать четыре года, а кардиналу девяносто лет, убедила себя, что нужно выиграть время и взять в качестве союзника смерть, которая не замедлит явиться.

Ну а поскольку какое-то время назад король стал попеременно проводить ночь то с одной сестрой, то с другой и ближайшая ночь предназначалась г-же де Майи, г-жа де Вентимий отправилась к сестре.

– Дорогая сестра. – сказала она, – нам следует безотлагательно, не теряя ни минуты, присоединиться к господину де Флёри; возможно, на этот раз мы могли бы взять над ним верх, но рано или поздно он вернется к власти и отправит нас в ссылку. Сегодня тебе предстоит провести ночь с королем; устрой же так, чтобы уже завтра утром племянник кардинала был назначен на должность дворянина королевских покоев.

К несчастью, г-жа де Майи не была той женщиной, какая требовалась для подобного рода интриг; любя короля ради него самого, так, как Лавальер любила Людовика XIV, она желала только одного: чтобы политика, в которую она не вмешивалась, оставила ее в покое.

И потому, пообещав сестре сделать то, о чем она просила, г-жа де Майи не исполнила ни одного из своих обещаний. В тот вечер ей удалось выглядеть еще красивее, чем обычно; она украсила волосы цветами и бриллиантами, но Людовик XV увидел в этих цветах и бриллиантах старания кокетства в пользу любви, а не в пользу политики.

Госпожа де Майи уснула, ни слова не сказав королю ни о юном Ла Тремуе, ни о герцоге Люксембургском, ни о племяннике кардинала.

Но король, измученный заботами, не спал; он чувствовал, что его жизнь осложнилась из-за проявлений недовольства старого учителя; он видел, что вся работа по переписке с европейскими дворами, которой он никогда прежде не занимался, свалилась теперь на него; он догадывался о притязаниях иностранных государей, против которых ему придется бороться, когда старого министра уже не будет рядом, чтобы сказать политической интриге, как Господь морю: "Доселе дойдешь и не перейдешь". Так что он просто-напросто прислонился к изголовью кровати и полулежа глядел на очаровательную головку, украшенную розами, тона которых прекрасно сочетались с цветом пудры, и видел, как среди этих цветов и пудры сверкают, словно дрожащие капли росы, бриллианты.

Из уст спящей красавицы вырывалось ровное, спокойное дыхание.

Король разбудил ее.

Когда г-жа де Майи открыла глаза, ее прежде всего поразил печальный вид Людовика XV.

– О Боже! – воскликнула она. – Да что это с вами, ваше величество?

Король тяжело вздохнул.

– Дело в том, моя дорогая, – промолвил он, – что я пребываю в большом беспокойстве.

– И по какому поводу, государь?

– По поводу всего, что происходит.

Госпожа де Майи вспомнила об обязательстве, которое в то утро она взяла на себя в разговоре с сестрой; слова, произнесенные королем, давали ей прекрасную возможность исполнить это обязательство, и она решилась.

– А что же такого важного происходит, государь? – спросила г-жа де Майи, с очаровательной улыбкой глядя на короля.

– Вы и сами это прекрасно знаете, коварная, – произнес король, – ибо вы одна из тех, кто причиняет мне беспокойство.

– Я, государь?! – воскликнула г-жа де Майи.

– Да, вы. Во всяком случае, – с улыбкой продолжал король, – мы избавились, наконец, от нашего надзирателя.

– От какого надзирателя?

– От кардинала.

– Вы избавились от кардинала, государь? О Бог ты мой!

И, словно в испуге, г-жа де Майи приподнялась в постели.

– О Бог ты мой, ну да, письмо уже написано, – промолвил Людовик XV.

– Какое письмо, государь?

– Письмо, в котором я даю кардиналу отставку.

– Но оно еще не отправлено, ведь так, государь? – спросила г-жа де Майи.

– По правде сказать, так, поскольку…

– Поскольку?

– … поскольку оно лежит здесь, на камине.

Произнеся эти слова, король с почти умоляющим видом взглянул на г-жу де Майи.

– Государь, – произнесла она, – все знают, что вы властвуете над всем; все знают, что вы имеете право желать все то, что вы желаете; следовательно, вы, ваше величество, никому не должны давать отчета в своих действиях.

Госпожа де Майи опустила одну из своих очаровательных ножек на пол.

– Куда вы идете? – поинтересовался король.

– Господин де Флёри, – продолжала г-жа де Майи, – добрый человек и отличный министр, которому Господь даровал долгие дни, ибо Господь полагает, что эти долгие дни могут принести пользу королю и Франции.

– Это ваше мнение, не так ли, моя дорогая? – спросил король.

– Да, и это мнение настолько твердое, – ответила г-жа де Майи, – что я…

– Ах, Боже мой! – воскликнул король. – Вы сжигаете мое письмо кардиналу?!

– Да, государь… Но вот вам перо, чернила и бумага… Напишите ему новое письмо.

– И что, по-вашему, я должен ему написать?

– Что вы назначаете его племянника на должность первого дворянина королевских покоев.

Лицо короля просветлело.

– Но что скажет госпожа де Ла Тремуй? Что скажут коллеги покойного герцога??

– Я не знаю, что они скажут; однако на то, что они скажут, вы ответите, что моя сестра и я держали сторону герцога Люксембургского, но вы, в доказательство вашей королевской власти, отказали в ходатайстве нам, моей сестре и мне, наравне с прочими; ну а мы, чтобы придать вес вашим словам, будем…

– Что вы будете?..

– … будем на вас сердиться.

– Вы будете на меня сердиться?

– О, всего один день, разумеется. Вот перо, чернила и бумага: пишите, государь.

– О! – воскликнул король, бросаясь к ногам г-жи де Майи. – Вы восхитительная женщина!

И он написал письмо, но не кардиналу, а его племяннику; в этом письме он объявлял ему о пожаловании его в звание дворянина королевских покоев и о предоставлении ему права требовать от своего преемника сумму в четыреста тысяч ливров.

На другое утро, получив это письмо, г-н де Флёри, который не ожидал ничего подобного, помчался в Исси к своему дяде, показал ему письмо короля и попросил его отправиться к его величеству, чтобы выразить ему признательность. Но кардинал, который в тех случаях, когда какая-нибудь королевская милость выпадала его семье, непременно старался делать вид, будто его к этому принуждают, ограничился тем, что ответил своему племяннику:

– Я запрещаю вам говорить что-либо об этом деле до тех пор, пока я не увижусь с королем и не отменю приказа о вашем назначении.

– Но я уже лично ответил королю, чтобы поблагодарить его, – промолвил герцог де Флёри.

– … и дать свое согласие?! – воскликнул кардинал тоном отчаяния, обманувшим даже его племянника.

– Да, разумеется, чтобы дать согласие, – подтвердил герцог. – Я проявил бы крайнюю неблагодарность, отказавшись от милости, которой домогались столько особ.

– Что ж! – с глубоким вздохом произнес кардинал. – Отныне я не в ладах со всеми принцами.

И он воздел глаза и руки к небу, потребовав при этом подать ему карету, чтобы вернуться в Париж.

Увидев г-на де Флёри, Людовик XV рассказал ему о том, что произошло; но поскольку, по своему малодушию, король не хотел, чтобы все выглядело так, будто ему пришлось уступить под угрозой кардинала удалиться от дел, он сказал старому министру, что его племянник обязан своим назначением исключительно настояниям г-жи де Майи и г-жи де Вентимий.

Кардинал сделал вид, что донельзя признателен обеим сестрам, но на самом деле он был глубоко оскорблен при мысли о том, насколько же снизилось его собственное влияние, что ему пришлось прибегнуть к содействию двух любовниц короля, чтобы добиться придворной должности для своего племянника.

Ну а теперь изложим факты, никак не истолковывая их.

Назначение герцога де Флёри состоялось в июне 1741 года.

Восьмого августа того же года у г-жи де Вентимий началась лихорадка.

Госпожа де Вентимий была на девятом месяце беременности.

Поскольку королю нужно было вернуться в Париж, он оставил г-жу де Вентимий в Шуази с ее сестрой, г-жой де Майи, и несколькими дамами, составлявшими их обычное окружение.

В то время существовал обычай, а лучше сказать, закон, запрещавший мужьям сопровождать своих жен, когда король привозил их в Шуази. Странно, конечно, но это так.

Правда, за неимением г-на де Вентимия компанию этим дамам составляли находившиеся там г-н де Грамон, г-н де Куаньи, г-н д’Айен и два брата Мёз, которые входили в ближайшее окружение короля.

Госпоже де Вентимий дважды пускали кровь.

Эта болезнь, казалось, сделала короля еще более влюбленным в г-жу де Вентимий: накануне родов он расположился в ее комнате и оставался там до двух часов ночи.

В девять часов утра г-жа де Вентимий родила красивого и крепкого мальчика, которого король взял на руки, а потом положил на подушку из темно-красного бархата.

Расцеловав ребенка и придя от него в восторг, король приказал крестить его малым крещением под именем Луи, которое впоследствии товарищи мальчика переделали в Полу-Луи.

Король был настолько счастлив, что пожелал обедать прямо в спальне г-жи де Вентимий. К обеду были приглашены герцог д’Айен, герцог де Вильруа и тот из братьев Мёз, что был ближайшим наперсником короля.

Вечером король принимал в покоях г-жи де Вентимий не только архиепископа Парижского, но и г-на де Вентимия и его отца.

Господину де Вентимию было позволено увидеть жену и ребенка.

Госпожа де Вентимий разрешилась от бремени столь благополучно, что через час после родов казалась совершенно выздоровевшей; однако 9 сентября, хотя ничто не предвещало такого страшного развития событий, она внезапно ощутила настолько сильные боли в животе, что стала громко призывать к себе даже не врача, а исповедника.

Король, со своей стороны, тотчас послал в Париж за своими врачами Сенаком и Сильвой.

Но ни тот ни другой не приехали вовремя: г-жа де Вентимий умерла на руках исповедника, не успев причаститься; у священника едва хватило времени на то, отпустить ей грехи.

Во время этой беседы со священником, продолжавшейся около получаса, г-жа де Вентимий попросила его передать г-же де Майи свою последнюю волю. Он тотчас поспешил исполнить это последнее желание умирающей, но, едва войдя в покои г-жи де Майи, рухнул мертвым, не успев произнести ни одного слова.

Известие о кончине г-жи де Вентимий настолько сильно подействовало на Людовика XV, что он лег в постель, велев никого не пускать к нему. Королева просила разрешения войти к нему в спальню, но этот запрет, распространявшийся даже на нее, был снят только для графа де Ноайля.

Что же касается г-жи де Майи, то она, вся в слезах и полураздетая, покинула свою комнату и бросилась на постель маршальши д'Эстре.

Запершись у себя, король отдал за это время только один приказ: сделать портрет мертвой г-жи де Вентимий.

В городе тотчас же поползли слухи об отравлении, сделавшиеся вскоре настолько упорными, что король приказал вскрыть тело умершей.

Однако, согласно протоколу вскрытия, никаких признаков отравления обнаружено не было; тем не менее, поскольку тело умершей, хотя смерть наступила всего лишь четыре часа тому назад, распространяло страшное зловоние, его поместили в каретный сарай, где оно в течение трех часов было предоставлено любопытству прохожих.

Все было странным в судьбе этой женщины, которая еще накануне, украшенная цветами, кружевами и бриллиантами, вызывала зависть у всего двора: и ее смерть, и вскрытие ее тела, и выставление его на всеобщее обозрение.

Король был совершенно раздавлен; г-жа де Майи, имевшая очень доброе сердце и всей душой любившая сестру, во всеуслышание молила Бога вернуть ее обратно; чтобы утешить г-жу де Майи, к ней поспешила приехать одна из ее сестер, самая младшая из всех, г-жа де Лораге.

Госпожа де Майи, полагавшая, что она может удержать подле себя короля лишь с помощью г-жи де Вентимий, боялась, чтобы эта смерть может отдалить его от нее. Но этого не произошло; напротив, король обратил на нее все свою нежность, предоставил Мёзу покои под своими покоями, но с условием, что Мёз будет распоряжаться там лишь передней и обеденным залом, а все остальные комнаты будут, на самом деле, в распоряжении г-жи де Майи.

Через неделю г-жа де Майи поселилась в этих покоях вместе со своей сестрой, г-жой де Лораге, и теперь только от короля зависело замечать или не замечать, что бедная г-жа де Вентимий умерла.

Однако король, развлекшись на минуту, так и не смог изгнать из своей головы память об этой ужасной беде.

VIII

Смерть герцогини Мазарини. – Госпожа де Ла Турнель и г-жа де Флавакур. – Их изгнание из дворца Мазарини. – Решительность г-жи де Флавакур. – Портшез. – Герцог де Жевр. – Король предоставляет покои г-же де Флавакур. – Все ищут г-жу де Ла Турнель. – Госпожа де Флавакур отвергает ухаживания короля. – Любовная связь г-на д'Аженуа и г-жи де Ла Турнель. – Герцог де Ришелье поощряет склонность короля к маркизе. – Интрига против г-на д'Аженуа. – Госпожа де Ла Турнель уступает натиску. – Опала г-жи де Майи. – Проповедь отца Ренара. – Смирение г-жи де Майи. – Последние минуты кардинала де Флёри.