Текст книги "Регентство. Людовик XV и его двор"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)

Теперь Вам пора заключить еще один долгий альянс, на этот раз со здоровьем и жизнью.

Любящий Вас ФИЛИПП ОРЛЕАНСКИЙ».

Дюбуа с триумфом вернулся в Париж. По возвращении он обнаружил, что канцлер Вуазен умер и место его занял г-н д’Агессо, а король вышел из женских рук, как говорили в те времена.

Пятнадцатого февраля Людовик XV был передан г-жой де Вантадур в руки герцога Орлеанского, тотчас же представившего ему г-на де Вильруа и аббата Флёри, бывшего епископа Фрежюсского, которого не следует путать с автором «Церковной истории»: тот был не наставником короля, а его духовником.

Тем не менее, хотя и добившись заключения договора о Тройственном альянсе, явившегося мерой предосторожности против Испании, герцог Орлеанский намеревался поддерживать добрые отношения с этой державой, и потому 26 февраля 1717 года он послал в Мадрид герцога де Ришелье, имевшего задание вручить орден Святого Духа принцу Астурийскому и начать с Филиппом V переговоры о заключении брачного союза между принцем и одной из дочерей герцога.

Герцог де Ришелье, имя которого мы однажды уже произносили, заслуживает более, чем кто-либо еще, отдельного упоминания. Родившемуся в царствование Людовика XIV, ему предстояло на пятнадцать лет пережить Людовика XV и, будучи образцом аристократа XVIII века, умереть в 1788 году, за год до взятия Бастилии, то есть за год до смертельного удара, поразившего монархию в самое сердце.

Герцогу де Ришелье, родившемуся в 1696 году, был в ту пору двадцать один год; он был наделен приятной внешностью и изящным телосложением и завоевал славу одного из самых остроумных людей того времени. Любовное приключение, случившееся почти в самом начале его появления в свете, когда ему было всего пятнадцать лет, да еще с герцогиней Бургундской, ввело внучатого племянника великого кардинала в моду. Его обнаружили под кроватью герцогини горничные, в точности как Шателяра обнаружили под кроватью Марии Стюарт; однако это приключение закончилось менее трагично. Шателяр сложил голову на плахе, а Ришелье отделался четырнадцатью месяцами тюремного заключения в Бастилии.

Стоило ему выйти из Бастилии, как мадемуазель де Шароле, сестра герцога Бурбонского, воспылала безумной страстью к бывшему узнику. Позднее, когда речь у нас пойдет о герцоге Бурбонском, мы скажем в связи с ним несколько слов о герцогине, его матери, сочинявшей очаровательные песенки, которые в то время распевали во все горло, а теперь не осмеливаются петь даже шепотом, и о Луи III Бурбонском, его отце, который, будучи горбатым, словно набитый до отказа мешок с орехами, сказал как-то раз герцогу Орлеанскому, брату Людовика XIV:

– Сударь, вчера на балу в Опере меня приняли за вас.

На что герцог Орлеанский ответил:

– Сударь, из любви к распятому Иисусу Христу я смирюсь с этой неприятностью.

Ну а пока, в связи с ее любовью к герцогу де Ришелье, уделим минуту мадемуазель де Шароле, которая, как сейчас будет видно, вполне заслуживает того, чтобы заняться ею.

Мадемуазель де Шароле не участвовала ни в каких политических интригах и занималась исключительно собственными удовольствиями; она была красива, изящна и получила от небес ту счастливую или роковую чувствительность, которая делает любовь потребностью. Как и у герцога де Ришелье, эта потребность стала ощущаться у мадемуазель де Шароле прежде, чем она достигла пятнадцатилетнего возраста, а когда ей исполнился двадцать один год, у нее уже было почти столько же любовников, сколько у герцога де Ришелье было любовниц.

Именно в тот счастливый момент жизни мадемуазель де Шароле перед ней явился герцог де Ришелье и, как мы уже говорили, ее охватила безумная страсть к этому молодому человеку.

Возможно, впрочем, что причина, побудившая регента отослать подальше молодого герцога де Фронсака, который только что во второй раз побывал в Бастилии из-за дуэли с г-ном де Гасе, и отправить орден Святого Духа принцу Астурийскому, состояла не столько в желании начать с Испанией переговоры, о которых мы говорили, сколько в желании восстановить в собственной семье спокойствие, нарушенное молодым герцогом.

Дело в том, что мадемуазель де Валуа, дочь регента, была охвачена любовной страстью к герцогу де Ришелье не менее безумной, чем страсть ее кузины, мадемуазель де Шароле.

Просим прощения у наших читателей, но мы взяли за правило описывать ту или иную эпоху, придерживаясь сочинений летописцев, а не историков; на манер Светония, а не Тацита; по обыкновению герцога де Сен-Симона, а не г-на Анктиля.

Описывая последний период царствования Людовика XIV, мы были мрачными и скучными; да позволит же нам теперь читатель быть безрассудными, шумными и неблагопристойными, когда мы описываем эту неблагопристойную, шумную и безрассудную эпоху. История, по нашему мнению, это зеркало, на которое историк не имеет права набрасывать вуаль.

Вернемся, однако, к любовной жизни мадемуазель де Валуа.

Мадемуазель де Валуа не имела такие же возможности видеть герцога де Ришелье, какими обладала ее кузина, мадемуазель де Шароле, ибо та жила на первом этаже дома, выходившего в сад, ключом от которого располагал герцог де Ришелье. Мадемуазель де Валуа строго охраняли, в особенности ее отец, настолько строго, что однажды, на балу в Опере, когда г-н де Монконсей, друг герцога де Ришелье, облаченный в маскарадный костюм, похожий на домино герцога, беседовал с принцессой, регент, подозревавший о любви молодых людей, прошел рядом с дочерью и, обращаясь к Монконсею, которого он принял за герцога де Ришелье, произнес:

– Прекрасная маска, остерегитесь, если не хотите в третий раз очутиться в Бастилии!

Испугавшись, Монконсей тотчас снял маску, чтобы регент мог убедиться в своей ошибке; регент узнал его и промолвил:

– Что ж, хорошо, господин де Монконсей. Тем не менее совет дан, так что потрудитесь повторить вашему другу то, что я сейчас сказал в его адрес.

Однако это угроза ничуть не напугала Ришелье: он переоделся в женское платье и проник в покои принцессы.

Регент был извещен об этом нарушении его воли; но, поскольку, испытывая страстную любовь к Ришелье и пребывая в страхе, что угроза заключить его в Бастилию будет исполнена, мадемуазель де Валуа дала любовнику страшное оружие против своего отца, регент утаил гнев и поручил герцогу миссию в Испании.

Вот таким образом герцог де Ришелье и был избран для того, чтобы доставить орден Святого Духа принцу Астурийскому.^[6]

Мы уже два или три раза упоминали о балах в Опере; и действительно, как раз в это самое время они были придуманы шевалье де Буйоном, который, непонятно почему, стал называть себя принцем Овернским и которому первому пришла в голову мысль поднять пол на высоту сцены и сделать из зала Оперы салон без перепада уровней. Герцог Орлеанский счел эту мысль настолько удачной, что установил шевалье де Буйону пенсион в шесть тысяч ливров. Как известно, в ту эпоху Опера располагалась в Пале-Рояле.

Тем временем стало известно о скором прибытии в Париж царя Петра.

Парижанам было чрезвычайно любопытно посмотреть на этого арктического монарха, который сделался плотником в Саардаме, вернулся в Петербург, чтобы с тесальным топором в руках подавить бунт стрельцов, и, наконец, разгромил в Полтаве короля Карла XII, носившего прозвище Северный Лев.

Петр I уже давно хотел повидать Францию; он изъявлял свое желание Людовику XIV в последние годы его царствования; однако король, удрученный недугами, свойственными его возрасту, разоренный войной за Испанское наследство, стыдящийся того, что у нет более возможности кичиться роскошью, присущей первым годам его правления, король, повторяю, как можно учтивее отговорил царя от этого замысла.

И вот в начале 1717 года Петр I решил исполнить свой замысел, отложенный по просьбе Людовика XIV на другое время.

Князь Куракин, его посол, уведомил регента о желании своего повелителя посетить Францию и, опасаясь услышать ту или иную отговорку, одновременно сообщил ему, что государь уже отправился в путь, дабы привести этот замысел в исполнение.

Так что регент не мог воспользоваться какой-нибудь уверткой, как это сделал в свое время Людовик XIV, и, поскольку прибытие царя было не за горами, отправил навстречу ему, в Дюнкерк, где его следовало ожидать, маркиза де Неля и г-на де Либуа, ординарного дворянина королевских покоев, вместе с каретами короля.

Был дан приказ встречать царя при его сходе на берег, оплачивать его путевые расходы и повсюду оказывать ему те же самые почести, какие полагались королю.

Кроме того, навстречу царю отправился маршал де Тессе, который встретил его в Бомоне и сопроводил в Париж, куда они прибыли 7 мая.

Царь был высок ростом, хорошо сложен, довольно худощав и смугл; его отличал свежий цвет лица; у него были большие живые глаза, пронзительный взгляд, порою свирепый, особенно когда по лицу его пробегала судорога, искажавшая всю его внешность и объяснявшаяся тем, что в детстве его пытались отравить; тем не менее, когда он хотел быть приветливым с кем-либо, лицо его делалось улыбающимся и достаточно доброжелательным, хотя во внешности царя всегда сохранялась некоторая толика сарматского величия.

Движения его были порывистыми и стремительными, нрав кипучим, страсти неистовыми; сложившаяся у него привычка к неограниченной власти приводила к тому, что его желания, причуды и прихоти быстро сменяли друг друга и не допускали никакого стеснения, что бы ни было его причиной – время, место или обстоятельства; порой, устав от наплыва визитеров, являвшихся к нему, он одним словом, одним жестом выпроваживал их или же покидал и отправлялся туда, куда его призывало любопытство; и если в это время его кареты еще не были запряжены, он садился в первый попавшийся экипаж, будь то даже фиакр.

Как-то раз, не найдя никакой другой кареты, он взял экипаж маршальши де Матиньон, приехавшей повидать его, и отправился в Булонский лес; в подобных случаях, а повторялись они часто, маршал де Тессе и телохранители царя опрометью мчались вслед за ним.

В конце концов было решено всегда держать его кареты и лошадей наготове, что и было неукоснительно исполнено.

Тем не менее в других обстоятельствах он обнаруживал определенное знание этикета; так, при всем его нетерпеливом желании поскорее осмотреть Париж, он заявил, что не выйдет из дома, пока не дождется визита короля.

Ну а поскольку никто не хотел оставлять царя узником надолго, уже на другой день после его приезда в Париж ему нанес визит регент.

Едва царю доложили об этом, он вышел из своего кабинета, сделал несколько шагов навстречу регенту, обнял его, а затем, указав ему рукой на дверь кабинета, тотчас повернулся и вошел туда первым, опережая регента и князя Куракина; там были заранее приготовлены два кресла: царь занял одно из них, регент сел в другое; князь Куракин, служивший им переводчиком, остался стоять на ногах.

После получасового разговора царь поднялся, затем, выйдя из кабинета, остановился в том самом месте, где прежде встретил регента, и, в то время как тот, удаляясь, отвесил ему низкий поклон, ответил на него лишь кивком головы.

Десятого мая, в понедельник, императору в свой черед нанес визит король; услышав шум подъехавшего экипажа, царь спустился во двор, встретил короля у дверцы кареты, а затем бок о бок с ним, причем король шел справа, направился в покои, где предложил королю правое кресло, а сам сел в левое. Посидев несколько минут, царь встал, взял короля на руки и с умиленными глазами, в порыве явно выраженной нежности несколько раз поцеловал его.

Впрочем, король, которому было всего лишь семь лет и несколько месяцев, ничуть этому не удивился; он обратился к царю с коротким приветствием и охотно принимал ласки императора; расставаясь, оба государя соблюдали тот же церемониал, что и при встрече, и на пути к карете царь шел слева от короля, неизменно выказывая при этом свое равное с ним положение.

На другой день, 11 мая, царь нанес ответный визит королю; предполагалось, что король встретит его у дверцы кареты, но, едва завидев у входа во дворец Тюильри юного государя, царь выпрыгнул из кареты, бросился к нему, взял его на руки, поднялся так вместе с ним по лестнице и отнес его в дворцовые покои; там все происходило точно так же, как и накануне, за исключением того, что на этот раз царь все время находился справа от короля, а не наоборот.

Въехав в Париж, царь вначале прибыл в Лувр, где для него были приготовлены покои королевы, полностью обставленные и прекрасно освещенные, однако он счел их чересчур красивыми и снова сел в карету, потребовав, чтобы ему предоставили частный особняк. Тогда его отвезли во дворец Ледигьер вблизи Арсенала, и там он обнаружил покои столь же красивые и столь же богато обставленные, как и в Лувре.

Так что он примирился с досадной необходимостью жить в чересчур роскошных покоях, приказал вынуть из обозного фургона свою походную койку и установить ее в гардеробной.

На Вертона, одного из дворецких короля, была возложена обязанность утром и вечером накрывать царю стол на сорок кувертов, и это не считая второго стола для офицеров его свиты и третьего – для его слуг.

После того как король нанес визит царю, а затем принял его у себя, царь объездил весь Париж, заходя в лавки и мастерские, расспрашивая ремесленников, осматривая мануфактуру Гобеленов, Обсерваторию, Ботанический сад, кабинеты механики, галерею рельефных планов, дом Инвалидов; он бросил пренебрежительный взгляд на бриллианты короны, но остановился на целый час, чтобы побеседовать с плотниками, строившими Поворотный мост.

Что же касается его наряда, то он был крайне прост и состоял из барканового кафтана, перехваченного широким поясом, с которого свисала сабля, короткого парика с буклями и мешочком на затылке, ненапудренного и едва доходившего до плеч, и рубашки без манжет. Приехав в Париж, он заказал себе парик; парикмахер принес ему парик, сделанный по моде, то есть длинный и густой; царь даже не дал себе труда сказать ему, что он хотел получить вовсе не такой парик, и, взяв ножницы, остриг его до нужной формы.

Среди всех этих прогулок царя охватило желание посетить Сен-Сир; он осмотрел все учебные комнаты и велел рассказать ему о занятиях воспитанниц; затем внезапно, пожелав увидеть г-жу де Ментенон, он поднялся в ее покои, после чего, не обращая внимания на возражения ее служанок, заявивших ему, что госпожа лежит в постели, прошел до ее спальни и, поскольку полог ее кровати и оконные занавеси были закрыты, вначале отдернул занавеси, потом полог, с любопытством рассмотрел ее и через несколько минут вышел, не сказав ей ни слова.

Он посетил Сорбонну и, увидев гробницу кардинала Ришелье, кинулся к ней, обнял статую министра Людовика XIII и воскликнул:

– Я отдал бы половину моей державы такому человеку, как ты, дабы он помог мне управлять другой ее половиной!

Затем настал черед Монетного двора; изучив устройство чеканочного пресса и его действие, царь присоединился к работникам, чтобы отчеканить какую-то медаль; тотчас же изготовленная, эта медаль была показана ему.

Медаль несла на себе его изображение и следующую надпись:

PETRUS ALEXIEWITZ TZAR MAG. RUSS. IMP.^[7]

На оборотной стороне была изображена богиня Славы и были выгравированы слова:

VIRES ACQUIRIT EUNDE.^[8]

Эта любезность была ему весьма приятна; он никогда не видел ни столь хорошо отчеканенной медали, ни столь похожего собственного изображения.

В первый месяц Париж занимался исключительно царем; во второй месяц он производил меньшее впечатление, а в третий никто больше не обращал на него никакого внимания, поскольку все его уже видели.

Двадцатого июня он уехал на воды в Спа.

Тем временем великая тяжба, расколовшая знать Франции, все еще продолжалась; завещание Людовика XIV было признано недействительным, однако оставались в силе указ от 5 мая 1694 года, ставивший узаконенных принцев сразу после принцев крови, выше пэров, и указ от июля 1714 года, гласивший, что в случае вымирания законных принцев династии Бурбонов годными к наследованию престола становились герцог Менский и граф Тулузский, а также их законные дети.

Эти два эдикта тяготили всю знать Франции.

Пэры и законные принцы подали прошение.

Любопытнее всего в прошении принцев крови было то, что, вопреки высказыванию Людовика XIV, изрекшему, что, обязанный своей короной лишь Господу, он может передать ее кому угодно, принцы крови заявляли, что важнейшее право нации состоит в том, чтобы самостоятельно распоряжаться короной в случае пресечения королевского рода.

Как видим, с требованием признания законности выборов и всеобщего избирательного права выступила сама знать, за это высказались сами принцы крови в своем прошении от 22 августа 1716 года.

Второго июля 1717 года в ответ на это прошение воспоследовал указ, который отменял июльский указ 1714 года и декларацию 1715 года и лишал узаконенных принцев права именоваться и считаться принцами крови, но сохранил за ними те почести, какими они пользовались до этого в Парламенте, то есть старшинство и положение выше пэров.

За вычетом этой последней прерогативы, сохраненной за ними, узаконенные принцы оказались полностью лишены необычных почестей, которыми они были окружены вследствие слабодушия старого короля.

Пока разрешалась эта великая тяжба, вспыхнула еще одна распря, не менее серьезная, которая, как и первая, могла быть разрешена лишь регентским советом.

Через несколько дней после того, как юный король перешел в мужские руки, он пожелал отправиться на Сен-Жерменскую ярмарку, незадолго до этого открывшуюся.

Вначале казалось, что нет ничего проще, чем доставить ему это развлечение; но, когда нужно было рассаживаться по каретам, герцог Менский и г-н де Вильруа не смогли договориться по поводу того, какое место каждому из них следовало занять в карете короля, поскольку г-н де Вильруа, будучи его воспитателем, настаивал на том, что он обязан уступать первое место лишь принцам крови.

Уладить это затруднение немедленно не удалось; король, весь в слезах, вернулся в свои покои и был лишен возможности увидеть Сен-Жерменскую ярмарку.

Между тем зрение герцога Орлеанского сделалось настолько плохим, что ему стала угрожать полная слепота и начал обсуждаться вопрос о том, чтобы в случае его абсолютной слепоты лишить его должности регента и передать ее герцогу Бурбонскому.

Причиной этого заболевания, угрожавшей зрению регента полным угасанием, был официально назван удар ракеткой, который регент будто бы нанес себе сам, играя в мяч на закрытой площадке.

Но, хотя регент был почти слеп, он вовсе не был глух.

Он услышал какие-то смутные разговоры о намерении заместить его герцогом Бурбонским, стал выяснять подоплеку подобных слухов и, отыскав их источник, в итоге докопался до заговора и пришел к убеждению, что авторами слухов были канцлер д’Агессо и кардинал де Ноайль.

Тотчас же герцог Орлеанский принял решение наказать виновных, и, беседуя однажды с герцогом де Ноайлем, председателем финансового совета, а также с г-ном де Портайлем и г-ном де Фуркё, членами Парламента, принц навел разговор на своего канцлера, стал жаловаться, что тот недостаточно угождает его желаниям, и заявил собеседникам, что он уже почти решил заменить его.

Герцог де Ноайль, никоим образом не догадывавшийся, как обстоят дела, стал защищать канцлера куда горячее, чем он делал бы это, если бы его предупредили.

Оба советника почуяли грядущую опалу и очень скоро умерили пыл, с каким они, подобно герцогу де Ноайлю, начали было защищать г-на д’Агессо.

Впрочем, каждый из них питал надежду, что именно он займет место г-на д’Агессо в случае его отставки.

И вот как раз в этот момент разговора придверник доложил о приходе г-на д’Аржансона, открыв обе половинки двери, и эта почесть, оказанная рядовому начальнику полиции, весьма удивила присутствующих.

Однако регент почти сразу же разъяснил им эту загадку.

– Господа, – произнес он, обращаясь к своим собеседникам, – представляю вам нового хранителя печати.

С этими словами, вынув из кармана приказ о назначении д’Аржансона, принц собственноручно приложил к этому документ печать и подал его начальнику полиции.

– Судя по тому, что сейчас происходит, – промолвил герцог де Ноайль, совершенно ошеломленный случившимся, – мне, видимо, ничего не остается, как удалиться, ибо понятно, что я имею несчастье пребывать в полной немилости.

– Именно так, сударь, – ответил регент.

Герцог де Ноайль удалился.

После этого принц обратился к обоим советникам.

– Господа, – произнес он, указывая им на д’Аржансона, – я представляю вам не только господина канцлера, но еще и главу финансового совета.

Оба парламентских чина поклонились и вышли, чтобы не быть обязанными приносить свои поздравления г-ну д’Аржансону.

Что же касается кардинала де Нойля, то какое-то время он еще оставался во главе совета по делам веры, но вскоре его место заняли два вождя партии молинистов: кардинал де Роган и кардинал де Бисси.

Незадолго до этого небольшого переворота в правительстве герцог Орлеанский и сам затеял спор по поводу старшинства, довольно любопытный в том отношении, что он показывает, какое значение все придавали в ту эпоху почестям, которые в наше время, на глазах у нас, уже совершенно устарели.

В 1716 году герцог Орлеанский не принял участие в крестном ходе, совершавшемся в день Успения Богоматери.

Однако, поскольку Сен-Симон бросил ему упрек по поводу столь дурного примера, он решил, что в следующем году будет участвовать в этом торжественном шествии.

И вот, когда приблизился этот день, он обратился к Парламенту с вопросом, какое положение ему предстоит занять в этой церемонии и на каком месте он должен будет в качестве регента представлять особу короля.

Палаты дважды собирались по этому поводу, и первый президент ответил принцу, что, согласно обычаю, регент, будучи членом Парламента, должен идти между двумя президентами.

Получив этот ответ, герцог Орлеанский послал чиновникам Парламента и капитулу собора Парижской Богоматери письмо, которым его величество объявлял, что он испытывает огромное желание участвовать в крестном ходе, дабы подать пример своему народу и исполнить долг благоговения перед Пресвятой Девой, но, поскольку ему сказали, что чрезмерная жара может нанести вред его здоровью, он попросил герцога Орлеанского принять вместо него участие в этом торжественном шествии, дабы молить небеса о помощи Французскому королевству, и потому он повелевает относиться к господину регенту, как к нему самому, ибо господин регент представляет его особу.

В итоге его королевское высочество шел в крестном ходе один, впереди первого президента.

VIII

Любовные похождения д’Аржансона. – Переплавка монет. – Увещания со стороны Парламента. – Заседание Парламента с участием короля. – Дюбуа в Лондоне. – Дипломатические интриги. – Алмаз. – Заключение мирного договора. – Альберони и герцог Вандомский. – Макаронник. – Княгиня дез Юрсен. – Заговор. – Арест Порто-Карреро. – Выдворение Челламаре. – Ришелье сохраняет присутствие духа. – Заговорщики подвергнуты тюремному заключению. – Смерть Карла XII.

В то время, к которому мы подошли, то есть в начале 1718 года, г-ну д’Аржансону, новому хранителю печати, было около шестидесяти лет, и он занимал должность начальника полиции с 1697 года, то есть примерно двадцать один год.

Господин д’Аржансон был высок ростом и настолько смугл, а точнее, настолько черен лицом, что, когда он принимал свой начальственный тон, обвиняемый леденел от страха; впрочем, он был превосходным начальником полиции, осведомленным обо всем, что происходило, знакомым с нравами, добродетелями и пороками парижан, которые боялись его как огня, хотя он весьма умеренно пользовался разоблачительными доносами, которые ему поставляли его агенты, особенно в отношении знатных особ.

Этот человек, столь жесткий, столь надменный и столь грозный как общественный деятель, в личной жизни был одним из самых верных друзей, самых добрых людей и самых приятных собеседников, какие только бывают на свете; исполненный остроумия, тонкости и шутливости, он почти всегда, а в особенности за столом, был одним их тех, кто являет собой украшение любого пиршества, приятнейшим образом веселя сотрапезников.

Будучи начальником полиции, г-н д’Аржансон имел доступ во все монастыри, инспектором которых он был в силу своей должности; более того, и опять-таки в силу своей должности начальника полиции, он мог оказывать монастырям множество милостей, которые, не стоя ему ни гроша, обогащали святых дев.

Во время одного из таких посещений он свел знакомство с настоятельницей монастыря святой Магдалины Тренельской.

Эта настоятельница была еще молода и красива; у нее были сверкающие глаза, великолепная кожа, приятные черты лица и несколько крупное телосложение. По прошествии недели начальника полиции стали весьма дружески принимать в монастыре святой Магдалины.

По прошествии трех лет настоятельница обрела настолько великую надежду удерживать г-на д’Аржансона подле себя до конца своих дней, что построила часовню, посвященную святому Марку. Дело в том, что святой Марк был заступником г-на д’Аржансона, восприемницей которого от купели была светлейшая республика Венеция. В часовне возвышалась гробница, где должно было быть погребено его сердце.

Эти два знака внимания, столь деликатные, глубоко тронули г-на д’Аржансона, и потому, избрав своим местожительством монастырь, он каждый вечер являлся после работы в построенный им возле монастырской ограды дом.^[9]

Первой финансовой операцией г-на д’Аржансона стал договор с купцами из Сен-Мало, обязавшимися поставить королю двадцать два миллиона серебряных слитков, которые следовало оплатить звонкой монетой из расчета пятьдесят пять ливров за одну марку. Одновременно свои операции начала Западная компания, отправив в Луизиану шесть кораблей, груженных людьми обоих полов и товарами.

В конце мая регент издал от имени короля указ о всеобщей переплавке монет и значительном увеличении их количества. Парламенту указ не представляли, и он был зарегистрирован лишь на Монетном дворе; это привело к тому, что Парламент восстал против данного указа и 20 июня издал постановление, содержавшее решение обращаться к королю со смиренными увещаниями не только по поводу нарушения формы указа, не зарегистрированного в палате, но и по поводу его последствий, до тех пор, пока король не соблаговолит воздать должное этим ремонстрациям.

Как видим, Парламент незамедлительно воспользовался предоставленным ему правом.

В разгар глубоких разногласий, которые повлекло за собой это противодействие Парламента, герцог Орлеанский нередко давал волю своему горячему характеру. Однажды, устав от всех этих проволочек и козней, он ответил парламентскому чину, явившемуся к нему с увещаниями от имени достопочтенной корпорации:

– Да пошли вы на х..!

– Прикажет ли ваше высочество зарегистрировать этот ответ? – с поклоном спросил чиновник.

Степенное спокойствие чиновника вернуло самообладание принцу, но не помешало регенту собрать совет и заставить его принять постановление, отменявшее постановление Парламента и подтверждавшее необходимость исполнения указа в соответствии с его формой и содержанием.

За этим последовали новые ремонстрации Парламента, подкрепленные увещаниями счетной палаты и высшего податного суда.

Это столкновение повлекло за собой королевское заседание Парламента, на которое парламентские чины отправились в красных мантиях, пройдя так через весь Париж. Однако члены достопочтенной корпорации добились этим лишь того, что всю дорогу за ними следовала толпа шалопаев, кричавших:

– Долой омаров!

Тем временем Дюбуа вернулся в Лондон; на этот раз речь шла о том, чтобы заставить императора присоединиться к договору о Тройственном альянсе и, таким образом, превратить это соглашение в договор о четверном альянсе.

Дюбуа выехал из Парижа, располагая ценными сведениями, которые наверняка были предоставлены ему лордом Стэром и касались всех особ, способных оказать влияние на короля Георга.

В первом ряду этих особ находилась любовница короля, герцогиня Кендал. И потому Дюбуа прибыл в Лондон с грузом модных женских нарядов из Парижа, головных уборов в стиле Адриенны, платьев всякого рода, наилучших благовонных масел, душистой пудры и пр. и пр.; благодаря такой предусмотрительности, уже после первой недели пребывания Дюбуа в Лондоне герцогиня Кендал оказалась полностью предана интересам Франции.

Оставался еще первый из Питтов, предок семьи парламентских деятелей, на протяжении трех поколений стоявшей во главе английской политики. Питт был одним из самых ожесточенных противников союза с Францией.

Дюбуа навел справки о средствах, с помощью которых можно было бы подкупить великого политика, и выяснил, что Питт владеет алмазом весом в шестьсот гран и хочет выручить за него два миллиона. Дюбуа, располагавший неограниченным кредитом, купил этот алмаз и отослал герцогу Орлеанскому, написав ему:

«Я посылаю Вам алмаз, которому Вы наверняка дадите Ваше имя; он лишь на несколько дней опередит договор, которому я, возможно, дам свое имя».

И в самом деле, 2 августа 1718 года был заключен договор между императором, королем Англии и королем Франции; четвертая держава, Голландия, присоединилась к нему лишь 16 февраля 1719 года.

В соответствии с этим договором император, выступая как от своего имени, так и от имени своих наследников, согласился, наконец, отказаться от всех титулов и прав в отношении Испании, при условии, что католический король, со своей стороны, откажется от всех прав и притязаний на владения в Италии и Нидерландах, принадлежавшие прежде Испании, равно как и на маркграфство Финале, а также от сохраненных им прав на возвращение себе Сицилийского королевства; однако ему было дано полное право притязать на герцогства Пармы и Тосканы, в случае если встанет вопрос о наследовании их тронов. Император брал на себя обязательство ввести во владение этими тронами, когда они освободятся, детей испанской королевы; кроме того, новым договором нарушался Утрехтский мир, согласно которому Сицилия была отдана герцогу Савойскому, ибо теперь этот государь должен был передать ее императору, а тот, взамен, заставлял Испанию, завладевшую в предыдущем году Сардинией, уступить Сардинское королевство герцогу.

Десятого ноября герцог Савойский присоединился к договору о Четверном альянсе и согласился взять Сардинию в обмен на Сицилию.

Все эти события шли во вред королю Испании, который, не отрывая взгляда от французского трона, ожидал смерти юного короля, чтобы заявить о своих правах на наследство деда.