Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

– Вот только добраться никак не удавалось, а?

– Это точно, – со вздохом кивнул Хольц. – Сначала, как вы, должно быть, понимаете, нужно было просто выжить. Подыскать работенку, освоить язык, осмотреться, и вообще… Мотало чуть ли не по всей Южной Америке. Шофер, рабочий на плантациях, одно время служил в полиции довольно далеко отсюда. Мне нельзя было высовываться, ясно? Потому что сюда повалили наши, чтоб их черти взяли. Их тут было столько… И какие люди… Верьте или не верьте, но лет двадцать назад, в другой стране, средь бела дня метрах в трех от меня, как ни в чем не бывало прошел сам папаша Мюллер… слышали о таком? То-то. И мой шеф, штандартенфюрер Рашке, тоже, как потом выяснилось, преспокойно обитал в одной гостеприимной здешней стране…

– Ну, понимаю, – сказал Мазур. – Тут дело даже не в идеях, а в камушках. Они бы вас выпотрошили, как камбалу на кухне.

– Вот именно, – поморщился Хольц. – Но даже если бы я и уцелел, остался бы нищим. Похлопали бы по плечу и поблагодарили за верность давным-давно сгинувшему рейху… Зачем мне это? Нет уж, мне хотелось самому… Только никак не получалось. То денег не было, то возможности. Два раза пытался – в пятьдесят седьмом и семьдесят первом. В первый раз просто сорвалось, а во второй вообще чудом уцелел – скоты-напарнички погорячились… Попытались перерезать глотку раньше времени, да и действовали бездарно… В общем, слишком долго ни черта не получалось. И только когда судьба меня свела с отцом сеньориты Кристины, я рискнул… Вот и все, пожалуй. Еще виски?

– С удовольствием, – кивнул Мазур.

Он решил не ломать пока что голову над тем, правдива только что выслушанная история, или с какой-то неизвестной пока целью выдумана то ли от начала и до конца, то ли в каких-то важных деталях. Сейчас этого просто не определить.

– Одного я только не пойму, – протянул он задумчиво. – Вы то и дело упоминали о разведках, которых вы боитесь. При чем тут разведки? Или там кроме бриллиантов, еще что-то было?

Хольц, стряхнув мечтательность, уперся в него цепким взглядом:

– Почему вы задаете такие вопросы?

– Потому что не хочу связываться ни с какими разведками, – сказал Мазур. – Для людей вроде нас с вами это совершено ни к чему. Вдруг и у вас что-то такое на уме…

– У меня на уме только бриллианты, – сказал Хольц. – А разведки… Там были еще и микропленки, куча самых разных документов о наших отношениях с друзьями: расписки и донесения, материалы о некоторых деликатных акциях и тому подобное… Сюда эвакуировали архив одного из отделов.

– Кому это теперь нужно? – с самым наивным видом, какой только мог себе придать, воскликнул Мазур.

– Ну, не скажите… – с тем же превосходством протянул Хольц. – Я, как опытный сотрудник известного ведомства, могу вас заверить со всей определенностью: такие документы не протухнут и за сто лет. Кое-какие политические партии существуют до сих пор – и активно участвуют в нынешней политике. Кое-какие фитили способны даже сегодня взорвать нешуточные бомбы. Наконец, до сих пор иные персонажи живехоньки… Этот архив для людей вроде нас с вами абсолютно неинтересен – а вот политики и разведчики его смогут использовать на всю катушку – по крайней мере, большую часть…

– И наверняка дали бы за него немалые денежки? – спросил Мазур.

– Вот это вы бросьте! – прямо-таки рявкнул Хольц. – По крайней мере, до тех пор, пока мы вынуждены работать вместе. Лично я не собираюсь через сорок лет вновь окунаться в эти дрязги! Еще и оттого, что в подобных сделках слишком часто рассчитываются пулей, а не чеком – так практичнее, знаете ли. Забудьте об этих пленках к чертовой матери! Бриллианты – вещь гораздо более ликвидная, и они не влекут за собой таких сложностей.

– Да что вы разгорячились, я просто так спросил, ради любопытства, – примирительно сказал Мазур.

– Любопытство вы удовлетворили. Вот и забудьте напрочь об этом чертовом архиве. Кладоискательство и политика – два разных вида бизнеса, и смешивать их не стоит. Понятно?

– Да, понятно, понятно, успокойтесь! Говорю вам, я просто просчитываю все варианты. Неуютно как-то работать, зная, что на хвосте у тебя висит чья-то разведка…

– Успокойтесь, – бросил Хольц свысока. – До сих пор я и не слышал, чтобы чьи-то разведки пронюхали о… Ко мне никто никаких подходов не делал…

«Счастливец ты, однако, – подумал Мазур. – А вот ко мне – делали. Не далее как сегодня днем. Черт его знает, в конце концов, на кого там работает Ронни, но факт остается фактом: по крайней мере, одна разведка что-то все же пронюхала. Он недвусмысленно упоминал о микропленках… У Кристины они уже на хвосте и у меня тоже, а может, и у тебя…»

Вслух он спросил:

– Что это вы так благодушно улыбаетесь?

– Да оттого, что ситуация лишена всякой двусмысленности и недомолвок, – почти благодушно ответил Хольц, радушно подливая ему виски. – Вы вроде бы не глупый парень, Джонни. Должны понимать, что из данного положения есть только два выхода: либо вы честно со мной сотрудничаете и получаете свою законную долю, либо я вас шлепну без всякой жалости. Это – мечта всей моей жизни, понимаете? У меня давно уже нет другой. И я никому не позволю стать между мной и мечтой… – глаза у него и в самом деле были страшными. – Я твердо решил пожить, как следует, за все эти годы… Я еще успею досыта попользоваться жизнью и теми возможностями, которые дают деньги… Похож я на старую развалину, как по-вашему?

Мазур присмотрелся внимательно. Вообще-то по его мнению, шестьдесят пять – многовато. Тем не менее, немец и в самом деле не выглядел ни развалиной, ни стариком – крепок, лось, есть еще силушка. Ну, сие легко объяснимо. Такая цель и в самом деле способна придать человеку вроде него немало физических и душевных сил, почище любого допинга…

– Понятно, – сказал Мазур. – Собираетесь раскуривать сигары от стодолларовых бумажек и купать певичек в шампанском?

Хольц ничуть не обиделся. Улыбнулся почти приятельски:

– Нет, то, о чем вы говорили – и крайности, и пошлости. Но я и в самом деле намерен погулять. За все эти сорок лет. У меня нет ни семьи, ни близких. У меня есть только субмарина на дне. И сейф…

– А вы уверены, что он уцелел? – невинным тоном спросил Мазур. – Мало ли как могло обернуться…

Будь он послабее духом, непременно испугался бы. В лице Хольца, в холодных синих глазах не стало не только человеческого, но и звериного: это было что-то другое, страшнее, запредельное… Мазур приготовился даже к меткому удару, если тевтон все же потянется за пистолетом…

Обошлось. Не иначе как многолетние странствия и полная превратностей жизнь научили Хольца владеть собой. Он сказал почти ровным голосом:

– Больше не шутите так, Джонни. Ни к чему такие шуточки. Командирская каюта располагалась в кормовой части, за рубкой. Она не могла пострадать настолько уж… Конечно, взрыв был не из слабых, лодку вполне могло даже переломить пополам… Но если и так, обе половинки преспокойно лежат на грунте. Глубина для опытного аквалангиста не столь уж большая.

– Представляю, как там все изломало и перекрутило… – сказал Мазур, ничуть не играя. – И каково будет внутрь протискиваться…

Хольц, выплеснув в рот виски, осклабился:

– А вы что же, мой юный друг, хотите получить двести тысяч долларов за пустяковую работенку? Нет уж, ради хороших денег нужно и из шкуры вылезти, и рискнуть… Это справедливо?

– Справедливо, – со вздохом признался Мазур, не собираясь выходить из принятой на себя роли.

Ну что же, лучше поздно, чем никогда… Наконец-то хоть что-то в его насквозь неромантичной жизни и еще менее романтичной работе напоминало классический шпионский роман в бульварной версии. Капитан Мазур, пусть и не в смокинге, танцевал медленный танец с очаровательной девушкой, пусть и не в первоклассном ресторане. Заведение как-никак было ступенек на несколько повыше дешевой забегаловки, и музыка была экзотическая для обитателя другого полушария, а девушка, как уже упоминалось и подчеркивалось, очаровательна.

Оркестр старался. Музыка рыдала. Мелодия классического танго была для человека свежего столь печальной, унылой, трагической и рвущей душу на сто пятнадцать кусков, что Мазур искренне удивлялся, наблюдая вокруг веселые лица, откровенный флирт, улыбки и смех. Поначалу ему казалось, что надрывно-тоскливая мелодия очень быстро заставит всех присутствующих безудержно рыдать крупными слезами, содрогаясь в приступах вселенской печали. Потом он помаленьку привык, ему уже не казалось, что он на похоронах. Увы, после того, как инструменты, которые по пальцам одной руки можно было пересчитать, выдали сущий океан печали, Мазур поймал себя на том, что будет отныне хихикать над самыми тоскливыми цыганскими мелодиями, тешившими русскую душу. В самом деле, никакого сравнения. Если считать цыганский оркестр чем-то вроде малокалиберной пушки, то здешние лабухи тянули на атомную бомбу…

И он покачивался себе бездумно посреди вселенской печали, старательно вспоминая, что все не так плохо, как способно внушить тоскливое танго: все живы пока, планета цела, солнце не погасло… А главное, судя по некоторым наблюдениям и приметам, знакомым любому мало-мальски опытному мужику, столь же отрешенно колыхавшаяся в его объятиях девушка определенно ступила на путь, ведущий к приятному финалу, тому самому, что испокон веков тешит мужскую гордость. Ничего еще не высказано вслух, ничего не решено, но Кристина в его руках давно уже казалась сдавшейся.

Или хотела искусно создать у него впечатление, что после недолгой осады австралийский супермен ее форменным образом очаровал, и нынче же ночью, в уединенном домике, получит свою награду. Мол, даже благородные девицы с восходящей к конкистадором родословной не способны сопротивляться нынешним наследникам бесшабашных лейтенантов Кортеса, шагавшим по джунглям, как по бульвару, а применительно к данному конкретному случаю – готовым нырнуть на дно морское за бриллиантами с нерассуждающей решимостью чугунного утюга…

В общем, какая-то частичка его сознания привычно стояла на карауле, не позволяла расслабиться, верить всем этим многозначительно-покорным взглядам, улыбкам и легким касаниям. Во всем следовало видеть игру: в том, как она прильнула, как опустила голову к его плечу. Чуть ли не все до единой местные встречи, местные знакомства имели двойное дно, потаенную изнанку, то грязную, то кровавую. Бдительности ради следовало заранее полагать, что и в данном случае в очередном шкафу притаился очередной скелет, ожидая своей очереди явиться на свет божий, скалясь костяной мордой. И вообще, следует помнить классику, господа мои – самая очаровательная женщина, которую в жизни видел Шерлок Холмс, была приговорена к виселице за коварнейшее убийство… Нешто мы дурнее англичанина?

– Ты меня совращаешь? – тихонько спросила Кристина, все так же легонько касаясь щекой его плеча.

«Пока я бултыхаюсь возле подлодки, мне ничего не грозит, – думал тем временем Мазур. – А вот когда я вынырну на поверхность с добычей, улыбаясь устало и горделиво тем, кто стоит на палубе – вот тут возможны варианты, черт возьми, возможны варианты… Если они заранее решили от меня избавиться, то позволят прожить еще ровно столько, чтобы убедиться: в кулаке у меня как раз и посверкивают долгожданные бриллианты… И вот тут-то следует извернуться…»

– Нет, – ответил он. – Соблазняю.

– А какая разница? – поинтересовалась она тем самым тоном, что по женским задумкам делает из большинства мужиков законченных придурков.

– Огромная, – сказал Мазур. – Совращают невинных, а соблазняют тех, кто уже имеет о мужчинах некоторое представление… Но если тебе так хочется, считай, что тебя именно совращают…

Кристина подняла голову и заглянула ему в глаза:

– Джонни, почему я тебе позволяю все это нести?

– Потому что любая женщина, даже столь благородных кровей, даже получившая университетский диплом в Америке, в глубине души жаждет романтики, – сказал Мазур. – И в фантазиях представляет себя на месте пленницы пирата в кормовой каюте парусного фрегата. При условии, что пират галантен и благороден. Ну, отсюда легко сделать вывод, что я и есть воплощение романтики: я – персонаж Джека Лондона и Сабатини, а также Стэкпула с его «Голубой лагуной» и Зейна Грея с его ковбойским циклом… – он шептал девушке на ухо всю эту чушь с пародийными интонациями эстрадного гипнотизера. – И вас, благородная сеньорита, причудливым образом привлекает-отталкивает эта моя непохожесть на все, что вам встречалось до сих пор, вы ощущаете на нежном личике дыхание иного мира, откуда приходят загадочные личности вроде меня…

Она легонько отстранилась, подняла голову:

– Черт бы тебя побрал, Джонни!

– А почему? – безмятежно спросил Мазур.

– Потому что я никак не могу понять, когда ты настоящий. И какой ты настоящий. Только построила картинку, как она рассыпалась на мелкие кусочки…

– Ага, – сказал Мазур. – Это в тебе уже бунтует оскорбленная женская натура. Вы же привыкли, что это вы остаетесь тайной и загадкой, непостижимой для ума…

– Может быть… Может. Но тут и что-то другое. Ты сам другой. Непонятный.

– Да ну… Я простой австралийский бродяга, житель сонного и скучного континента…

– Не кокетничай.

– И не думаю – сказал Мазур. – Это ты у нас загадочная и романтическая – фамильное древо наподобие секвойи, вендетта со столь же благородным соседом, бриллиантовый клад, где тебе принадлежит аж половина. Достаточно, чтобы вскружить голову доброй дюжине бесхитростных австралийских парней. Да еще вдобавок пленительная, спасу нет…

– Это вот так ты и охмуряешь девиц в каком-нибудь далеком порту? А они потом глаза выплакивают?

– Ничего подобного, – сказал Мазур. – Никого я не охмуряю специально. Я просто пускаю события по течению, и жду, не проскочит ли искра.

– И?

– И она проскочила, – сказал Мазур. – Проскочила, чтоб ее…

– И ты влюблен в меня? Голову потерял?

– Нет. Просто проскочила искра… Или тебе приятнее было бы услышать про то, как я голову потерял?

– Ничего подобного. Мне приятно слышать правду.

– Это значит, я могу тебя поцеловать?

– Э, нет! – она гибко отстранилась. – Мы как-никак в Латинской Америке, в приличном заведении… Да и музыка больше не играет.

Они вернулись за столик, тут же подскочил нереально услужливый официант, наполнил бокалы – ох, как вьется, его бы на выучку в советский общепит, чтобы посмотрел, какие официанты бывают, а после политинформаций твердо бы знал, чем отличается труженик социалистического подноса от беспринципного услужающего, готового ради чаевых поступиться пролетарским достоинством…

Вокруг засмеялись, и Мазур повернул голову, ища источник всеобщего веселья.

Расхохотался вслед за всеми, стараясь, чтобы улыбка была искренней и беззаботной. Справа от стойки бара включился огромный цветной телевизор и на экране появился знакомый персонаж, имевший к Мазуру, в отличие от прочих посетителей, самое прямое отношение. Товарищ К. У. Черненко, Генеральный секретарь ЦК КПСС и прочая, и прочая, механическими движениями робота опускал бюллетень в избирательную урну, и на его лице застыла идиотская улыбка манекена. Верный ленинец и очередной гениальный руководитель исполнял свои обязанности, не приходя в сознание…

Эпохальная сцена отодвинулась на задний план, а на переднем появился диктор – здешний диктор, ничуть не похожий на тех элегантнейших и неулыбчивых жрецов центрального телевидения, что любую новость сообщали советскому народу с чопорностью английских лордов и леди. Этот, парткома и цензуры на него нет, держался не в пример непринужденнее, улыбался во весь рот, подмигивал с экрана, даже гримасничал, зараза…

За столиками вновь раздался взрыв хохота.

– О чем это он? – спросил Мазур.

Кристина прислушалась:

– Трудно объяснить, раз ты не знаешь испанского и местных словечек… Учено выражаясь, непереводимая игра слов. Высмеивает русского лидера, которому опять забыли поменять батарейки…

Сама она улыбалась во весь рот – судя по реакции зала, диктор и впрямь отмочил нечто юморное. Мазур с мнимой беззаботностью смотрел на экран, где смертельно больной, никаких сомнений, человек с величайшим трудом пытался связать пару слов и сделать пару простых движений.

В глубине души Мазур корчился от стыда. Никто тут не знал, кто он и откуда – но этот живой труп на цветном экране был человеком номер один вего стране. И не стереть с лиц окружающих это искреннее веселье, имеющее, между нами, веские поводы…

Он давно уже не верил ни в какие «измы». Перерос и комсомольский задор и какую бы то ни было убежденность в том, что некое учение – единственно верное. Он просто жил. И служил. Не этому живому олицетворению хворей, а стране – потому что страна точно так же жила, служила и работала, и далеко не все трудились спустя рукава, наверняка движимые той же нехитрой логикой. Мазур был отдельно, а те, в Кремле – отдельно. Убрать их оттуда не в человеческих силах (еще и оттого, что никто не представлял, кто и что могло бы придти на смену), бороться против них было бессмысленно, нелепо, невозможно. Оставалось исправно служить тысячелетней державе, потому что она – Родина, как бы ни именовалась в разные времена и кто бы ни стоял во главе. Год с лишним назад он, опять-таки, как и многие, воспрянул было, когда пришел Андропов и по стране шумнули очевидные перемены – но потом Андропов проплыл на лафете к краснокирпичной стене, на его месте оказался этот, и вновь потянуло явственным запахом болотной тины. И все, кого он знал, снова понурились, зарекшись дергаться душою – тянули лямку…

Но куда денешься от этого саднящего стыда, глядя на беззаботно кривлявшегося паяца и живой манекен за его спиной, что-то там шамкавший не в такт мимике…

– Ужас, правда? – весело спросила Кристина. – Честное слово, мне их жалко.

– Кого?

– Русских.

– Почему? – как мог беззаботнее спросил Мазур.

– Несчастный народ. Терпеть над собой такое вот… Я политикой мало интересуюсь, но их, наверное, следовало бы завоевать только ради того, чтобы избавить от этих старых клоунов…

«Это нам следовало бы завоевать эту долбанную страну, – сердито подумал Мазур. – Поскольку погрязла в самом неприкрытом разврате: банановая республика, американские марионетки, а меж тем в средней руки кабаке красуется цветной ящик, который не у всякого секретаря обкома сыщется. И любой – любой, вроде меня! – может в пять минут за смешные деньги снять отдельный домик с садиком, пусть и крохотным, и жить там с девушкой, не предъявляя никому ни паспорта со штампом о браке, ни прописки. Форменный разврат, нет на них единственно верного учения, нет на них парткомов, женсоветов, вечерних университетов марксизма-ленинизма и определяющего года решающей пятилетки…»

– Что с тобой? – спросила Кристина. – У тебя лицо сделалось… старое. Хорошо хоть, на миг.

Как мог естественнее Мазур ответил:

– Представил, что мог бы стать таким вот… – и кивнул на огромный цветной экран.

Она поежилась:

– Действительно, ужас… Нет уж, предпочитаю погибнуть в расцвете лет. Неожиданно, как от молнии. Идешь по улице – а по тебе вдруг шарахнут из пулемета… И ничего не успеваешь понять. Здорово, верно?

«Дура, – подумал Мазур мрачно. – Салажка. Вообще-то в этом есть своя сермяжная правда, но вот насчет того, что это здорово – сильно сомневаюсь. Просто-напросто ни по тебе, ни по твоим друзьям и знакомым, ручаться можно, в жизни не лупили из пулемета. А это, между прочим, процесс не из приятных…»

– Здорово, – поддакнул он механически. – А еще лучше – атомной бомбой по макушке, чтобы уж наверняка… тебе здесь еще не прискучило?

– А что? – ответила она прямым, откровенным взглядом. – У тебя возникли идеи получше?

– Сам не знаю, как их назвать, – сказал Мазур. – Идея у меня проста: расплатиться с этим предупредительным юношей в белом, поймать такси и ехать домой, дама против?

– Дама не против, – медленно сказала Кристина. – У нее есть одно уточнение: она была бы не прочь сначала погулять по ночным улицам, согласно классическим канонам… Традиции ради. А то очень уж современно получается…

– Как пожелает дама, – сказал Мазур, жестом подзывая официанта.

Он надеялся, что романтичная прогулка по ночным улицам в стиле робких пионерских ухаживаний надолго не затянется – Кристина как-никак была из соблазняемых, а не совращаемых. Так оно и оказалось: уже через четверть часа они сидели в такси, а еще через столько же оказались в домике, где Мазур очень быстро убедился, что двадцатый век берет свое, и развесистое генеалогическое древо ничуть не мешает девушке из благородного рода быть раскованной и изобретательной, да вдобавок жарким захлебывающимся шепотом преподносить порой на ушко такое, отчего благородные предки, воспитанные в незыблемых традициях, могли и вертеться в гробах, как курица на вертеле. Ну, а неотесанный австралиец от таких реплик только пофыркивал, следую желаниям дамы – и долгонько им следовал, иногда для разнообразия давая волю своей моряцкой фантазии. Много времени прошло, прежде чем красотка успокоилась в надежных объятиях бродяги и авантюриста и надолго там притихла.

Мазур блаженно отдыхал – поскольку тоже был не железный. Лишь ощутив в стиснутой крепкими объятиями добыче некое шевеление, осведомился на ушко:

– Ну, и каково это – оказаться во власти разнузданного бродяги?

– Я бы сказала, неплохо, – все еще чуточку задыхаясь, созналась очаровательная и разгоряченная добыча.

– Ничего удивительного, – сказал Мазур. – Скромности ради следует уточнить, что меня считали непревзойденным любовником во всех портах от Аделаиды до Шанхая…

За каковую похвальбу тут же получил игривую невесомую пощечину. И сказал:

– Интересно, а как будет по-испански звучать… – и повторил ей на ухо то, что недавно от нее же и услышал.

– Понятия не имею, – оскорбленным тоном заявила Кристина. – И вообще, откуда ты взял эту похабщину?

– Одна красотка недавно на ушко шептала.

– Боже, с кем ты только путаешься… В каком-нибудь из портовых заведений, надо полагать?

– Листал я как-то от скуки книжку одного малого, по фамилии, кажется, Шукспер, – сказал Мазур. – Замечательная там была фразочка: «о женщины, вам имя вероломство…»

– Совершено не понимаю, о чем ты.

– Браво, – сказал Мазур. – Следуя этакой логике, я и сейчас пребываю в полном затмении чувств? В галлюцинациях? Потому что у меня сейчас устойчивая галлюцинация: усиленно мерещится, что в руках у меня лежит нагая, как правда, красавица из знатного рода, уходящего корнями…

– Джонни, милый… Могу тебе по секрету сказать, что и сто лет назад, когда мораль была куда как твердокаменнее, случалось все же, что в руках у всяких нахалов полеживали красавицы знатных родов. Нагие, как правда и уходящие корнями. И двести и триста… Это жизнь, ничего тут не поделаешь. Так что не считай себя Колумбом в данном вопросе…

– Да господи, я ж прекрасно вижу, что ни в каких я смыслах не Колумб…

– Хам.

– Скорее уж – охальник, – сказал Мазур. – Интересно, а в испанском есть какое-нибудь словечко вроде «охальника»?

– Масса, – фыркнула Кристина. – Фреско, сильвергуенца, а применительно в нашей стране – дескарадо…

– Красиво звучит, – сказал Мазур. – Почти как «идальго». Ничего, если я закурю в постели?

– Только если будешь стряхивать пепел в пепельницу, аккуратно.

– Клянусь на Библии…

Он с удовольствием выпустил дым, бледным облачком потянувшийся в распахнутое окно. Стояла тишина, из крохотного садика наплывала влажная прохлада, соблазненная красавица примолкла, и это было совсем хорошо – Мазур терпеть не мог, когда партнерши в аккурат после бурного общения начинали идиотски щебетать, а то и справляться о накале и серьезности чувств.

– Что это ты так выжидательно косишься? – спросила прильнувшая к нему Кристина.

– Жду.

– Чего?

– Не начнешь ли ты выяснять, как я тебя люблю – просто крепко или вовсе уж нестерпимо…

– Не дождешься, – сказала она решительно. – Я же не дура. Прекрасно представляю, сколько у тебя было таких дурочек…

– О боже, радость-то какая! – воскликнул Мазур. – Ты уже ревнуешь к прошлому, несравненная моя? Наконец-то я дождался этого трепетного момента…

– Не дождешься, – повторила она.

– Увы, увы… – грустно сказал Мазур. – В таком случае происходящее, надо полагать, приобрело иную тональность? Холодная и бездушная красавица из высшего света завлекла в свои сети простодушного морячка, сделав его игрушкой мимолетных страстей…

– Знаешь, что мне в тебе по-настоящему нравится, Джонни?

– Давай угадаю. То ли несравненные качества любовника, то ли безумная смелость, то ли утонченный интеллект…

– Да нет, – сказала Кристина серьезно. – В тебе сейчас нет ни капли самодовольства, то есть того, чего я в мужчинах не переношу.

– Ну, это мы поправим, – сказал Мазур, звонко шлепнув ее пониже талии и гнусавым голосом осведомился: – Ну и как, детка, кайфово тебе?

– Я серьезно, паяц…

– Ну, это снова дала о себе знать здоровая австралийская закваска, – сказал Мазур. – Мы, дети нетронутой природы, непосредственны и естественны, как дикари. За это нас и любят порядочные женщины от Огненной Земли до Лиссабона, а некоторые, извини за пикантную подробность, даже с нами иногда спят…

– Уснешь с тобой…

– Это намек? – удивился Мазур, распуская руки.

– Да нет, констатация факта… – она решительно отстранила самую из двух предприимчивую конечность Мазура, вздохнула: – Вот понять бы тебя еще…

– Да брось, – сказал Мазур. – Я – насквозь понятный паренек, простой, как дорожный знак…

– Послушай, простой паренек… Ты что, всерьез собираешься, когда получишь деньги, открыть в Австралии какую-нибудь карликовую туристическую контору?

– А что? – мечтательно глядя в потолок, пожал плечами Мазур. – Австралия – чудесное место, разве что чуточку сонная и патриархальная, но не на всякий взгляд. Народец там живет без особых проблем. Проблемы, пожалуй что, начинаются в одном-единственном случае: когда кто-то решит выбросить накопившиеся в доме старые бумеранги. Вот это – проблема, честно…

– Я серьезно.

– Ну, а почему бы и нет?

– Это на тебя как-то не похоже: сидишь с мегафоном в прогулочной шаланде и старательно талдычишь туристам про красоты Большого Рифа…

– А что, можешь предложить что-нибудь получше?

– Да нет, просто размышляю вслух…

Однако в ее голосе, Мазур мог поклясться, все же угадывался некий подтекст. Был там подтекст, право слово…

Мазур без особого удивления насторожил уши. Может, это и было то, чего он давно дожидался? «Милый, а не хочешь ли ты поработать немножко на безобидную контору с аббревиатурой ЦРУ? У меня, вот, кстати, и подписка с собой, смертельное обязательство, только закорючку поставь…» Дождался, а? Или в промежутке меж двумя ленивыми поцелуями предложит, подобно незабвенному алькальду, вступить в какую-нибудь местную мафию? Или это будет что-то третье – но того же пошиба…

– Я просто размышляла вслух, – повторила Кристина словно бы чуточку отчужденно. – Чертовски хочется тебя понять…

«Очень надеюсь, что тебе это не удастся, милая, – мысленно ответил ей Мазур. – В свое время такие штучки не прошли у людей постарше и поопытнее, иные были при воинских званиях, а иные – с богатым и насквозь предосудительным жизненным опытом. Но я от них от всех благополучно укатился, что твой колобок…»

Самокритичности ради следовало вспомнить, что иные его и обыгрывали в чем-то, пусть не в главном – но ей не положено знать ни о чем подобном…

– Ты знаешь, я сам себя не всегда понимаю, сказал он честно. – Где уж другому, после недолгого знакомства… Что ты фыркаешь?

– Ты как-то очень серьезно это сказал…

– Так это чистая правда, – сказал Мазур.

– Чего ты, например, хочешь от жизни?

Тьфу ты! Неужели начиналась другая крайность – не идиотский щебет с «зайчиком» и «плутишкой», а высокоумные беседы? Он и этого терпеть не мог: при чем тут философические беседы за жизнь, мы не в пивной…

– А ты?

– Нет, серьезно?

– О господи, это же азбука, – сказал Мазур. – Перерезать вам с Хольцем глотки, ему – без малейших эмоций, тебе – содрогаясь от сентиментальных воспоминаний, захапать камешки и с алчной ухмылкой вразвалочку удалиться за горизонт…

– Вот и молодец… – промурлыкала ему на ухо Кристина. – Я, кажется, поняла… Ты попросту боишься отношений, а? Чего-то более-менее постоянного и прочного. С упором на «боишься».

«Черти б тебя взяли, – сердито подумал Мазур. – Ты не только красивая, но и умная, надо же. Вот именно, в точку. Ну какие, в бога в душу, в моем положении могут быть отношения? Когда я – это и не я вовсе? Когда я в вашу страну заглянул на минутку, по другим делам, вовсе не предполагая, что застряну здесь надолго? Когда меня и на свете-то не существует, собственно говоря? Ну какие тут отношения, какое постоянство, какая прочность? Не бывает у призрака ничего такого…»

– Отношения, знаешь ли, бывают разные, – сказал он. – Однажды, давно тому, я на одном экзотическом островке угодил в лапки к молодой и смазливой особе вроде тебя – с длинной родословной и утонченными манерами… вот только у нее, в отличие от тебя, были огромные плантации, куча преданных слуг и все такое… Она как раз хотела постоянных и прочных отношений…

– Замуж за тебя хотела?

– Нет, все было гораздо проще и прозаичнее. Она была в роли арабского шейха, ну а я, как легко догадаться – в роли белокурой гаремной красотки… Знала бы ты, каких трудов стоило смыться от этих постоянных и прочных отношений…

– Байки рассказываешь?

– Самое смешное, милая – это и в самом деле было однажды…

Было, было. Лет десять назад, и именно на экзотическом островке. Такую правду о себе можно было рассказывать смело – он в тех местах не засветился, прошлое быльем поросло, даже лучшие аналитики из Лэнгли за давностью лет и малозаметностью тех событий не отыщут параллелей и ассоциаций…

– Она была страшная?

– Самое печальное, что она была чертовски красивая, – сказал Мазур. – Порода, знаешь ли…

И поймал себя на том, что не может вспомнить ни ее лица, ни имени – в свое время это было побочным, случайным, очередной неприятностью, постигшей одинокого странника… Потому и в памяти не задержалось, очищая место для профессиональных забот.

– Тебе это неприятно вспоминать?

– Ну что ты, – сказал Мазур. – Не к педрилам в лапы попал, в самом-то деле. Наоборот, приятно вспомнить, как ловко я оттуда сделал ноги…

– Ну, в таком случае, я могу невозбранно посмеяться. Прости, ничего не могу с собой поделать, – и она, уже не пытаясь сдерживать смех, еле выговорила: – Стоило только тебя представить в роли гаремной красотки, услаждающей эротическими плясками хозяина, то бишь хозяйку…

Она перевернулась на живот и принялась самозабвенно хохотать в подушку. Мазур был только рад, что удалось увести далеко в сторону принявший опасное направление разговор, и нисколечко не обиделся. Процедил сквозь зубы: