Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

Она встала и, укоризненно качая головой, покинула кабинет.

– Никакого блефа, – сказал Лукич. – Она ментам и в самом деле очень подробно все расписала. И не подкопаешься, она там уже неделю служит, в привратницах, самым законным образом, и репутация у нее безукоризненная, и биография незапятнанная. И фотографиями твоей женушки в самом откровенном виде комната была о п я т ь усыпана... И нашли менты в квартире покойного Вовочки пару женских безделушек с неустановленными отпечатками пальцев – но тебе-то я могу сказать по секрету, что пальчики на них – твоей жены...

– Падлы, – сказал Мазур. – Вы у меня и в квартире шарили?

– Ну разумеется, – с ангельской улыбкой кивнул Лукич. – Набрали кучу полезных безделушек – таких, что никто их долго не хватится, а вот отпечатки на них заведомо имеются. У тебя ж квартира – что проходной двор, ни сигнализации, ни собачки полутора метров в холке. А впрочем, и с сигнализацией бы справились, не ты один обучен всяким фокусам и премудростям... Соображаешь, куда сворачивает ситуация? Да нет, не соображаешь пока...

Он полез в стол, достал несколько фотографий и толкнул Мазуру через стол. Мазур всмотрелся. Почувствовал, как каменеет кожа на скулах.

На инсценировку это никак не походило – Патрикеич, несомненно получивший в висок каким-то тяжелым предметом, выглядел, как натуральный мертвец. Мазур бывал у него дома, узнал и кусочек ковра, и попавшую в кадр ножку стола.

– Вот такие дела… – скорбно вздохнул Лукич. – Сегодня, часиков в восемь утра угрохала какая-то сволочь твоего адвоката. И снова ситуация далека от простоты. У него в квартире – опять-таки вещички твоей супруги, тот же комплект фотографий обнаружился в ящике стола при самом поверхностном обыске, и на парочке даже почерком твоей супруги обозначена всякая романтическая блажь – мол, в память о незабвенных минутах... Толком не помню, не я занимался э т и м участком работ. Знаю лишь: там примерно то самое, что может нацарапать скучающая дамочка... Улавливаешь ситуацию, Степаныч? Твои рэкетирские забавы – сами по себе. О них – отдельный разговор и отдельная папочка.

– Ты выражения-то выбирай...

– А зачем? – пожал плечами Лукич. – Сам знаешь, расписок долговых ни в одном случае в природе не существовало. И все без исключения обработанные тобой клиенты уже дали подробнейшие показания. Живописали, как ты у них деньги вымогал – кровные, заработанные! – стращая пытками и кровавыми убивствами родных и близких… Ну, уяснил теперь свое положение? С одной стороны, ты на старости лет вульгарным рэкетом занялся с использованием служебного положения. С другой, начал мочить всех, с кем твоя беспутная женушка амуры крутила. Синдром стареющего собственника, или как там это называется у психиатров... Оба н а п р а в л е н и я убедительно документированы. Брехня, конечно, – но брехня убедительная, в особенности если ее за правду посчитают люди весьма высокопоставленные... А они обязательно посчитают, такова у них в нашей системе функция... Ты, надеюсь, понимаешь, что я нисколько не блефую?

– Понимаю, – сказал Мазур без выражения.

– Убедительно, верно?

– Не спорю. Работать ты умеешь, Лукич, следует признать... – Мазур внезапно улыбнулся, не столь уж весело, но все же это была натуральная улыбка, а не вымученная гримаса. – Вот только с болью душевной вынужден указать на недостатки и просчеты твоего гениального проекта... Чего ты, собственно говоря, добьешься? Посадить меня не посадят. Связей, повторяю, достаточно, чтобы выскользнуть без особого ущерба, разве что с малость потрепанными нервами. Самое большее – выпихнут в отставку, и погряду я...

Он замолчал. Перегнувшись через стол, Лукич впился в него торжествующим взглядом:

– Чтой-то вы замолчавши, гражданин хороший? Врубился наконец? С чего ты решил, что я собираюсь тебя непременно сажать? Я как раз добиваюсь одного – чтобы начальство тебя, зажимая нос, выперло в отставку... а в отставке у тебя уже не будет никаких возможностей к а л ы м и т ь. Ни малейших. Ты исключительно благодаря служебному положению р а з в е р н у л с я. А в отставке будешь жить на мизерную пенсию и не более того. Не прав я? Да нет, прав на сто двадцать процентов – вон как у тебя физиономия непроизвольно перекосилась, ты ж не дурак, умеешь ходы вперед рассчитывать... И прекрасно понимаешь, чем это пахнет. Пенсия у тебя будет знатная, со всеми выслугами и прочими надбавками потянет на штуку баксов... ну, если очень повезет, то на две. Это ж не деньги для молодой красавицы жены, которую ты за год приучил к более-менее роскошной жизни. Вот, кстати, о супруге… – он извлек из ящика стола диск в прозрачном жестком конвертике, поводил им над столешницей и швырнул назад. – Еще неизвестно, как отреагирует женушка, посмотрев великолепную видеозапись в хорошем стиле русского порно – как человек, крайне похожий на адмирала Мазура, дрючит девицу, как две капли воды похожую на проститутку, – и так, и сяк, и всяко... Степаныч, я тебя умоляю, не нужно на меня бросаться! У меня таких дисков… Сам понимаешь, здесь я все копии не держу.

– Да не собираюсь я на тебя бросаться, – сказал Мазур спокойно.

– Ну? А то физиономия у тебя стала... непреклонная.

– А тебе приятно было бы?

– Неприятно, – согласился Лукич. – Но это ж ты ко мне попал под прессовку, а не я к тебе. Ну вот и все, пожалуй. Я тебе подробно и наглядно обрисовал варианты и перспективы. Внятно и кратко. К чему размазывать в голливудском стиле? Ты мужик умный, сам все прекрасно понимаешь. Нет у тебя выхода...

– Вот это ты зря, – сказал Мазур. – Выход есть всегда... или почти всегда.

– Только не в данной конкретной ситуации. Ага, правильно, скушай пироженку...

Мазур как раз взял с блюдечка продолговатый эклер с белоснежным кремом, свежайший. Удобно перехватил его тремя пальцами и сказал вполне дружески:

– Хочешь фокус, Лукич? Совсем даже несложный...

– Ну, валяй...

В следующий миг Мазур, взмыв из кресла, нанес удар. Этим самым пирожным. Для умелого человека дело нехитрое. Главное, четко знать, куда бить, иметь глаз наметанный и руку набитую...

В полном соответствии с его ожиданиями, Лукич кувырнулся со стула. Поймав его за ворот, все еще пребывавшего в полубеспамятстве, – так и убить можно, ежели немного по-другому, – Мазур добавил ребром ладони. Достал из внутреннего кармана пиджака внушительный рулон прозрачной липкой ленты. Иногда, отправляясь в гости по категорическому приглашению, полезно иметь при себе этакие вот прибамбасы. Мало ли какая возможность подвернется – а она подвернулась, и грех упускать такой случай...

Дальше было совсем просто. Мазур проворно спутал Лукича по рукам и ногам, заклеил рот. Средство было вернейшее. Очень многие опытные люди прекрасно умеют чуть ли не в мгновение ока освобождаться не только от веревок, но даже и от наручников – а вот избавиться от туго намотанной липкой ленты практически нереально, если только поблизости нет какой-нибудь острой режущей кромки... Ее Мазур не усмотрел, как ни оглядывался.

Он присел на корточки, пошлепал пленного по щеке. Тот, как и следовало ожидать, помаленьку приходил в себя. Глаза у него были выпучены даже не от боли, а от безмерного удивления. Мазур хмыкнул с к а с т о в ы м превосходством: ну разумеется, гэбульник, да вдобавок занимавшийся столь ничтожным подвидом фауны, как диссиденты, был в старые времена лицом неприкосновенным, за годы службы в подсознании отложилось, что никто и никогда не сможет качественно ему вмазать по роже. У спецназа совсем другие подсознательные рефлексы: не только ты всегда готов убивать, но и сам знаешь, что в любой миг захотят переправить тебя в Края Счастливой Охоты...

Узрев на полочке маленький вентилятор, Мазур преспокойно забрал его, вышел в коридор и, не теряя времени, направился мимо секретарши к часовому, взиравшему на него бдительно, но без особой тревоги. А зря... Одним коротким ударом Мазур погрузил бедолагу в беспамятство, проворно спутал лентой, вернулся в приемную. Очаровательная Светочка взирала на него с несказанным ужасом. Вроде бы совершенно неопасное было создание, оранжерейный цветочек, но внешность бывает обманчива, и можно получить в спину что-нибудь вредное для здоровья...

Подойдя вплотную, Мазур приподнял ей подбородок указательным пальцем и, обаятельно улыбаясь, поведал:

– Есть гениальное стихотворение: девушка красивая в кустах лежит нагой, другой бы изнасиловал, а я лишь пнул ногой... Ручки вытяни вперед, милая, тогда я тебя не съем...

Она послушно протянула сомкнутые запястья.

– Хорошая девочка, – сказал Мазур, – послушная. Сиди тихонечко и не пробуй дергаться, а то рассержусь...

Он откатил ее вместе с креслом на колесиках в дальний угол приемной – мало ли какая тревожная кнопка могла быть присобачена на ее столе – вышел в коридор. Дверь в торце не поддалась, была заперта. За одной из тех, что справа, оказался обычнейший туалет.

Мазур распахнул последнюю. Ага. Выражаясь старомодно – кордегардия, хотя вряд ли присутствующие помнят такие слова... За обычным столом сидели четверо: водитель, доставивший его сюда, еще двое таких же, при галстучках и коротких стрижках, а также сволочная тетка Надежда Петровна. Все они идиллически попивали чаек и на Мазура воззрились опять-таки без малейшей тревоги, удивленно разве что.

Указательным пальцем левой руки он крутанул лопасти маленького белого вентилятора, так что они сделали несколько оборотов, оглядел всех, приятно улыбаясь, потом сказал:

– Полное впечатление, что ни одна собака меня не узнает... Что ж так плохо у вас с ассоциативным мышлением? Объясняю специально для недогадливых: я – Карлсон, прилетел как следует пошалить...

Небрежно отшвырнул вентилятор и с места в карьер стал шалить. Шалости у него были, разумеется, далеко не такие безобидные, как у Карлсона: ребятишки полетели по углам, как кегли, все было кончено в мгновение ока, и Мазур принялся их спутывать, краем глаза наблюдая за Надеждой Петровной, к которой тоже следовало отнестись со всей серьезностью: мало ли чему ее учили...

Она, однако, так и не шелохнулась, сидела за столом, словно прилежная ученица за партой. Только когда Мазур, быстренько спутав конечности и заклеив пасти троице, не спеша направился к ней, воскликнула с невозмутимой – ну, п о ч т и невозмутимой – улыбочкой:

– Кирилл Степанович! Неужели вы способны ударить даму? Вы же советский офицер, в партии наверняка состояли, слушали лекции о моральном облике строителя коммунизма, книжки правильные читали...

– Дама?! – с неподдельным энтузиазмом возопил Мазур, старательно, демонстративно оглядываясь. – Где?! Что-то вы путаете, я ее не вижу, дама, наверное, еще до меня ушла... Ну, дражайшая, ручки сложите в правильную позицию. Пока я не вспомнил иные ваши пакости и не обиделся всерьез...

– Глупо, – вздохнула Надежда Петровна, но рученьки послушно вытянула. – Чего вы этим добьетесь?

– А вы полагаете, что в моем положении ничегошеньки нельзя добиться? – спросил Мазур весело, с треском разматывая ленту и добротно ее накладывая, словно паук, приловивший упитанную добычу. – Наоборот, довольно многого... Не беспокоит?

– Подите вы...

– А еще дамой себя самозванно именуете, – грустно сказал Мазур, наложил очередной виток и для надежности добавил еще парочку. – У меня такое впечатление, что вы, дражайшая, не просто используетесь в качестве разовых заданий, а сами во времена, ставшие теперь почти былинными, украшали своей персоною бывшее здание страхового общества «Россия»... Не правда ли? От вас не только дорогими духами веет, но еще и ароматом к о н т о р ы...

– Не ваше дело.

– Ну, в таком случае, аккуратненько держите язычок за зубами, чтобы ненароком не прикусить...

– Вы что, хотите...

– У нас демократия, – сказал Мазур, отрезав достаточно длинный кусок ленты и нацеливаясь им на ротовое отверстие мнимой консьержки. – И политкорректность. Женщины не должны пользоваться никакими привилегиями по признаку пола, это вам любой американец скажет. Так что не дергайтесь, убедительно вас прошу...

Заклеил ей рот, выпрямился, обозрел дело рук своих. Все обстояло прекрасно, выражаясь суконным языком голливудских боевиков, ситуацию он полностью контролировал. Трое крепких молодых людей, уже очухавшиеся, возможности говорить были лишены напрочь, но старательно делали дикие гримасы, грозно вращали глазами – несомненно, хотели рассказать, что они, в свою очередь, сделали бы с Мазуром, попадись он им пьяный да связанный. Очень выразительные были у них лица, проникнутые неподдельным чувством.

Мазур вышел в коридор. Там стояла тишина. По всему офису стояла благостная тишина, никак не похоже было, что на подмогу мчится крутое подкрепление.

Войдя в приемную, Мазур ласково погладил по голове юную секретаршу, взиравшую на него с неподдельным ужасом, – единственное здешнее создание, которого жалко, ну, да что тут поделаешь – и обнадежил:

– Потерпи, зайка, скоро кончится весь этот сюрреализм...

И прошел в кабинет, тщательно прикрыв за собой дверь. С порога огляделся и фыркнул: Василий свет Лукич обнаружился совсем не на том месте, где Мазур его оставил, а в другом углу. Хватило одного взгляда, чтобы сообразить: в тщетных попытках сделать хоть что-то, былой ужас диссидентов перекатился к высокому ящику бара и попытался перерезать ленту об острый угол. Из чего, разумеется, ничего не вышло, поскольку угол, хотя и идеально прямой, в качестве режущей кромки никак не годился...

– Упрямый, черт, – одобрительно сказал Мазур, присаживаясь на корточки над Лукичом, раскрасневшимся, встрепанным, в мятом после кувырканий по ковру костюме. – Уважаю в людях целеустремленность... Потерпи секунду, больновато будет...

Он аккуратненько отодрал ленту, прикрывавшую рот пленного. Обретя дар речи, Лукич использовал его не лучшим образом: выпустил затейливую матерную тираду.

– Не старайся, – сказал Мазур. – Наших боцманюг тебе все равно не перещеголять, знал бы ты, какие мастера были... Ну что, Лукич? Власть переменилась?

– Ну, а дальше-то что? – сердито пропыхтел Лукич.

– Как это что? – Мазур даже удивился. – Объект спецгруппой в составе меня захвачен и контролируется полностью. Все, кто тут имел несчастье находиться, пребывают в том же виде, что и ты сейчас. Жертв и разрушений нет. Как значилось некогда в титрах какой-то киноленты, при съемках фильма ни одно животное не пострадало. Что касается моих дальнейших действий... Я просто-напросто начну допрос пленных. Точнее, одного-единственного. Тебя, Лукич...

– С ума сошел?

– Все-таки ты себе здорово посадил интеллект, работая с диссидой, – задумчиво произнес Мазур. – Ничего безумного, вполне здравая идея... Лукич, ты что, полагал, что я поеду, получив подобное приглашение, без «хвоста», без охраны? Мои ребятки аккуратненько ехали следом. Твой бычок вряд ли их просек – он у тебя, извини, моим орлам в подметки не годится. Насколько я их знаю, сейчас они где-то за углом. Вызвонить их – секундное дело...

– И что?

– Поразительно, ты глупеешь на глазах, – сказал Мазур. – Боже упаси, ничего противозаконного. Я официальнейшим образом запущу серьезный государственный механизм, привлеку с в о ю контору. Наша контрразведка, чтоб ты знал, по крайней мере не уступает той фирме, что тебя породила, а то и превосходит – у н а с, дружище, как-никак, не было той череды дурацких реорганизаций, которая вас сотрясала долгие годы... Плюс к этому учитывай время, реалии эпохи. Хотя... От эпохи мало что зависит. Во все времена в любых спецслужбах хватало молодых решительных карьеристов, жаждущих выслужиться на з в о н к о м деле. Ты что, сам никогда с этим не сталкивался, когда был еще в рядах? Жестокая правда, дружище Лукич, в том и состоит, что из тебя, как два пальца, можно сделать превосходного шпиона. Пальчики оближешь. Моя краткая биография, та, что лежит у тебя в столе, наполовину как минимум состоит из сведений, которые даже сегодня составляют строжайше охраняемую военную и государственную тайну. Просекаешь, Лукич? Сюда примчатся хваткие ребятки в погонах, и я им изложу душещипательную историю про то, как ты, декадент и пижон, сфабриковал против меня компромат, каковой и предъявил, чтобы завербовать меня в иностранную разведку... Вербовал ты меня, сука такая, цинично и беззастенчиво, уговаривал продаться иноземному супостату, или, культурно говоря, вероятному противнику.

– Думаешь, прокатит?

– А ухмылка-то у тебя не такая уж и беззаботная, да и голосок дрогнул, – сказал Мазур. – Ты, в конце концов, не дурак, прекрасно понимаешь, что грамотно сшитое дело – штука страшная... Листочек с моей биографией наверняка в твоих пальчиках, как барбоска в блохах. В первую очередь тебя спросят: где взял, сука, падла, зараза? И тебе придется либо молчать, как рыба, либо закладывать твоих боссов, что, в принципе, твою участь облегчит ненамного, потому что большие боссы наверняка от тебя после такого прокола отрекутся и станут уверять, что впервые видят. А сами позаботятся, чтобы ты в камере самоубийством ненароком покончил... Ты, Лукич, в данной ситуации – классический к р а й н и й. Конченый человек. А вот насчет меня – еще бабушка надвое сказала. Есть огромный шанс, что во всей этой шпионской шумихе мне удастся грамотно обойти подводные камни. Я-то буду весь в белом – геройски скрутил чертова шпиона, потрясавшего м н и м ы м компроматом... Вы, кстати, Муслима, я подозреваю, так и не убрали? Зря. Он немало интересного расскажет, как и Катенька Кудинова, которая тоже получит возможность объявить компромат на себя ф а л ь ш и в ы м. Нету никакого компрометирующего видео, что на меня, что на нее. Это все шпионские ухищрения, монтаж, компьютерная обработка, фальшак... Сам прекрасно знаешь, как работает огромная бюрократическая махина. Когда шпионское дело закрутится, его уже не остановишь. И самый надежный способ, повторяю, не вытаскивать тебя из дерьма, подвергаясь опасности засветиться, а тихонечко пристукнуть в камере. И концы в воду... Но официальных лиц я вызову чуточку погодя. А до того мои ребятки с тобой немного поработают – эффективнейшими методами, не оставляющими следов, но язык развязывающими моментально. Чтобы кое-что из тебя выкачать исключительно для моего личного употребления. Глядишь, и пригодится. Люди в наше время приучены делать деньги решительно на всем...

Мазур выпрямился, присел в кресло, развернул его так, чтобы видеть поскучневшего Лукича. Распечатал бутылку французской минералки, налил себе стаканчик, с удовольствием выпил и осведомился:

– Водички дать? А то что-то ты позеленел и глазки закатываешь... Ну, хочешь водички? Я Женевскую конвенцию соблюдаю свято, даже в отношении...

В кармане у него мелодичной трелью залился мобильник.

Глава восьмая
Как джентльмен джентльмену

На экране обозначилось, что номер скрыт. Мазур, не медля, нажал соответствующую клавишу.

– Кирилл Степанович? – раздался мужской, совершенно спокойный, уверенный голос.

– Я самый, – сказал Мазур.

– Насколько я понимаю, вы уже закончили развлекаться с тамошними бедолагами, имевшими несчастье вас крупно недооценить?

– Честно говоря, не совсем, – сказал Мазур.

– Собираетесь претворять в жизнь то, что пообещали Лукичу?

– Почему бы и нет? – сказал Мазур. – В этом есть смысл, не столь уж утопическая затея...

– Я бы вас убедительно попросил этого не делать, Кирилл Степанович. Во-первых, я принял определенные меры, и люди снаружи вполне в состоянии блокировать в а ш и х людей. Во-вторых, мне думается, что мы все же смогли бы договориться...

– Что-то в этом есть, – сказал Мазур, чуточку подумав. – По крайней мере, ваш лексикон и стиль общения в лучшую сторону отличаются от присущих Василию Лукичу, который сейчас лежит и грозно вращает глазами...

– Представляю себе. Так что же, поговорим спокойно?

– Вы, я так понимаю, снаружи?

– Не совсем. Я, собственно, за той дверью, которую вы так и не смогли открыть, изучая помещение. Сейчас я ее открою и войду, совершенно один...

– Вот этот нюанс меня как раз не беспокоит, – сказал Мазур. – Есть некоторый опыт общения и с целыми группами...

Послышался смешок:

– Вот это меня в вас крайне привлекает... встречайте, я иду.

Мазур не спеша вышел в коридор. Как раз в тот момент, когда дверь неспешно отворилась и вошел человек лет на десять постарше Мазура, безукоризненно одетый, осанистый, по советским меркам тянувший даже не на первого секретаря обкома – гораздо выше. Положительно, персона была совершенно иного полета, нежели спутанный Лукич (именно «полета», а не вульгарного «пошиба»). Тем более что в руке у незнакомца Мазур усмотрел телефончик «Верту», стоивший не менее тридцати тысяч баксов, – игрушка опять-таки недостижимая для Лукича, какую бы жирную зарплату ему ни платили. Вот так оно будет лучше, подумал Мазур. Настоящая п е р с о н а пожаловала...

Мимоходом заглянув в комнату, где томились связанные качки вкупе со сволочной бабой Надей, незнакомец хмыкнул без малейшей озабоченности на лице, скорее весело, подошел к Мазуру и протянул руку:

– Меня зовут Михаил Петрович. Фамилия вам ничего не скажет, хотя у меня нет причин ее скрывать, и, если желаете...

– Всему свое время, – сказал Мазур.

– Пройдемте в кабинет? – войдя в приемную, Михаил Петрович с жалостью покосился на секретаршу, откровенно страдавшую: – Вы даже с бедной девочкой решили поступить, как со всеми, не делая исключений?

– В подобной ситуации и в подобном помещении исключений ни для кого делать нельзя, – сказал Мазур, – поскольку такая вот милая девочка может запросто шарахнуть в спину из чего-нибудь огнестрельного...

– Логично. Уважаю здоровый педантизм... Пойдемте? – оказавшись в кабинете, Михаил Петрович сразу прошел к спутанному хозяину и, вежливо с ним раскланявшись, произнес: – Должен отметить, милейший Василий Лукич, что я восхищен вашими профессиональными качествами, которые вы столь блестяще продемонстрировали...

На лице Лукича изобразилось страдание, вполне искреннее, – но Мазуру нисколечко не было его жалко.

– Пойдемте в машину?

Мазур вышел следом за ним в ту дверь и оказался в коротком коридоре, где в выжидательных позах стояла парочка милых молодых людей при галстуках и подмышечых кобурах – последнее Мазур моментально просек тренированным глазом.

– Максим, распутайте этих... – небрежно распорядился Михаил Петрович, слегка поведя подбородком, – а мы с Кириллом Степановичем немного прокатимся...

На улице дожидался даже не «роллс-ройс» – огромный черный «майбах», что Мазур не мог не оценить. Они уселись на заднее сиденье, чудо германского автопрома бесшумно поплыло со двора, и следом, Мазур отметил машинально, двинулся черный джип.

– Вы, должно быть, несколько разозлены после тех... гм, мер убеждения, которые к вам были применены?

– Мягко сказано, – сказал Мазур.

– Это, конечно, не назовешь джентльменской игрой, – кивнул Михаил Петрович. – Но вы же умный человек, Кирилл Степанович, и, быть может, согласитесь со мной: все, что произошло, стало возможным исключительно из-за того, что вы занялись неким... приработком. О, я вовсе не осуждаю вас за стремление подзаработать – вы в какой-то степени восстанавливали справедливость... Я о другом. Неимоверно труднее было бы д о с т а т ь вас, продолжай вы официальную службу на благо России – без другой, потаенной жизни. А занявшись вашими нынешними делами, вы, нравится вам это или нет, оказались в и н о м пространстве, где действуют другие, простите за вульгарность, понятия...

– Понимаю.

– Ну что ж, кажется, вы вполне искренне это говорите...

– Меня, собственно, злит не само давление, – сказал Мазур, – а то, что в качестве инструмента вы выбрали вульгарного Лукича. Я не страдаю манией величия, но все же, смею думать, заслуживаю в качестве делового партнера кого-то повыше рангом...

– Вы совершенно правы, – безмятежно сказал Михаил Петрович. – Надеюсь, я вас устраиваю?

– Вполне, – сказал Мазур. И тут же поторопился добавить: – Но это еще не значит, что я принимаю ваши предложения...

– Ну разумеется, разумеется! Что до Лукича, а также других с о б ы т и й... Видите ли, теперь можно признаться откровенно: я хотел устроить несколько тестов. Проверить вас, так сказать, в полевых условиях. Вашу реакцию на определенные внешние раздражители, ваши поступки, ответные ходы... Согласитесь, вполне разумное желание для человека, который намеревается выплатить вам, если все пройдет гладко, г р о м а д н о е вознаграждение. Должен сказать, ваше поведение – выше всяких похвал. Между тем – теперь можно признаться – все, кто находился в офисе Василия Лукича, конечно, кроме секретарши, были заранее проинструктированы, что могут столкнуться с вашей... э-э, резкой реакцией. И тем не менее вы их всех спеленали. Почему?

– Инструкции инструкциями, а человеческая психология – вещь специфическая, – сказал Мазур. – В подсознании у них было забито совсем другое. Лукича развратила многолетняя служба в советской ГБ, он себя подсознательно считал неприкосновенной персоной, которую никто не рискнет и пальцем тронуть. А его мальчики... Им, судя по всему, казалось, что для меня одного их слишком много. Обычные охраннички без боевого опыта...

– Прекрасно. Я в вас не ошибся... Один из моих консультантов предсказывал именно такой финал событий – с той же мотивировкой, что и вы...

– Очень уж хорошо меня научили воевать, – сказал Мазур.

– И отлично. Потому что именно это умение нам и нужно.

– Кому это – нам?

– Ну, Кирилл Степанович... Серьезным людям. Очень серьезным. Находящимся на той ступеньке общественной лестницы, где вульгарные термины вроде «мафии», «криминала» и прочего просто-напросто неуместны. Слово «олигарх», кстати, я тоже терпеть не могу – во-первых, оно не вполне отвечает тому содержанию, что вкладывают в него за рубежом, а во-вторых, в последнее время, в свете известных событий, весьма неприглядный оттенок приобрело. А посему не будем жонглировать терминами. Считайте нас Очень Серьезными Людьми – и это будет полностью соответствовать истине... Возьмите, это ваше.

Он положил на колени Мазуру коричневую кожаную папку, не особенно и большую, довольно легкую. Мазур взял двумя пальцами черную узенькую застежку, потянул. Внутри в два ряда, в два слоя лежали аккуратные пачки стодолларовых бумажек. Двадцать штук.

– Двести тысяч, – сказал Михаил Петрович. – Это не аванс. Это, можно сказать, подъемные – помните, был такой советский термин? – а можно сказать, компенсация морального вреда, причиненного нашими усилиями. Это в полном смысле слова в а ш и деньги. Вы можете отказаться от моего предложения, выйти из машины и преспокойно удалиться с деньгами под мышкой. Никто никогда не причинит вам никакого вреда, все старое будет забыто. И живите в свое удовольствие, продолжайте потрошить неисправных должников... – Михаил Петрович цепко взглянул на Мазура и стал из улыбчивого очень серьезным: – Но разве это занятие для человека вашего полета? Вы ведь, по нынешним меркам, зарабатываете этой, с позволения сказать, халтуркой сущие копейки. И, коли уж вы решились встать на нынешний путь, вас до конца дней будет грызть сожаление об упущенной возможности без особых хлопот и не столь уж серьезного риска заработать несколько м и л л и о н о в долларов.

– Несколько – это сколько?

– Я сейчас не могу ответить точно, – сказал Михаил Петрович. – Потому что вас, собственно говоря, ждет не вознаграждение, а п р о ц е н т от некоей сделки, ее конечная сумма пока что неизвестна, а следовательно, невозможно вычислить и ваш процент. Одно могу сказать с уверенностью: «несколько» – это, безусловно, больше одного миллиона. Но меньше десяти, предупреждаю сразу. Между одним и десятью – заранее можно сказать, уж, безусловно, больше одного-двух...

– Хотите сказать, такие деньжищи можно заработать без «особых хлопот и не столь уж серьезного риска»?

– Ну конечно, будут и хлопоты, и риск. Но они не достигнут того пика, какого достигали во времена иных ваших зарубежных операций...

– Что вы о них знаете...

– Кое-что. Не все, но кое-что. Об а н а-л о г и ч н ы х, по крайней мере, я осведомлен. Знаю достаточно, чтобы ориентироваться в вопросе.

– Вам что, переворот нужно устроить где-нибудь на Крокодиловых островах?

– А вы способны, Кирилл Степанович?

– Не сочтите за похвальбу...

– Не сочту. Ни в коем случае не сочту. Я прекрасно понимаю, с кем имею дело. Великолепная боевая машина, со всем тщанием созданная рухнувшей империей...

– Хорошая формулировка, – сказал Мазур. – А главное, истине, в общем, соответствует... Пожалуй, я бы смог устроить переворот где-нибудь в Африке, на экзотических островах... В этих регионах своя специфика, знаете ли. Сплошь и рядом для успеха путча достаточно во главе взвода головорезов захватить лидера, парочку ключевых объектов... В Европе, даже в большинстве стран Латинской Америки такое уже не проскакивает, но в тех регионах, о которых я говорю, – своя специфика... Я еще не одряхлел. Переворот устроить могу... и сорвать тоже. Особенно на островах вроде...

– Меня не интересуют острова, – мягко прервал Михаил Петрович. – Меня интересует прежде всего Африка.

– Приятно слышать, – сказал Мазур. – Есть места, где работать – одно удовольствие... Где именно вам нужно сбросить президента? За Египет, Зимбабве и уж тем более Ливию я бы не взялся...

– Вы шутите или начали рассуждать серьезно?

– Вполне серьезно, – сказал Мазур. – В тех странах, что я назвал, и еще нескольких, я бы не взялся устроить путч даже при названном вами гонораре... и ваших нешуточных возможностях.

– Ничего страшного. Эти страны нас как раз не интересуют.

– А какая интересует?

Михаил Петрович смотрел на него грустно, цепко, проникновенно:

– Кирилл Степанович, разговор подошел к той точке, когда следует определиться. Либо вы берете папку, выходите из машины, и мы – честное слово! – начисто забываем о вашем существовании, либо разговор пойдет конкретный и назад вам пути уже не будет. Еще несколько фраз с конкретикой – и вы уже не сможете пойти на попятный...

– А вы – змей-искуситель... – сказал Мазур, усмехаясь.

С той же усмешечкой Михаил Петрович спросил:

– А вы имеете что-либо против выбранной м н о ю тактики?

– Я и говорю – змий... – сказал Мазур. – С примитивами вроде вашего Лукича гораздо проще: столкнувшись с грубым давлением, начинаешь злиться и умело бить морды. А вы... вы меня задели за живое, признаюсь. Вы меня п о м а н и л и...

– Не миражом, заметьте, не призраком!

– Верю, – сказал Мазур. – Это-то и есть самое печальное. В самом деле, я себе потом по гроб жизни не прощу... Два-три миллиона...