Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

Повисла пауза. А Кривицкий, наслаждаясь произведенным эффектом, напротив, свою тарелку к себе пододвинул, вооружился ножом с вилкой и взялся за мясо, будто не ел неделю.

– Ну что вы застыли, аки в немой сцене, други мои? – наконец спросил он с набитым ртом. – Не ждали, что проговорюсь, что проколюсь на такой мелочи?

Он сам налил себе вина, выпил залпом почти до дна и сказал вдруг жестко:

– Не дождетесь. Просто надоел этот ваш идиотский спектакль. Шашлыки, свидетели, вино, обвинения… Поначалу интересно даже было, а потом надоело. Ну да, это я. Вы хотели признания? Пожалуйста: это я. Ну и что дальше? Убьете меня?

– Сука ты, Гена, – тихо сказал Больной. – Мы же были в одной команде…

– Сука, – согласился Крепыш и потянулся к блюду с зеленью. – Знаете старинный анекдот? Как-то одного человека попросили: «Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты! – в ответ на что Иуда радостно засмеялся».

Кривицкий хохотнул. Никто его не поддержал. Тогда он пожал плечами, в молчании доел шашлык, потом достал из стаканчика зубочистку и принялся преспокойно ковырять в зубах.

– Вот ты, Саша, весь из себя такой респектабельный и европейский, – сказал он. – Винцо попиваешь, правильные речи говоришь. О совести, о некрасивых поступках, о красивых поступках… А тебе напомнить расстрел в одной из московских бань в девяностом году? Это когда в VIP-апартаментах положили из автоматов одиннадцать человек. Шестерых посетителей бани, девочек по вызову, банщицу и массажистку. Причем никто не мог понять мотивов – кого и за что заказали, потому что там собрались на отдых люди невысокого полета, особо ни с кем не конфликтующие… Только очень немногие знали, что тогда и впрямь положили случайных людей. Что на тот вечер апартаменты заказал совсем другой человек, который за несколько часов до назначенного времени заказик-то свой и снял. И тем счастливчиком, лишь по чистой случайности избежавшим смерти, был твой тогдашний наиглавнейший конкурент, дорогой мой Александр Олегович, с которым ты бился за контрольный пакет акций одной нефтяной компании. Вот вместо него и погибло аж одиннадцать ни в чем не повинных человек. Правда, своего ты добился…

Кривицкий небрежно отбросил зубочистку в траву и закинул руки за голову.

– Этого расстрела вполне хватило, чтобы твой конкурент страшно напугался и пошел с тобой на мировую. Конечно, никто никогда и ничего не докажет, но мы-то с тобой знаем, как оно было. Я уже не говорю о банкротствах предприятий, когда твои орелики-рейдеры с твоего благословения в выборе средств не церемонились…

– Это называется бездоказательная клевета, – снисходительно улыбнулся Малышевский.

– Ай да брось ты! – Кривицкий махнул рукой. – Не перед присяжными выступаем, как вы сами мне тут весь день талдычите. Не буду я тебе ничего доказывать, больно надо… И ты, Ваня, – он повернулся к Больному, – тоже, конечно, весь в шоколаде, да? А это не ты ли, Иван Сергеевич, одно время расчищал себе путь, организуя накаты силовиков на твоих конкурентов? Если мне не изменяет память, с тебя в Москве и началась это волна наездов друг на друга всевозможных структур – от налоговиков до прокурорских. С твоей помощью немало народу пересажали и разорили. Иногда это имело печальные и даже, не побоюсь громких слов, – трагические последствия. Например, самоубийство Губерниева…

– Много чего было, Гена, никто и не спорит, – пожал плечами Грузин. – Только ведь – «было». Ты же русский язык лучше меня знаешь, должен понимать, что такое глагол прошедшего времени. Все в прошедшем, Гена-генацвале! Начальный этап накопления капитала… На этом этапе кто работает в белых перчатках, тот не выживает. Потому незамаравшихся нет. Только сейчас другие времена, и правила другие. А ты эти правила нарушил.

– Болтовня, Каха, демагогия. На самом деле, это вопрос цены, и не более. Как говорил классик экономических отношений Карл Маркс, за двести процентов прибыли капиталист пожертвует своей матерью. А Маркс как никто другой глубоко разбирался в теме. Ты бы тоже пошел на что угодно, замаячь перед тобой хотя бы те самые двести процентов. А если больше… В общем, мне надоел этот разговор. Давайте говорить о деле.

– О каком деле? – в недоумении вскинул брови Малышевский.

– Зачем вы меня сюда приволокли? Чего хотите? Только не надо втюхивать, что хотите меня убить… Не скрою, сперва я чуть в штаны не наложил. Но у меня было время все взвесить и просчитать. Ну не стали бы засвечивать меня перед посторонними, если бы собирались тупо мочкануть. Хотите сказать, что это не посторонние, а ваши верные люди, которые никогда вас не продадут? Не смешно.. Вы прекрасно знаете, что люди верны лишь до тех пор, пока им не предложат больше, чем даете вы. К тому же, и это важнее всего, вам невыгоден мой уход. Стоит ли напоминать тебе, Каха, с чьими банками работают твои грузинские структуры и кто проводит офшорные операции, при помощи которых грузинская экономика бесспорно и неуклонно развивается… хотя бы в лице одного ее представителя. И уже не с тобой ли, Сан-Олегыч, мы подписали договор о намерениях по финансированию твоего проекта биотоплива? Это – во-первых. Есть и во-вторых. Во-вторых, вам в любом случае не удастся надежно спрятать все концы. Если я вдруг исчезну, тень подозрения в любом случае падет и на вас. Сейчас я имею в виду Бориса Абрамовича с его подозрительностью, о которой вы прекрасно осведомлены. Все это неизбежно ухудшит ваши отношения с Борисом Абрамовичем, а раз так, то и с зарубежными партнерами, для которых Березовский – фигура более авторитетная, чем вы оба вместе взятые. К тому же слушок о вас и о нехороших странностях пойдет кругами по воде, пострадает ваша репутация, а вы ведь оба стремитесь войти на равных в европейскую деловую элиту. А с такими пятнами на мундирах вы войдете только не скажу куда… Ну что, кажется, я привел достаточно аргументов, чтобы прийти к выводу: я вам нужен живой. Отсюда вытекает вопрос – так зачем же вы приволокли меня сюда?

– Ты очень умный, да! – сказал Грузин, вставая из-за стола и подходя к Кривицкому. – А если Березовский дал добро на твое устранение, а?

– Врешь. Блефуешь. Как с Говоровым.

– Да ну?! – воскликнул Грузин. – Ты ж за его спиной чуть было не поссорил его – и Малышевского! Думаешь, он тебя за такое по головке должен погладить?!

И неожиданно ударил Крепыша в лицо. Удар был проведен неумело, но внушительный вес грузина сыграл свою роль.

Кривицкий повалился в траву вместе со стулом, Каха Георгиевич навис над ним. Спросил сквозь зубы:

– А если все же твое списание одобрено? Подумал об этом?

– Не может быть, – быстро проговорил Крепыш, не делая попыток подняться, и сплюнул. Слюна была красной. – На меня слишком много всего завязано. Даже в наших с вами отношениях. А для Бориса я незаменим.

– Это ты так думаешь, – презрительно сказал Больной. – Дурилка…

– А если Борис Абрамович согласился понести некоторые убытки? – Малышевский тоже встал, подошел к Грузину, склонился над Кривицким, заложив руки за спину. – После долгих консультаций с нами? И мы тоже согласились понести некоторые убытки. А после вместе с Березовским договорились, как те убытки минимизировать. Остальных в расчет можно не принимать, потому как остальные никогда не узнают, куда ты вдруг подевался, и никогда не свяжут нас с твоим исчезновением.

Малышевский запустил руку назад, под рубашку (мелькнула рыжеватая кобура) достал блеснувший на солнце браунинг (Мазур с Тимошем рефлекторно напряглись), и направил ствол на Кривицкого.

– Что глазенками лупаешь? – спросил Грузин, с осуждением глядя на Крепыша. – Думаешь, шутки продолжаются?

– Тебя, Гена, – следует заметить, что Малышевский держал пистолет весьма умело, – наверное, расслабило и успокоило то, что мы с тобой так долго лясы точили. Подробно все излагали, в красках расписывали, беседовали, как с человеком. Вместо того, чтобы сразу пристрелить, как суку. Просто, Геночка, мы не хотели уж совсем скатываться к началу девяностых. Мы, как ты верно заметил, хотим войти в Европу, стать своими, фраки со смокингами носим, а не спортивные костюмы и не малиновые пинжаки. Поэтому и устроили тебе пикничок, а не разборку – без паяльников и утюгов обошлись. Правда, и без адвокатов с присяжными заседателями… Ну да ладно, толку от них для тебя все равно бы немного было, перед нами они бы тебя не оправдали. Ведь в душе мы все-таки азиаты, такими и умрем. А ты умрешь первым из нас.

– Это, кажется, называется на понт брать? – Кривицкий сел, провел рукой по губам, посмотрел на окровавленную ладонь и вытер ее о траву.

– Ты так думаешь? – спросил Малышевский. И выстрелил.

Пуля вошла в землю рядом с Кривицким.

– Ну что, кто-то услышит, да?! – вдруг закричал Александр Олегович. – Прибежит спасать? Хрена-с-два! Знаешь, сколько отсюда до ближайшего жилья?.. Мне мараться не по чину, Гена, – я душеньку отвел, и хватит. А тебя завалит он.

Малышевский, не глядя, протянул браунинг Стробачу.

– На, кончай с этой падалью.

Стробач с невозмутимым видом вышел из-за стола, принял пистолет, левой рукой прижал Кривицкого к земле, вдавил ствол в горло. Крепыш заерзал по траве, мыча что-то невразумительное, пытаясь вырваться и уползти в сторону…

– Ну что? – Грузин повернулся к Малышевскому. – Я, пожалуй, доволен.

– Пожалуй, я тоже, – сказал Больной. – Хоть он и гнида порядочная.

Малышевский присел на корточки рядом с Кривицким, отвел руку Стробача. Сказал проникновенно:

– В девятнадцатом веке нечто подобное называли гражданской казнью, Гена. Только тогда над головой ломали шпагу и лишали дворянских привилегий. Тоже, думается, было малоприятно… Не ссы, убивать тебя никто не собирается. Это был бы слишком простой выход. А вот подрастрясти, прости, придется. Ну-ка вставай, тварь.

Кривицкий поднимался с трудом, растирая горло. Но все-таки встал. Отряхнул брюки. Поднял стул, тяжело уселся на него. Салфеткой промакнул разбитые губы. Пригладил волосы. И снова превратился в олигарха. Сломленного, проигравшего, потрепанного – но все еще Хозяина…

– И что дальше? – хмуро спросил.

– Это тебе, Гена, за то, что ты играл нашими жизнями, словно картами, – нравоучительным тоном сказал Малышевский и тоже сел на свое место. – Доверил их каким-то ублюдкам… Тьфу, даже противно. Мог бы и похитрее что-нибудь придумать… А теперь, Гена, ты должен ответить за то, что нанес прямые и косвенные убытки нашему делу. Так уж устроена жизнь: виноват – отвечай. И даже если ты с этим тезисом в корне не согласен, отвечать все равно придется. Тут у тебя, правда, есть выбор. Путь первый: мы можем вынести всю грязь на суд, так сказать, олигархической общественности. Ясное дело, что привлечь к настоящему суду тебя не удастся, даже и пытаться не стоит. В газетах засветить твои подвиги получится, конечно… только зачем, спрашивается? Не народное это дело, а сугубо, можно сказать, семейное. И в семье тебя после этого крепко разлюбят. Конечно, жирный крест на твоей деловой репутации эта история не поставит, мы не такие уж наивные, чтобы такое предполагать. Но пятно на твоем мундире появится несмываемое. Грехи нашей деловой молодости мы по взаимному уговору друг другу списали… но грехи дня сегодняшнего никто отпускать тебе не станет. Трудненько отныне тебе будет о чем-то с людьми договариваться. А самый главный урон тебя ждет, понятно, со стороны твоих зарубежных партнеров, настоящих и будущих. Вот кто уж точно расхочет иметь с тобой всякие дела, много важных и нужных дверей перед тобой закроется. Не из-за боязни, что ты и их подведешь под монастырь, и уж тем более не из-за своих высоких принципов, а из-за того, что знакомство с тобой отныне будет пятнать и их, и перед ними тоже могут закрыться многие двери. А потерять дружбу зарубежных партнеров для тебя деловой смерти подобно, правда? И твой Борис Абрамович тоже тебе никогда не простит, что ты и его краем замарал…

– А второй путь? – угрюмо спросил Кривицкий.

– А второй путь, Гена, проще и спокойней, – сказал Больной. – Ты соглашаешься иметь дело только с нами – естественно, чем-то поступившись за наше молчание… сам понимаешь, чем ты можешь быть нам интересен. Процентами, долями, лоббированием интересов… впрочем, обо всем мы поговорим подробно чуть позже. Поговорим в самом что ни на есть цивилизованном ключе, без мордобоя и стрельбы.

– И я должен буду поверить вам на слово? – спросил Кривицкий, глядя в сторону.

– Молодец! – Грузин хлопнул Крепыша по плечу. – Торговаться начал. Значит, уже все про себя решил. А взаимные гарантии мы сейчас обговорим. Сам знаешь, ты же деловой же человек, – главное начать переговоры, а там уж как-нибудь придем к взаимному согласию.

Он шумно втянул носом воздух.

– Мясо подгорает! Самое время. Кирилл Степанович, Тимош Васильевич, наливайте.

– Вы тоже члены пула, – повернулся к напарникам Малышевский. – Я бы так сказал, пула посвященных. Больших процентов не обещаю, но на свою долю право имеете.

«Вот и все», – понял Мазур, когда на следующее утро они со Стробачем покинули домик Малышевского и теперь катили в сторону Киева. Дело сделано – но ни радости, ни удовлетворения он отчего-то не испытывал. Просто закончилась тягомотная и напрочь неувлекательная работа. Единственное, что показалось ему забавным во всей этой истории – ее финал. Мазур готов был спорить на что угодно, что Кривицкого олигархи тупо приговорят к «вышке», и даже всерьез подозревал, что палачами назначат его со Стробачом. Иначе зачем-то их позвали на судилище?..

Но – век живи, век учись. Царьки оказались людьми насквозь прагматичными и деловыми. Зачем убивать курочку, которая может принести им много золотых яиц?..

– О, неплохо для кого-то утро началось! – сказал Стробач.

Мазур отвлекся от невеселых мыслей и глянул вперед.

Вид аварии неприятен каждому водителю, как бы уверенно он не чувствовал себя за рулем и какой бы крутизны транспортным средством не управлял. Потому как в голову невольно просачивается нехитрая мыслишка: сегодня – он, а завтра на его месте могу быть я. И тут не отшутишься словами из незабвенной комедии: «напьешься – будешь». Ты можешь не пить с детства и ездить строжайшим образом, до последней буковки и закорюки соблюдая ПДД, а все равно ни от чего не застрахован, слишком много дураков с водительскими правами гоняют по асфальтовым путям-дорогам, а от них, зачастую, не спасешься никаким виртуозным шоферским мастерством…

Ну, кто ездит – тот понимает.

Как раз такие дураки с правами сейчас почти полностью перегородили проезжую часть в месте съезда с шоссе на проселочную дорогу. Картина ДТП была ясна Мазуру и без рассказов очевидцев.

Ехавший со стороны города мини-вэн вознамерился пересечь встречку и свернуть по одному ему известной надобности на проселок. Отчего-то его водилу не смутил вид мчавшейся по встречной полосе «девятки». Видимо, нисколько не сомневался, что жигуль его пропустит. Или он сам успеет проскочить. Водителя же «девятки», думается, эдакая наглость привела в бешеную ярость. С каким-нибудь: «А вот хрен тебе, сука!» – на устах, отчаянно давя на гудок и не снижая скорости, он пер вперед. В последний момент здравый смысл вернулся к обоим, они попытались уйти от столкновения, но не хватило каких-то сантиметров – и жигуль все же, пусть и краем, но зацепил микроавтобус.

В общем-то, относительно легко отделались, могло быть и хуже. У «девятки» разбита фара, снесены бампер, смято крыло и наверняка левая передняя стойка поехала, у вэна – вмята боковая дверь и в гармошку сплющено заднее крыло. Оба шумахера остались живы и практически невредимы, у одного из шоферюг разбита губа, и лоб неумело перевязан бинтом из аптечки, самую малость пропитавшимся кровью. Шумахеры, понятное дело, напрыгивают друг на друга, размахивая руками и что-то там выкрикивая. Ну, в общем-то, нетрудно вообразить, даже с поправкой на украинскую специфику, обороты речи, которыми они обмениваются.

На место происшествия уже прибыли даишники. Один из них что-то сосредоточенно пишет, положив папку на капот пострадавших «жигулей». Другой прохаживается возле даишной машины – обыкновенного «форда» без опознавательной раскраски и надписей, но зато с мигалкой на крыше.

– Доездились, соколики, – произнес Стробач.

Места на дороге оставалось ровно столько, чтобы обогнуть мини-вэн и даишный «форд». Пришлось сбросить скорость и километрах на десяти огибать всю эту машинерию.

Даишник, что околачивался возле «форда», вдруг замахал жезлом и перекрыл собой дорогу. Ну что ему еще надо?

Мазур затормозил и опустил стекло.

– В чем дело, командир?

– Та всэ добрэ! – с непонятной радостью произнес даишник, просунул в окно сжатую в кулак руку и чуть разжал пальцы. – Спизнав?

Еще бы не узнать. Граната «Ф-1» с выдернутой чекой, запальный рычаг прижат к корпусы побелевшими от напряжения пальцами. Если он разожмет пальцы, и граната упадет на пол машины… Разлет осколков достигает двух сотен метров… Впрочем, когда взорвется в салоне, для сидящих внутри будет все равно, какой там разлет. Хватит и метрового.

– И что дальше? – Мазур говорил спокойно, хотя все внутри звенело от напряжения.

Мозг, как и всегда в подобных случаях, работавший на предельных оборотах, лихорадочно просчитывал варианты, но не находил ни одного подходящего. Вдарить по газам, попытаться отобрать игрушку? Успеет выпустить гранату, что ему стоит разжать ладонь, дура закатится по сиденье – ни за что не успеть вытащить и отбросить…

– Сперва положи руки на руль, – сказал «даишник» (в том, что он подставной, Мазур уже не сомневался). – Вот так. Молодец. Теперь сиди и не дрыгайся. А ты, который сзади, открой правую дверцу. Живо!

Возле задней правой дверцы уже топтался бросивший писать свои липовые протоколы второй «даишник». Однако Стробач почему-то не спешил открывать. Он наклонился, опираясь на колено Мазура, к противоположному окну, не теряя самообладания преспокойно спросил:

– А она у тебя не учебная часом, а, хлопче? Купил по дешевке и пошел на тракт працювать, гроши зарабатывать… Слыхал я про такие разводки на дорогах.

Мазур понимал, что Стробач сейчас щупает хлопцев. Сам по себе его блеф вряд ли может к чему-то привести, но позволит посмотреть на их реакции, а понимающему человеку это многое может дать.

– Мне не наказывали сторого-настрого брать вас живыми, – невозмутимо и даже чуть с ленцой произнес «даишник». – Признаюсь, мне одинаково отслюнят грошей за вас живых или за ваши кишки, размазанные по салону. Так что даю вам пять секунд, больше никак, даже при всей своей щедрости души – вдруг поедет кто, насквозь нежелательный. Да и рука устает, я ж не Шварц какой. Так что быстренько выбирайте. Ежели охота навечно упокоиться в железном гробу на колесиках, так пожалуйста, дело хозяйское…

Пока этот с гранатой разглагольствовал, Мазур бросил взгляд в сторону участников «аварии». Спектакль уже закончился, поскольку отпала надобность валять дурака, и участники комедии, шумахеры хреновы, уже не лаялись меж собой, а разошлись в стороны и внимательно контролировали дорогу в обоих направлениях.

– Открой ему, – не оборачиваясь, сказал Мазур. – Пока у них все козыри.

Стробач, бормоча ругательства, как и общенациональные, так и сугубо украинские, открыл дверцу. Второй скомандовал Стробачу:

– Не выходи, просто повернись ко мне спиной, руки за спину и выстави в проход.

Медленно и с неохотой, но Стробач подчинился. «Даишник» номер два, который без гранаты, проворно защелкнул на запястьях Тимоша наручники. Потом открыл заднюю дверцу, полез в салон, предварительно достав «глок» из кобуры, и приказал Мазуру:

– Ну а теперь ты. Повернись и давай сюда грабли.

Что можно извлечь из того, что второй оказался внутри машины?

Да ничего.

В руке у него ствол, липовый «дай» его применит, не раздумывая. Правда, Мазур вполне может и не дать применить, кое-чему учен… Да вот только номер первый, есть такое подозрение, вряд ли страдает избытком гуманизма и вряд ли он не бросит гранату только из-за того, что в зоне поражения находится его напарник.

В общем, за считанные секунды Мазур прокрутил в уме расклады и пришел к выводу, что время акции еще не пришло. Тем более убивать их не собираются, значит, будет еще шанс, и, даст бог, и не один.

– Вот так, – с заметным облегчением произнес второй, защелкнув браслеты теперь уже на Мазуре, и с кряхтеньем выполз из автомобиля наружу. – Теперь оба выходим и к автобусу. Пошли, живо!

Первый «даишник» вполне ожидаемо убрал руку с гранатой из салона и вставил чеку обратно. Спрятал в карман, зато достал точно такой же «глок», что и у напарника.

Один из шумахеров тем временем распахнул задние дверцы микроавтобуса.

– Живо, живо, запрыгиваем, шевелитесь! – подгонял второй «гаишник». – А то продырявим конечности и закинем, как кули с картошкой…

Мазур и Стробач забрались внутрь фургона. Там на откинутых лавках валялись какие-то тряпки, а на полу у самых дверей лежали катушки со скотчем. Скотч незамедлительно пустил в дело запрыгнувший следом один из «даишников». «Даишники», надо отдать им должное, бдительности не ослабляли ни на грамм. Пока один обматывал скотчем ноги Стробачу и Мазуру, другой грамотно напарника страховал. Наверняка служили в серьезных войсках… Поэтому Мазур, прокрутив в мозгу возможную кадриль ногами на ограниченном пространстве, все же отказался от этой затеи – очень уж рискованно, второй обязательно успеет шмальнуть пару раз. Едва ноги пленников оказались накрепко прихвачены липкой лентой, второй «дай» тоже запрыгнул в машину, бросив тому из шумахеров, что готовился закрывать дверцы:

– Наведи все тут до ладу.

Все, дверцы захлопнулись.

«Лопухнулся ты, приятель, – мысленно обругал себя Мазур. – Правда, следует признать, что постановку эти Станиславские выстроили прямо-таки мхатовскую…» Ради них поставили целый спектакль с ДТП, расстарались, суки, стало быть, относятся с уважением.

Только вот ни хрена это отчего-то не радовало Мазура. Пожалуй, много радостнее было бы, если в их принимали за полных идиотов и попытались купить на какую-нибудь туфту… Но кто же это такие? На спецслужбы ни с какого бока не похоже, хотя работают явно профессионалы. Пока что не единой зацепки…

Тем временем фальшивые даишники деловито натянули пленникам на головы заранее приготовленные глухие черные мешки. Тряпка оказалось пыльной и слегка припахивала химией – точь-в-точь такой же запашок издают вещи, полученные из химчисток.

– А це навищо?! – возмущенно воскликнул Стробач.

– Не рыпайся! – заорал «даишник».

Последовал хлесткий удар. Мазур услышал короткое «ох» Стробача… Судя по всему, ему чувствительно досталось по ребрам. Раз Тимош сам выбрал себе роль буйного, Мазур решил изображать смирного. Пусть больше внимания уделяют пленнику беспокойному и поменьше держат взглядом неподвижного. Потом можно будет еще подпустить актерского мастерства, поизображав сломленность и полную покорность судьбе. Поскулить пожалобней, опустить плечи, ручками подрожать…

Тронулись.

– Эй, слышь, на палубе! – подал голос оклемавшийся Стробач. – Ты там говорил про обещанные за нас деньги. Давай, что ли, поговорим как деловые люди? Сколько вам там пообещали? Может, договоримся к обоюдному согласию сторон…

– Это правда, – поддержал Мазур, подпустив в голос испуга. – Мы работаем в крупной корпорации, за нас заплатят хорошие деньги…

– А чего ж не спрашиваете, дядьки, кто вас так крепко невзлюбил, что заказал вас доставить спеленутыми, аки младенцы? Или совсем не любопытно? – судя по голосу, это был первый «даишник», тот, что просовывал в машину гранату.

– Все, поболтали и хватит, – раздался голос второго, явно не настроенного на веселый лад. – Кто еще вякнет – получит в хлебальник. Кстати, и тебя касается, корешок. Дело еще не сделано, а ты что-то больно развеселился.

Мазур решил не внять предупреждению:

– Но позвольте…

Его подбородок крепко сжали сильные пальцы.

– Последний раз предупреждаю по-доброму, потвора. Потом вышибу зубы к едреням рукоятью ствола. Понял?

Мазур торопливо кивнул.

– Ну вот так-то…

Дальше ехали молча. Машина шла по асфальту, ни на какие проселки не сворачивая – чувствовалось по ходу. Скорее всего, так по шоссе и летели, никаких остановок, малое число поворотов, редкие звуки пролетающих мимо машин. Несколько раз Мазура по инерции отклоняло то вправо, то влево – микроавтобус поворачивал. Эх, знай он окрестности, наверное, сообразил бы, в какую сторону везут, хотя бы примерно. Трудно сказать, пригодилось бы это или нет, но в его положении любая крупица информации полезна…

Ехали уже достаточно долго, за это время можно было добраться до Киева. Но, видимо, направлялись они все же в другую сторону. Киев был бы слышен – шум уличного движения в городе ни с чем другим не перепутаешь.

Ага, сбавили ход… Так, свернули с шоссе на другую дорогу, хоть и асфальтированную, но явно похуже, с выбоинами и неровностями, то-то и едут по ней со скоростенкой не более сорока. А это у нас что, никак собаки брешут? Какой-то поселок? А что, очень похоже… Остановились. Хлопнула дверца, наверняка это выбрался наружу водитель. Послышались голоса. Потом что-то протяжно заскрипело и донесся металлический лязг. Звучно бабахнула дверца – это водитель вновь забрался в кабину, и машина вновь тронулась. Судя по всем этим звукам, они добрались до места, им открыли ворота и машина въехала во двор. Так, остановились. Думается, уже окончательно. Ну так и есть – распахнулась боковая дверца.

– Приехали, – голос привезшего их шумахера дрожал от затаенной радости. Видимо, здорово отлегло у него, когда доставил опасный груз до места. – Вылазь.

«Даишники» волокли пленников по полу машины как мешки и сбросили вниз. И хотя Мазур сгруппировался перед падением, но все равно чувствительно ударился о землю. Впрочем, это все мелочи, как-нибудь перебедуем.

– Молодцы, – раздался новый, незнакомый голос. Мазур отметил, что у говорившего был кавказский акцент. – А колпаки-то зачем? Пусть смотрят, жалко, что ли. Все равно отсюда они уже никуда не уйдут.

Мазуру крайне не понравилось, как это было сказано. Без всякой свойственной кавказцам бравады, просто и скучно было сказано, так говорят о вещах насквозь обыденных, само собой разумеющихся. И еще этот акцент. Не просто кавказский, а что-то уже чересчур знакомое, совсем недавно слышанное…

– Это теперь уже ваши заботы, в колпаках их держать или без, – с нервным смешком сказал второй «гаишник». – Мы свое дело сделали. Все, сдал-принял, опись, протокол и чао, бомбина, сорри.

– Давай снимай с них тряпки, – приказал «даишнику» кавказец (именно приказал, причем сделал это довольно презрительно, будто обращался к рабу). – И ноги им освободи.

Сперва разрезали скотч на ногах, потом стянули порядком надоевшие мешки. Мазур зажмурился, чтобы дневной свет не ударил по сетчатке. Потом осторожно окрыл глаза. Вставая с земли, успел осмотреться.